xviii: открытые раны ночи

[я наслаиваю, бинт за бинтом,

на открытые раны ночи

эти свои слова

которыми ты окажешься

заморочен]

Он открывает глаза. Что-то не так. Том понимает это практически сразу же — ощущение лёгкости собственного тела граничит со смертью. Ноздри раздуваются в разные стороны, словно намереваясь впустить в себя все запахи незнакомой обстановки, поглотить её, как экзотический фрукт. Ничего. Ни мягкого поцелуя порыва ветра на щеке, ни холода, осами жалящего кожу. Наверное, так чувствуют себя космонавты, вываливаясь в чернильную бездну космоса. Пыль вселенной, застывшая в атмосфере и функционирующая только благодаря баллонам кислорода. Том мотает головой, будто ребёнок, в голову которого закрались дурные мысли. Оглядывает окружающую обстановку, осторожно ступая босыми ногами по сухому гравию. Хруста не раздаётся — лишь сплошная, вакуумная тишина, вознамерившаяся взять в свой кокон. Взгляд равнодушно скользит по каменным разрушающимся стенам, замотанным в густой плющ, словно броню. Он замечает мох, незнакомые ему яркие, дышащие жизнью растения, прорвавшиеся сквозь бетон. Машинально осознаёт, что рецепторы ничего не чувствуют. Цветы похожи на бутафорию. Реддл бездумно, подобно призраку, то ли идёт, то ли плывёт по коридорам, заглядывая в образовавшиеся ответвления. Спустя несколько минут Том приходит к выводу, что он, должно быть, на третьем этаже. А предыдущие невероятным образом пропустил: в полу недалеко от него расположена зияющая дыра, через которую он видит запутанный лабиринт из лестниц. В теле растекается патокой смутное узнавание: его ноги передвигались по этим лестницам, перепрыгивали через ступеньку, подгибались, страшась выпрыгнуть не на том этаже. Он уже был там. Перемещался между этажами с помощью этих старинных, увядающих конструкций. Тем временем в голове свербит понимание, что он чувствует себя слишком умиротворённым. Расслабленным. Сердце размеренным ритмом бьётся в корсете ребёр, дыхание спокойное, мысли походят на прозрачную ткань, слегка колышущуюся на ветру. Наверное, это сон. Понимание пронзает его раскалённой иглой. Я уже был здесь. Другой ночью, другим днём, в другом месте, но Том здесь был. Разглядывал эту сюрреалистичную, покалеченную и извращенную временем версию замка, что служит ему настоящим домом, и пытался проснуться, вытолкнуть пугающий образ из головы, похоронив в могиле вчерашнего дня. Но не просыпался, закованный в цепи собственного подсознания. В сознании гудит лишь последняя мысль, прежде чем утро выбрасывает его на поверхность. Надо найти комнату профессора Грейнджер. И вот Том снова здесь. Промелькает инстинктивное желание поёжиться, но тут же испаряется, как кольцо дыма, мгновенно унесённое ветром. Ему не холодно — ёжиться незачем. Ему даже не тревожно: отголоски эмоций, смешанных с беспокойными мыслями, объединяются в одну чёрную мутную кляксу, растекающуюся по периферии. Безмолвное эхо, запечатанное в одной из частей его черепа. Сейчас это не имеет над ним ровно никакой власти. Реддл не осознаёт, куда несут собственные ноги — он напоминает самому себе маленького робота, запрограммированного на определённые маршруты. В конце концов Том встречается взглядом со старой, слегка приоткрытой дверью, похожей на выползший реквизит из типичных маггловских сказок про жилища злых колдунов. Внутри нет окон, и всё же тьма такая, что хоть глаз выколи. Неужели в голове время в разных частях замка течёт по-другому? Иного объяснения густой, почти оживлённой ночи в комнате нет. С иной стороны, это же сон. Его игра с самим собой, маленькая головоломка, которую он самостоятельно соорудил. Тут ничто не подчиняется законам логики, но и правила узнать невозможно — Том словно занырнул в ранее неизведанную, неизученную часть самого себя, где повсюду расставлены капканы. Но зачем же он так поступил? Мысленно плюнув на эти бесполезные размышления, Реддл бесшумно открывает дверь ногой, заметив, что ручки уже, по всей видимости, давно нет. Вопреки его наивной догадке, дневной свет не просачивается в комнату, скорее наоборот — темнота становится гуще, массивнее, подобно вставшему на дыбы зверю. Том переступает порог. И Хогвартс за его спиной перестаёт существовать.

***

Лёгкость мгновенно испаряется. Она исчезает по щелчку пальца, как карета по мановению палочки феи-крёстной превращается в тыкву: сердце грохочет в груди так громко, что напоминает об оглушительном колоколе церкви. Это похоже на пробуждение после долгого, глубокого сна: вся чувствительность к нему возвращается, распадаясь на сотни крохотных частиц. Заставляет замереть на месте. Кровь стремительными потоками растекается по синюшным венам, бисеринки пота образуются на висках; волнистая прядь прилипает ко лбу, загораживая обзор. Руки леденеют, словно у мертвеца, и Том бессознательно пытается засунуть их в несуществующие карманы. Всё в порядке. Успокойся, это же твой сон. И поджидать его там может всё что угодно. Темнота помещения неожиданно напоминает ему приют. Где он, шаркая ногами по холодной плитке, в слепом страхе шёл в туалет после отбоя, лихорадочно бормоча молитвы себе под нос. В ту ночь он даже поцеловал деревянную иконку, стоящую на тумбочке у кровати, и вложил в этот поцелуй столько веры, сколько наскрёб из всей своей жизни. Её можно было зачёрпывать горстями и бросать в ночь, но, к сожалению, вне головы Тома ни то, ни то не являлось материальным. Тем не менее создавалась хлипкая, эфемерная иллюзия защищённости от всех заныканых по углам теней, смотрящих на него глазами его самых больших страхов. Худших воспоминаний. С него лился ужас горной рекой, без конца бурлящей и зараженной рассказами священника о Сатане. Майка тогда прилипла к спине, словно вторая кожа, трусы стали подозрительно мокрыми, мышцы искрились напряжением. Его трясло до невозможности, и даже ласковый лунный свет, облизывающий холодным шершавым языком щёки, не спасал — ему хотелось сжаться в маленькое человеческое нечто и замереть в пространстве. Свернуться комочком под одеялом, закусить заусенец на пальце и в трансе ожидать, когда же монстры растворятся в лучах рассвета. Но иногда собственные биологические потребности оказываются сильнее. Конечно, со временем боязнь прошла. Стала всего лишь несущественным отпечатком богатого воображения на его биографии. Монстры, образы которых любезно рисовал мозг, собрали все свои вещи и переехали в какой-нибудь другой приют, прихватив за собой ночь, самодовольно скалящую зубы. Приют стал просто приютом. Ночь — просто временем, когда солнце падало долькой апельсина за горизонт. Вот и всё. Но сейчас, стоя в этой комнате и ощущая, как горло сжимает горячий спазм, ему кажется, будто та тьма вернулась. Или, скорее пробудились его эмоции: забытые и запылившиеся в стопке других кошмаров памяти. Том пытается вглядеться в темноту — без толку. Он словно ослеп в одно мгновение. Или его похоронили заживо. Только в последнем есть твёрдая деревянная крышка и твоё дыхание, беспомощно о неё ударяющееся. Нет чувства, что с тобой кто-то ещё. А у Тома есть. Будто кто-то на него смотрит. Он хочет открыть рот, спросить слегка дрогнувшим голосом о том, кто здесь, но тело словно вросло в землю. Кажется, что ещё одно лишнее движение и Реддл просто-напросто провалится в пустоту. Угодит прямо в пасть монстра. В конце концов, это базовый инстинкст антилопы, заметившей хищника — застыть. Слух улавливает чей-то сиплый вздох. Ком застревает в горле камнем, не давая воздуху прохода. Внутри просыпается богом забытое детское желание зажмуриться до цветных пятен перед глазами, задержав дыхание. Пожалуйста, нет, нет, нет. — Кто здесь? — Ты. Реддл вздрагивает от мгновенного ответа. Скользкие ладони исходятся болью от судорожно впившихся в них ногтей. Нервы завязываются в крепкий узел внизу живота, заставляя все внутренности сжаться, пока единственный орган в грудине колотится с таким бешеным темпом, что язык прилипает безвольной жвачкой к нёбу. Том чувствуется себя на детской качеле, которая крутится без остановки. Постоянно увеличивает скорость, выстреливая в черепную коробку головокружением. Потому что он знает, кому принадлежит голос, прозвучавший в ответ. Ему самому. Он и есть монстр в этой комнате.

***

В кабинете Зельеварения сыро, прохладно и темно, на что безустанно жалуются девочки, поправляя прически. Должно быть, это единственный пункт взаимоотношений между Слизерином и Гриффиндором, где прямые пересекаются — общая ненависть к температуре помещения вздымается парами зелий до потолка. Том чинно сидит за последней партой, сложив руки, как подобает прилежному ученику. Искоса кидает взгляд на безвкусные золотые часы, висящие над профессорским столом, словно вездесущее третье око. Понимает: Слизнорт снова опаздывает. В районе желудка вспыхивает возмущение. Он крепко сжимает челюсти, стараясь держать себя в руках. Злость — плохая эмоция. Скорее всего, что-то случилось, вот декан и опаздывает на один из самых сложных уроков в этом семестре. Чтобы в итоге дать им всего двадцать минут на приготовление зелья, заставить параноидально переводить взгляд с котла на часы, и дрожащей в пальцах палочкой постоянно помешивать жидкость, ежесекундно сверяясь с учебником в обезумевшем страхе не успеть. Воскресшие в черепной коробке воспоминания вынуждают его едва ли не зашипеть. Спина от столь идеальной осанки ноет, галстук, затянутый чересчур сильно, лёгким кольцом удавки сжимает шею. Ему нужно успокоиться. Немедленно. Том настороженным взором окидывает класс: все привычно препираются между собой, вызывая тошноту. Балаган. Обрывки пустой болтовни доносятся до него, как из-под толщи воды и, что главное, похоже, только у него в этом классе возникают некоторые вопросы к Горацию Слизнорту. Остальные же наоборот рады — время урока утекает, словно вода сквозь пальцы, и появляется минимальная отсрочка до того, как Гораций вновь начнёт рассказывать захватывающую историю о подарке своего студента в двадцать шестой раз. Реддл почти незаметно кривится. В голове, будто решив совсем отправить его в нокаут, возникает образ профессора Грейнджер, минута в минуту начинающую занятие. Она обычно ограничивается сухим лаконичным приветствием и темой урока, прежде чем мел начинает в быстром темпе порхать по доске. Её не то чтобы сильно любят — учительница слишком напоминает Макгонагалл в своей чопорной строгости. Однако она моложе — что для шестого курса играет существенную роль, — и иногда бывает забавной. Во рту становится неожиданно сухо. Тоска хронической болью ударяет в грудь. В последнее время она практически на него не смотрит, и из разгоряченного, мучительного отчаяния, переросшего в истерику, это трансформируется в ненормальное раздражение. Нездоровую злость, затаившуюся под рёбрами. Неужели всё? Увидела, что он не такой несчастный мученик, на которого никто не обращает внимания, и Том мгновенно лишился своих привилегий? Потерял статус «любимчика»? Вам не кажется это слегка несправедливым, профессор Грейнджер? Реддл чувствует, как дрожат собственные пальцы. Словно само её упоминание распространяется по телу разрядом электричества. Он шумно втягивает воздух, солнечное сплетение неприятно стягивает. Необходимо успокоиться до тех пор, пока торнадо эмоций не накроет его, сорвав с глухим треском крышу. — Рад лицезреть, что все предметы в моём кабинете целы! — Гораций входит с таким видом, будто в его голове профессорский стол трансформировался в сцену. — Сегодня мы с вами будем готовить одно из важнейших зелий… Класс шушукается. — Да у него каждое зелье чрезвычайно важное, — недовольно шепчет Ирэн однокурснице. Ирэн. — Может он просто других слов не знает?.. — Итак, ваша задача, — Слизнорт выдерживает театральную паузу, оглядывая класс. Замедляется на Томе, безэмоционально смотрящем на декана, после чего прокашливается и тише произносит: — Эйфорийный Эликсир. Кто-то закатывает глаза, кто-то уже открывает книгу в поисках оглавления с нужной страницей, кто-то восхищённо ахает — Том полагает, что последние относятся к категории людей, у которых не хватает галлеонов, чтобы его купить. Сам он выглядит скорее скучающим, нежели заинтересованным, хоть и пытается не менять необходимое выражение лица для удовлетворения профессора. — Кто знает, как ещё называют это зелье? — громко спрашивает Гораций, выходя вперёд. — Мистер Реддл? — Эликсир радости, сэр. Мужчина расплывается в улыбке. — Правильно, мой мальчик! Пять очков Слизерину. Весь ряд затихает, кидая на позади сидящего Тома настороженные взгляды и перешёптываясь между собой. Он почти видит, как его окружают сплетни со всех сторон — так берут змеи в кольцо дичь. Никто не забыл тот инцидент. — Данное занятие необычно тем, что именно сегодня вы будете работать в парах. В ваших же интересах найти общий язык с партнёром, — надавливает декан, наблюдая, как класс постепенно превращается в стаю разбушевавшихся псов. — Потому что я буду оценивать исключительно результат. Том сцепляет зубы. Ему не нравится подобный расклад. Ему в принципе не нравятся расклады, где что-то может зависеть не от него. Особенно в такой ювелирной работе. — Итак, распределяемся на пары… Чем больше Слизнорт говорит, тем больше Реддл чувствует градус напряжения между факультетами, жалящий кожу ожогами. В помещении, где изначально царит холод, становится душно, словно на летней службе в церкви, куда его водила мадам Коул каждую неделю. Ещё чуть-чуть, и чья-то ниточка терпения оборвётся. — О, мистера Реддла поставим с… — декан осматривает оставшихся людей с таким видом, будто не решил все задолго до этого момента. Преувеличенно задумчиво хмурит брови, и к горлу Тома подкатывает тошнота. Опять. — С Маргарет. Она тоже маглорождённая! — он произносит это с напускной радостью, словно неподходящие пазлы наконец-то сошлись. — Очень способная девочка, мой дорогой! Реддл слышит чьё-то язвительное хихиканье. Он не хочет оглядываться. Не сейчас. Вместо этого медленно поворачивает голову в сторону явно растерянной Маргарет, нервно наматывающей прядь на палец, и собирает вещи, перебираясь к ней и её ржавому котлу. От её неопрятности хочется скривиться — в своём образе перепуганного кролика она напоминает ему тамошних детей приюта. — Привет, — несмело проговаривает она, не зная, очевидно, как начать разговор. Том тем временем с головокружительным перфекционизмом раскладывает свои принадлежности, поджав губы. — Ты готовил когда-нибудь это? — Да, — он медленно поднимает на неё взгляд. — Тебе не о чем беспокоиться. Не то чтобы Маргарет выглядит так, будто ей есть о чём беспокоиться. Она не из той категории девушек, которые думают только о парнях, но и не гениального ума тоже. Мадам Коул называла таких «не от мира сего»: вечно заторможенные, запоздало отвечающие и раздражающие глупыми вопросами. Ещё и с волосами едва ли не мышиного цвета. — Оу. Круто, — она пытается улыбнуться, но выходит кисло. — С чего начнём? Том мягко усмехается. — Давай для начала откроем учебник. — Да, учебник, точно, — Маргарет краснеет, дёргаными движениями доставая его из сумки. Нельзя было вытащить заранее? — Не помнишь случайно, какая страница? Усмешка дрогает. — Посмотри в оглавлении. — Что посмотреть? — растерянно уточняет девушка. — Страницу, на которой рецепт Эйфорийного эликсира, Маргарет, — по-прежнему терпеливо произносит Том, впившись острыми ногтями в ладони. — Я пока подготовлю котёл. Только поторопись, пожалуйста, у нас мало времени. — А сколько у нас времени?.. Желваки начинают играть на идеальном нежном лице, подобно острию ножов. — Двадцать шесть минут. — Ага, понятно… Следующие двадцать минут проходят под лозунгом «тренеры не играют», где Маргарет, читая рецепт так, словно впервые увидела буквы, пытается объяснить Тому, что следует делать. Он, конечно, слушает её вполуха, прекрасно зная последовательность и без неё — иначе провал гарантирован. Ему не нужно пятно на своей безупречной репутации. Девушка всё щебечет и щебечет, абсолютно не осознавая, что уже давно отошла от темы. Совершенно не фильтрует собственную речь. Мышцы напряжены до невозможности, до тупой боли в суставах: Том повторяет про себя единственное, что держит его от потери контроля — мерлиновый Отче наш. Иначе он придушит свою напарницу. Так нельзя. Это неправильно. Неправильно. Неправильно. Привычные нормы морали тонут за пеленой эмоций, похожих на электрический клубок. Испаряются, словно пары Эйфорийного эликсира, который сейчас непрерывно закручивается в воронку по часовой стрелке. Том чувствует, как внутри разрастается адское пламя, заставляя выступить вены под рукавами. — Подай перечную мяту, пожалуйста, — звучит спокойный голос. Маргарет тут же затихает, хлопая ресницами. Наверное, она слегка оскорблена тем, что её столь нагло перебили, поэтому прохладным тоном отвечает: — Но этого нет в рецепте. — Я не спрашивал, есть ли она в рецепте, — чересчур резко отзывается Том. — Я тебя попросил дать мне мяту. — И более ровным тоном продолжает: — Пожалуйста, Маргарет. — Но… — Доверься мне, — он поворачивается к ней лицом, и она замирает. Мокрая прядь прилипла ко лбу, щёки раскраснелись из-за температуры. — Я уже готовил это зелье, помнишь? — Да, я… — Маргарет, смущаясь, протягивает ему веточку. — Извини. Реддл устало-снисходительно улыбается, практически выдергивая из её рук ингредиент. — Ничего. Почему они все такие глупые? Что маглорожденные, что полукровки, что чистокровные. Бесполезные в своем невежестве, живущие во вранье. Лицемеры, как и все в этих каменных стенах. Они вызывают у Тома отвращение, привкус подступающей желчи во рту. Они имеют доступ к такому ресурсу как магия — единственному в своём роде, — и что они делают? Как с ним обращаются? На что тратят время? Волшебники, совершенно её не заслуживающие. Именно им место в приюте. Не Тому, открывшему… Он зажмуривается до цветных пятен перед глазами. Потом. Тебе следует обдумать это потом. Ему не место среди грязи, хрипло кашляющих детей, холода и женщины, напоминающей разъяренного бультерьера. Он почти порядочный гражданин. «Почти» режет слух, ровно как и практически идеальный прихожанин. Но он наследник Слизерина. Внезапно эта мысль бьёт его по затылку. Кувалдой по вискам. Словно мгновенно взорвавшаяся комета в черепной коробке. Он наследник Слизерина. Том Марволо Реддл, варящий прямо сейчас чёртов Эйфорийный эликсир с грязнокровкой, не умеющей связать и двух слов. В школе, где его не ценят. Не понимают. Не знают. В рот будто насыпают песок. — Эй, Том, ты в порядке? У нас осталось всего пять минут. — Маргарет закусывает губу, испуганно глядя на часы. — Мы же успеем, да? Ты же готовил его раньше? — Да, готовил, — хриплым голосом произносит Реддл. — Не переживай, Маргарет, — зелье смотрит на него в ответ собственным отражением, — мы обязательно успеем.

***

Холодный воздух коридора отрезвляет практически сразу же. Том идёт ровной поступью в библиотеку, намереваясь подготовиться к трансфигурации, не обращая внимания на табун мурашек, бегущих по позвоночнику, словно по горному хребту. Сквозняк снова незримо бьёт куда-то в живот, и Реддл, сжав губы в тонкую ниточку, поправляет мантию. Сердце по-прежнему резко стучит, напоминая запертую пташку. Молитва, обычно мысленно произносимая в голове, сейчас не приносит должного успокоения. Сейчас в принципе ничего не приносит должного успокоения. Содержимое головы превращается в беснующийся неконтролируемый хаос, передающийся от нейрона к нейрону. — Том, подожди! Реддл не хочет этого делать, но вынужден — останавливается на середине пути, не оборачиваясь. Ему плевать на того, чьи спешные шаги эхом отскакивают от стен, чьё бормотание, смутно долетающее до слуха и зачем, собственно, он кому-то понадобился. Тому хочется одиноко запереться в комнате и смотреть в стену до тех пор, пока кровавое зарево пятнами не коснётся лица. Полная вакуумная тишина. Прямо как в его сне. Может, ему стоит сослаться на плохое самочувствие и лечь спать? — Я помню… ты просил меня кое о чём, — раздаётся неуверенный голос. Реддл медленно отрывает взгляд от пола. Поворачивается в сторону говорящего, и тут же понимает, что Абраксас избегает зрительного контакта. — В общем, я сделал всё, что мог. У Малфоя вид избитого щенка. Он пытается не смотреть на Тома настолько старательно, что на ум приходит непоседливое животное, по собственной глупости перегрызшее провод и теперь получающее нагоняй от хозяина. В руках у него потрёпанная старая книга в кожаной обложке. Реддл, облизывая губы, неспешно произносит: — Священные двадцать восемь. — Да-а-а, — протягивает Абраксас. — Я, э-э-э, не нашёл никакую информацию о фамилии Реддл, библиотека Хогвартса не особо располагает записями о… маглах, — он проговаривает это слово с такой осторожностью, что возникает желание вздёрнуть бровь. — Так что я вспомнил о том, как ты когда-то упомянул о происхождении своего второго имени и… Вместо членораздельной речи он просто протягивает ему несколько листов, — по-видимому, копий из книги, — и Реддл отчужденно мажет взглядом по мелким строчкам, слыша, как громко кровь шумит в ушах. Кончики пальцев леденеют, когда он спотыкается о “...древний род Гонтов. Ходят слухи, что это выжившие потомки Салазара Слизерина, которым удалось пережить то…”. Абраксас продолжает что-то лепетать себе под нос: о неточностях, маловероятности и собственном бессилии (ты же понимаешь, Том, что в наше время означает пытаться найти что-то о предках с нулевой информацией, — неловкая усмешка), но Реддл останавливает его хриплым: — Спасибо. И Малфой едва слышно выдыхает. С лицом, искривлённым от облегчения, он кажется человеком, с плеч которого прямо сейчас сняли гирю. Почему-то это вызывает лёгкое недовольство. — Тогда я, пожалуй, пойду, — нервно поправляет идеально сидящий пиджак. — Увидимся на Астрономии. — Да… — слипшимися губами произносит Том, неспешно поднимая голову. Тяжёлым взглядом смотрит на однокурсника, переминающегося с ноги на ногу. — До встречи. Его улыбка напоминает Абраксасу оскал.

***

Насколько Гермионе известно, в Хогвартсе не существует понятия четвертей. По крайней мере, в её годы не существовало. От промелькнувшей мысли хочется сморщиться — формулировка будто незримо сравняла с возрастом Макгонагалл, и, оборонительно скрестив руки, она откидывается на неприятную деревянную спинку стула. Ей порой кажется, что тот, кто создавал образовательную программу, вдохновлялся чем-то маггловским, иначе постичь природу большого количества проверочных в учебном плане было просто невозможно. Отчасти она понимает профессора Снейпа каждый раз, когда краем глаза замечает увеличившуюся стопку пергаментов на столе. В Большом зале сегодня прохладно, и Гермиона имеет в виду не только погоду: липкие взгляды преподавателей пробуждает в ней нечеловеческое желание ёрзать. Однако она сдерживается, упрямо сверля взором тарелку с едой перед собой. Вежливым тоном обрисовывает обстановку на вопрос «как дела». Старается распрямить плечи, расслабить тело, заставить себя поверить в фальшивую обыденность ситуации. Будто нет этого напряжения, сосредоточенного в воздухе, между коллегами. Худшая ложь в её жизни. Происходящее слишком напоминает ей безвкусную сценку в жанре сюрреализма. Зал постепенно наполняется голосящими детьми, толкающими друг друга и стремящимися занять лучшее место. С этого ракурса Грейнджер неожиданно чувствует себя старой, повидавшей виды птицей. Она не успевает осознать, с какой целью рыщет взглядом по столам, прежде чем не сталкивается с молчаливо смотрящим на неё Томом. Сердце замирает, словно у вора, пойманного с поличным. И до мысли о том, как это неправильно, Гермиона машинально подмечает — в этот раз кое-что изменилось. Но не может понять, что именно. Догадка ускользает из её рук, подобно неуловимому воздушному змею. Реддл по-прежнему не поменялся: только стал чуть более помятым. Чёрные росчерки усталости под глазами, ломаная рубашка в плечах, слегка растрёпанные волосы, вьющиеся возле ушей. Его выдаёт одно — взгляд. Не пустой, не кукольный, не мёртвый. Наоборот — живой. Едва ли не пылающий адским пламенем в крохотном зрачке. Гермиона сглатывает. Почему-то открытие её пугает. По-хорошему, ей надо бы поговорить с Реддлом. Нормально. Как со своим учеником. Чересчур много недосказанности витает между ними, не давая жить обоим. Напряжение вьет верёвки из мышц, мысли жжужат, с глухим стуком ударяясь о черепную коробку, и Грейнджер обессиленно прикрывает глаза. У тебя всегда отговорки. И это даёт плоды. Молчание всегда давало плоды, тебе ли не знать. Она вновь искоса кидает взгляд на Тома, закусив губу. Тот методично пережевывает пищу: медленно, тщательно, словно наслаждается каждым зёрнышком риса. После аккуратно запивает соком. По крайней мере, Гермиона надеется, что это сок. Он смотрится слишком спокойным в отличие от однокурсников. Последние едят с головокружительной скоростью, что-то невразумительно мыча с забитым ртом. Им будто сказали, что это последняя нормальная еда в их жизни, и теперь они судорожно пытаются запихнуть в себя всё, что могут. Том же выглядит воплощением спокойствия. Умиротворения. Почему-то это зрелище посылает тысячу мурашек, волной укрывающих кожу. — Надеюсь, вы довольны своей работой, профессор Грейнджер, — звучит язвительный женский голос. Гермиона, словно резко вынырнув, отрешенно поворачивается к мадам Стебель, чьи губы искривляются в искренней неприязни. — В каком смысле? — Вы разве не видите? — усмешка. — Теперь Том не сидит поодаль возле первокурсников. Сердце ухает и летит куда-то вниз. — Теперь он сидит во главе.