2. Проблемы понимания

      Гермиона Джин Грейнджер. Гермиона Поллок. Гермиона. Девочка из будущего. Образ из прошлого.       Человек, которого не существовало.       Она запрокидывает голову и собирает волосы в хвост на затылке. Несколько шпилек, державших прическу весь день, заблестели в свету, падающем из-за спины, в кармане. Виски гудели, Луиза напротив с ярким глянцевым журналом, завернутыми рукавами и морщинками задумчивости на лбу копалась на столе для зельеварения.       Во времени, в котором Гермиона выросла, у профессора Снейпа нельзя было и предположить, что можно задержаться вечером в лаборатории для приготовления косметического зелья, ведь вам бы не только отказали, но и оперативно высмеяли любые манипуляции со внешностью. Позже, когда его заменил профессор Слизнорт, и мысли не возникало, что можно приготовить что-то внеурочно. Снейп умел прививать отвращение к своему предмету — на самом деле, бывшему весьма интересным.       А профессор Слизнорт в 1943 году был намного добрее его. Он учил любить творчество в зельеварении, никогда не настаивал на вызубренных формулах и поощрял стремление учеников сделать что-то самостоятельно или провести небольшой эксперимент на выученных основах. Не столь сильный преподаватель, как Снейп, он все же пользовался большим уважением. Но Гермиона, попробовавшая обе системы, находила минусы в его — например, неглубокие знания студентов, что заставляло ее с предубеждением относиться к лекциям в этом времени. Только знания, данные профессором Снейпом, помогали ей сейчас, не вникая, оставаться хорошей студенткой и даже подсказывать остальным (глупая привычка, привитая ей Гарри и Роном).       Спросил бы кто-то, она с радостью рассказала, какие моменты нужно брать от одного профессора и от другого, чтобы получился максимально хороший курс, но ее никто не спрашивал, и она молчала, будто язык проглотила.       Гермиона за свою жизнь очень много попробовала и узнала. Она буквально насытилась существованием за прошедшие восемнадцать лет и сегодняшние попытки дышать и думать, чтобы оставаться в строю и не привлекать лишнего внимания, казались ей сущей глупостью.       Она механически общалась. Механически училась. Механически пыталась идти к далекой и недостижимой цели — спасению судеб всех этих ни в чем еще не повинных волшебников, но все чаще начинала спотыкаться на возникающих в голове вопросах — а зачем? Изменится ли что-то? Сможет ли она вынести взваленную на себя ношу?       Она уже максимально отличилась на курсе. Отличилась ради людей, как повторяла себе в одинаковых ответах. Как повторяла себе во время первого путешествия во времени. Ко второму подобное оправдание поступков потеряло в ее глазах смысл, но наивная девочка-отличница продолжала уверять себя, что влюбилась в юного Темного Лорда ради них. А потом из-за ее слепоты к своим чувствам, из-за ее ошибок, буквально из-за ее появлений в том времени, где она не должна была быть, мир рухнул.       Гермиона Джин Грейнджер пыталась спасти всех, но вместо этого испортила абсолютно все. Люди, которые были ей дороги, были на волоске от смерти, если уже не умерли, надежда на счастливое будущее превратилась в пепел под ногами Волдеморта, а она сама — плачущая и не понимающая до конца, что натворила, постаралась спастись в том времени, где он еще был нормальным. Где был шанс изменить что-то.       Только изменить так, чтобы ее близкие в будущем, пусть бы они не знали ее, прожили счастливые и долгие жизни. Жизни, которые она не испортит одним лишь прикосновением.       Она стерла себя и доверилась таинственному старику из прошлого, переломила совесть, раздавила гордость, преклонила голову, буквально пала на колени и улыбнулась давно минувшему дню, расцветающему с солнечными лучами перед ее глазами, чтобы изменить что-то. Доделать то, из-за чего она оказалась в прошлом, встретила графа Поллока, вытащившего ее из серого здания в Лютном, в котором Гермионе предложили ночлег за подработку, когда нашли ее без денег и в бредовом сознании (настолько большие скачки во времени не могли не сказаться на ее состоянии), отпоили восстанавливающими зельями и накормили.       Она была настолько глупа, что поверила теплой и печальной улыбке старушки, выхаживавшей ее в небольшой комнатке с кроватью, деревянным столиком, на котором стояла свеча, и стулом в углу. Огонь прыгал и дрожал от сквозняка, Гермионе не становилось лучше, и постоянный прием снадобий вместе с бульоном не только не помогал, но делал хуже. Голова кружилась. Она путалась в днях и числах. Забывала, что делает в этом месте, с удивлением поднимала тяжелые веки и разглядывала ободранные стены комнатки.       А потом пришел злой высокий мужчина, лица которого Гермиона до сих пор вспомнить не могла. Оттолкнул прочь затихшую старушку, вцепился в подбородок и омерзительным взглядом, словно грязью скатавшимся на ее коже, оцарапал лицо.       Здание оказалось борделем. В еду что-то подсыпали. Если бы не старый граф Поллок, впервые посетивший это заведение и вытащивший ее, Гермиона бы пропала в прошлом, так и не успев сделать хоть что-нибудь. Ее спаситель — пожилой волшебник, сошедший со страниц детской сказки — низенького роста, с вечно скрюченной спиной, мутными, почти белыми глазами и морщинистым лицом, совершенно невзрачный и не выделяющийся мужчина пришел за ней, доверившись непонятному глупому письму, просившему об этом.       Он помог ей. Помог много в чем. И теперь, помимо того, что Гермиона задолжала кучу жизней людям из ее настоящего времени, из ее нового прошлого, она по гроб была обязана еще и ему.       На стол грохнулась доска, заставившая испуганно подпрыгнуть. Черный образ владельца борделя выскользнул из головы, и перед глазами прояснилась лаборатория. И Луиза.       Она отскочила в сторону, испуганно вздернув руки, ее круглое лицо приняло комичное выражение, за мгновение сменившееся обычным. Заметив на себе удивленный взгляд Гермионы, она выпрямила спину, вздернула подбородок и постаралась сделать вид, что все так и было запланировано, после чего прошла мимо за несколькими колбами в шкафу, стоявшему рядом с сидевшей на высокой табуретке новоявленной мисс Поллок. Она остановилась, тень жадно облизала Гермиону и заскользила прочь вместе с тем, как Луиза с несколькими колбами в руках возвращалась к столу.       Голова откинулась на холодную стену позади. Луиза была человеком, оберегать которого даже ценой собственной жизни Гермиона обещала графу Поллоку. Ее личное задание. Еще одна судьба в копилку тех, что она пыталась сохранить, что она решила сохранить, последний раз прыгнув в прошлое.       — У тебя глаза на мокром месте, — цокнув языком, проговорило ее личное наказание (молчаливое напоминание об ошибках) высоким звенящим голосом. Гермиона глянула безэмоционально в ее бледное, почти серое лицо, после чего отвела глаза в сторону. В горле стоял противный ком. Каждый раз, когда она вспоминала о долге, о том, как чуть не испортила все, доверившись не тем людям и угодив на «плохую» сторону (Мерлин, это был Лютный! Как у нее не хватило мозгов на то, чтобы сообразить, что ее точно обманывали!), вина и бессилие сжимали грудную клетку. Ее сдавливало, плющило, ломало, карябало изнутри, и она, цепляясь за остатки разума, старалась отвлечься, абстрагироваться, переключиться. Рассудок Гермионы, задыхающийся, бьющийся и игнорируемый ею где-то глубоко внутри, бессознательно старался переключиться.       Он цеплялся за людей вокруг, впивался в них привязанностью, пускал когти под мягкую кожу, подминал гордость и старался как можно дольше быть с кем-то. В одиночестве Гермиона задыхалась. В обществе, пусть бы ее сдавливали со всех сторон, у нее словно открывалось второе дыхание.       Другими словами, она эгоистично пользовалась тем, как хорошо к ней относились. Вот сейчас ее отвлекала Луиза — маленькая, смешная, беззаботная. В отличие от резко повзрослевшей Гермионы, она была наивными лучами солнца, блестящими в непримечательных камушках и прыгающими зайчиками по лицам окружающих, превращая серый мир вокруг во что-то яркое и особенное. Девчонка со своим мнением, своим «я» и кучей проблем из-за этого.       За почти год знакомства с ней не понять, почему граф Поллок оплатой долга взял с Гермионы обещание присматривать за ней, было нельзя. У Луизы, что ни день, то новая история.       У Гермионы что ни день, то борьба с желанием бросить все и прыгнуть с Астрономической башни.       Мимо вновь пронесся вихрь к огромному черному шкафу, теперь уже в углу комнаты. Поднявшаяся пестрая юбка задела ноги, и сама Луиза нечаянно ударилась о колени якобы сестры, из-за чего раскраснелась, забормотала что-то и смылась из виду. Гермиона уселась поглубже на стул и громко выдохнула.       Вот так всегда! Ни о чем нельзя было нормально подумать в новой компании, сомкнувшейся вокруг нее плотным кружком. Три совершенно разные девочки, почему-то решившие вылить весь поток теплых чувств на нее одну, словно они ощущали ту гнетущую, убивающую пустоту, которая была внутри Гермионы. Которая убивала ее. В которой она тонула.       Светловолосая Джанет, рыжая Лейсан, пепельная Луиза и Гермиона между ними. Комбо по цветам своеобразной радуги, постоянные прикосновения, тепло кожи, смех сквозь слезы, поцелуи теплого ветра на поляне перед лесом, вкус малины на языке, мизинчик к мизинчику, один конспект на четверых и четыре голоса на одни уши.       После дружбы с мальчишками, неудачные попытки завести настоящих подруг и произошедшие с ней события для Гермионы удивительной была сама возможность того, что она может с кем-то сойтись. Что ее не бросят, не посмеются, на забьют морально, почувствовав, что она предательница. Серая ворона в цветном обществе павлинов. Девочка, наверняка испортившая жизнь им всем.       Она громко сглатывает, Луиза вновь мелькает в поле зрения. Они слишком плохо походили на сестер. Вообще не походили. Ни разу. Из одинакового — коротки пальцы и еле заметные веснушки на носах. И привычка грызть губы. Все. Остальное было же совершенно противоположным. И даже если какие-то черты Гермионе нравились, все это настолько сильно у Луизы рябило жаждой жизни — тем самым пресловутым юношеским светом, которого сама Гермиона лишилась, из-за чего от долго нахождения неподалеку иногда начинало мутить.       Познакомься они при других обстоятельствах, Гермиона ее и близко к себе не подпустила. «Сейчас же был особый случай». Вся ее жизнь напоминала «особый случай». Заезженный и совершенно неадекватный.       Гермиона и себя толком адекватной назвать не могла. Как и хорошей подругой. Как и человеком, с которым людям нравилось общаться. Она была пятном в их судьбе, огромной чернильной дыркой, затягивавшей в себя все хорошее, перемалывавшей и одним прикосновением превращавшей в труху.       Один раз она испортила жизни близким людям. Второго быть не должно было.       — Все у меня нормально с глазами, — огрызнулась она. Луиза передернула плечами, всем своим видом выражая, что ни капельки не поверила заторможенному ответу, после чего сделала несколько шагов вперед. Врезалась в край стола, оглянувшись и потеряв его из виду для того, чтобы ответить что-то колкое или смешное в своем обычном стиле. Чуть не выронила все колбы. Лицо опять приняло комично-испуганную мину.       Гермиона слабо улыбнулась и тут же прикусила губу, сдерживая эмоции.       — Ну вот, теперь не плачешь, а смеешься. Я тут клоун что ли, — забурчала с обидой в голосе Луиза, отвернувшись и вздернув подбородок, что заставило Гермиону и правда заулыбаться сильнее.       В ту же секунду о стенки черепа заскреблась совесть. Она смеялась вместе с ней, когда Долохов выпрыгивал из окна, избегая отработки. Она слушала тихие разговоры за обедом, поглядывая с искринками веселья на обсуждаемых людей. Она помогала с домашним заданием вчерашним вечером.       И люди, с которыми она уже проводила так дни, погибали из-за того, что она пыталась изменить время. Прыгнула в прошлое, запомнилась Тому Риддлу, стала загадкой, на которую он купился, бросился, словно жадная собака, после чего бесследно исчезла из его жизни, превратившись в идею-фикс. Девочка из будущего, которую он жадно хотел поймать.       Девочка из будущего, ставшая проблемой. Гермиона была проблемой. Она стирала себя из истории и вписывала заново, пергамент времени посерел от попыток вычеркнуть, вписать заново, поменять фамилию, придать новую личность, и с каждым разом бумага становилась все тоньше и тоньше. Будто еще немного, лишний шаг, поворот не в ту сторону — и она все разорвет. Испортит до конца.       Будет ли это ее судьбой?       — Неужели ты всегда такой была? — прервав воцарившуюся тишину, спросила Луиза, оторвав медовые глаза от страниц глянцевого журнала. Она перестала суетиться и наконец закончила подготовку. Наверняка забыла около четверти и будет бегать с глазенками по пять копеек по лаборатории в поисках недостающих предметов, ингредиентов и емкостей (черт знает, что ей будет нужно, она ведь так и не сказала, какое именно косметическое зелье собирается готовить).       — Какой такой? — недовольно отрываясь от точки в стене, в которую уткнулась, уточнила Гермиона. Для людей вокруг нужно было делать вид, что она не захлебывается в своих беспорядочных, больных мыслях.       Она захлебывается. Легкие горят, сделать полноценный вздох не получается, а мозг отключается.       Она была влюблена в своего тирана в будущем. Смеялась и болтала с убийцами. Они были для нее другими людьми, с каждым днем она все больше и больше переставала вспоминать о том, что они творили в будущем, и это заставляло ее тонуть в болоте ошибок еще сильнее.       Гермиона насильно возвращала себя к болезненным воспоминаниям. Люди вокруг окрашивались красным, но это почему-то не помогало.       Она все так же задыхалась в своей голове. Постоянно.       — Не знаю, такой… — Такой странной? Нет. Такой замкнутой и серьезной? Тоже нет. Она никогда не была такой, как сейчас. Ей никогда не было так плохо. Даже когда люди кричали вокруг, и в нос бил запах гари, даже когда Хогвартс обвалился, даже когда она понимала, что будущему пришел конец.       Даже когда она выскользнула из лап Сивого и растворилась в прошлом, чтобы спасти всех, исправить свои ошибки. Так плохо не было никогда.       Гермиона слабо улыбнулась.       — Какой такой? — уточнила она. Луиза несколько мгновений пристально смотрела ей в лицо, раздумывая над чем-то, беспокоившим ее с утра (Гермиона видела, как в ее глазах отражались десятки мыслей, бегавших по голове и почему-то касавшихся ее, словно во всей придуманной для окружающих истории она как-то глупо прокололась, сорвав с себя пелену вранья и обнажившись перед Луизой). Она свела брови к переносице, на лбу пролегли несколько напряженных морщинок. Наконец, она шевельнулась, расслабилась и опустила глаза на стол, принявшись перебирать колбы.       Нужного слова так и не нашла. Это вызвало смех глубоко внутри, но Гермиона не позволила ему сорваться с губ.       — Какой такой, Луиза? — спросила она заново, заставляя маленькую волшебницу нервничать. Она прикусила нижнюю губу и принялась сдирать с нее кожу, лихорадочно соображая, что из того, что она думала, можно сказать. Гермиона запомнила некоторые жесты, которые были присущи ей. Щеки буквально за несколько секунд залились румянцем.       Луиза много чего думала обо всем на свете, но не произносила и половины. Так делали почти все, кого Гермиона встречала. И только Том заговорил об этом. Научил ее загонять людей вопросами и намеками, словно ланей, в ловушки, заставляя говорить то, что было нужно ей. Раньше она считала это заносчивой глупостью, Том же в ответ слабо улыбался, заставляя ее строптивое и неподдающееся его чарам сердце предательски трепетать.       Сейчас же она с почти незаметным удовольствием наблюдала за тем, как Луиза подбирает слова и даже не пытается промолчать, сдавшись под ее напором. Они играли в своеобразную игру. Гермиона кинула ей мячик.       Луиза, подняв голову на мгновение, зашвырнула его обратно.       — Такой не от мира сего. Ты слишком мало рассказываешь о своем прошлом, чтобы я могла делать выводы, так что извини, но сейчас ты похожа на сумасшедшую, — выпалила она, передернув плечами и принявшись разрезать коричневый корень на доске.       Гермиона хмыкнула и издала странный звук между хрюканьем и смешком, прижав ладонь ко рту. Луизу это заставило рассмеяться.       — Говорю же, сумасшедшая! — воскликнула она.       Гермиона качнула головой и отвернулась. Уткнулась затылком в стену позади и принялась перебирать подол юбки. Профессор Слизнорт пустил их в лабораторию, изучив зелье, которое Луиза собиралась готовить, искупавшись в ее искренности и кошачьей очаровательности, с которой она, задабривая, обхаживала его последние несколько дней, и убедившись, что под присмотром разумной Гермионы они ничего не сожгут. Это отвлекло его от Долохова, воспользовавшегося появившейся возможностью и успешно прогуливавшего где-то отработку, поэтому сейчас новоявленные сестры сидели в одной тесной комнате, имея в голове кучу тайн и вопросов друг к другу, но не осмеливались их задать.       — Я могу и обидеться, — тихим голосом проговорила Гермиона, не желая казаться сумасшедшей, как ее назвала Луиза. Правда, из ее рта это не прозвучало обидно, скорей, как насмешливый упрек, доброе сестринское подтрунивание или что-то в этом роде. — И нажаловаться твоему отцу, — словно это должно было заставить волшебницу прийти в чувства и серьезность, настоятельно закончила она.       Луиза сморщила нос. Добавила в котел щепотку порошка и вылила немного воды, принявшись помешивать против часовой стрелки.       — Наговори ему побольше всяких гадостей, чтобы он испугался и запер меня где-то в башне вместо своих дурацких идей с замужеством.       — Он не трогает тебя уже несколько месяцев! Пора бы простить ему заботу. Он же всего лишь хочет убедиться, что ты не попадешь в руки к охотникам за состоянием и свяжешь свою жизнь с достойным человеком, — оправдывая его, поучительно проговорила Гермиона.       Это было чистой правдой. Старый граф боялся только двух вещей: смерти и плохой судьбы для единственной дочери. Летом он постоянно приводил женихов в дом, заставляя Луизу придумывать все новые и новые отмазки, чтобы отпугивать их и заставлять бежать прочь. Потом появилась Гермиона, и граф Поллок переключился на ее проблемы, оставив на какое-то время Луизу в покое. Но сейчас, когда все уже решилось, он почему-то больше не предпринимал попыток выгодно засватать ее.       Иногда Гермиона думала, что он уже нашел кого-то и договорился, но Луиза убеждала ее, что он просто испугался Долохова, заявившегося к нему в кабинет перед Рождеством с ультиматумом: если он будет так издеваться над бедной дочерью, что она аж превращается в подавленную серую мышь от переживаний, он любым доступным (и нет) способом окажется в ее постели, и графу не останется ничего, кроме как выдать ее замуж за юного наглеца. Но на этих угрозах, побелевшем лице отца и покрасневшем дочери он не остановился, с ухмылкой заявив, что сам на свадьбу не придет, а отправит брата под оборотным.       Летел он из дома далеко и быстро. Гермиона, сидевшая тогда в саду, так и не поняла, кто именно его выгнал: слетевшая с катушек Луиза из-за его больной фантазии о ее браке или оскорбленный до глубины души граф Поллок.       С тех пор Долохов стал первым человеком в списке персон, которых на порог дома больше не пускают, но, кажется, его угрозы все же подействовали на графа и привели в трезвое состояние. Он перестал гнаться за синицей, осознав, что своенравная дочурка может на зло ему найти кого-то максимально недостойного и выставить на посмешище весь род.       Луиза в порыве злости могла абсолютно все.       — Почему ты вечно защищаешь папу? — с грохотом стукнув опустевшей колбой по столу, проворчала Луиза, вдруг ощетинившись. Гермиона удивленно моргнула, вынырнув из пелены мыслей. Как-то быстро с насмешливого выражения ее лицо перестроилось на серьезное. Слишком быстро.       — Ты к нему слишком строга, — не понимая причину резких реакций, отозвалась тем же нравоучительным голосом. Виски продолжали ныть монотонной испытывающей болью, к которой она понемногу привыкала.       Не хватало сейчас с Луизой рассориться из-за какой-то ерунды. С Томом она уже успела, еще одного человека, который обиженно будет трепать нервы, Гермиона, скорей всего, не вывезет.       — Я так не считаю.       Коротко и жестко. Что-то в словах Гермионы и правда задело ее.       — А как ты считаешь? — не желая спорить и устало прикрыв глаза, уточнила она.       Луиза завозилась с зельем и не отвечала несколько минут. Гермиона уже подумала, что она остыла (так же быстро, как и вспыхнула, что происходило чаще всего, если проблема была в чем-то небольшом), и выдохнула с облегчением, когда та тихо заговорила, обдумывая каждое слово, которое звучало:       — Я считаю, что папа слишком увлекся попытками устроить мою жизнь. В какой-то момент я была готова пойти на все, только бы не выходить замуж за первого встречного, и в тот момент я могла совершить самую большую ошибку, о которой жалела бы до конца дней. Если бы не появилась ты, а потом Антонин не пришел со своим бредовым планом, все могло очень плохо закончиться… Вы повлияли на него. Вы, а не я. И ладно этот дурак, он просто вывел папу из себя, но ты… Гермиона, — она вдруг подняла голову, обратив к сводной сестре настолько отчаянный взгляд, что у той внутри все рухнуло. В глазах у Луизы буквально стояли слезы.       Мерлин, неужели она уже испортила все, что было связано с этим прекрасным созданием? Неужели она и ее разрушила?..       Гермиона сделала тяжелый вздох и поднялась, чувствуя, как в горле встал ком. Она была готова в любой момент начать объясняться, даже рассказать ей все, о чем обещала молчать, только бы Луиза не отворачивалась от нее. Она была первой, протянувшей ей руку, впустившей в свой круг, она познакомила ее с Джанет и Лейсан, она свела ее с теми людьми, которые пытались вытащить Гермиону со дна.       И сейчас она смотрела на нее так, будто за всю доброту Гермиона отплатила ей какой-то подлостью.       — Гермиона, скажи честно, — положив нож, весь залитый соком, на доску, продолжила Луиза дрожащим голосом. Диким вдруг показалось происходящее. Профессор Слизнорт, глядя на них, умилялся тому, насколько они сблизились и как Гермиона влилась в их семью, а она стояла сейчас, не зная, куда броситься, только бы сердце снова не разлетелось на маленькие кусочки. Оно только начало склеиваться и пытаться биться в ритм. — Ты спишь с ним? Он поэтому так привязан к тебе?       Все лицо Луизы пылало. И от ее предположения, оказавшегося такой глупостью по сравнению с тем, что вертелось у Гермионы в голове, она вдруг расхохоталась. Вздрогнула, закачала отрицательно головой, выдыхая, и дико засмеялась, притянув ладонь ко рту и пытаясь схватить побольше воздуха, чтобы остановиться и поговорить на тему, что слишком сильно беспокоила Луизу. Наверняка ее истеричный смех обидел ее, потому что волшебница отошла от стола и произнесла что-то, но Гермиона уже не услышала. Мерлин, она боялась потерять ее дружбу, думала, что оступилась вновь. Она так панически сильно тряслась от одной только вечно бьющейся в голове мысли о том, что все испортит, что эмоции сейчас, получившие выход, били через край. Гермиона выпустила удела и ее рассудок снесло волной схлынувшего в смехе напряжения, в котором находилось тело последние дни. Хроническая усталость, убивающие мысли, переживания насчет Луизы и Тома с его вечной холодностью и отстраненностью, все это вылилось в истеричный смех. Глаза защипало, и по щекам Гермионы покатились слезы.       Буквально несколько мгновений — и вместо хохота она захлебывалась в рыданиях.       Луизу перекосило от того, насколько сильный поток чувств вылился из Гермионы, и она подбежала к ней, обхватив за плечи липкими руками. Сначала она смотрела в раскрасневшееся и распухшее лицо, не понимая, что должна сделать, но затем робко обняла ее. Гермиона вцепилась в ее плечи, стараясь успокоиться, плач вставал в горле, и она натурально задыхалась, хватая ртом воздух и не наполняя легкие. Луиза стояла совсем рядом, шептала что-то на ухо — Гермиона даже не запомнила, что, гладила ее по спине и вместе с ней делала глубокие вздохи.       Она тоже плакала. Как две маленькие девочки, они стояли посреди лаборатории, обнявшись, пока в котле мешалось косметическое зелье, расползавшееся по помещению приятным запахом карамели, смешанной с чем-то химическим и сладким.       Мгновение за мгновением, тепло чужого тела рядом, распустившийся комок нервов, не дававший Гермионе покоя и сейчас ослабший под натиском выливавшихся со слезами чувств. Гермиона ведь не могла разрывать горло вечно, крича с закрытым ртом, сжимать руки настолько сильно, что коротко стриженные ногти глубоко вонзались в кожу, легкие болели от неполноценных вздохов. Она не могла, хотя и пыталась. Поплатилась уродливой и наверняка глупой истерикой.       Постепенно дыхание выравнивалось. Луиза затихла. Ее побелевшее лицо и два опухших глаза, смотревших на Гермиону, не выражали больше тех отчаяния и отчужденности, которые были раньше. Липкие ладони оставили несколько отпечатков на ткани платья.       Нос заложило. Гермиона с трудом дышала.       — Я никогда не спала с твоим отцом. Он очень помог мне, правда помог, но я не могу полностью рассказать, в чем именно, — сбиваясь и всхлипывая, зашептала она. Луиза закивала, вытерла руками слезы, и улыбнулась. — Клянусь, я никогда бы не поступила с тобой таким образом.       — И не поступишь? — сдавленно спросила она, ясно осознавая глупость подозрений, терзавших ее на протяжении месяцев. — Это будет слишком подло.       Гермиона постаралась улыбнуться, но получилось плохо, и она лишь кивнула, отвернувшись и принявшись с рьяными усилиями стирать слезы. Кошечка позади отряхнула юбку, замявшись, после чего вернулась к зелью. Будто ничего не было. Будто они не плакали, обнявшись. Гермиона — от желания спрыгнуть с Астрономической башни и заглушить убивающие ее мысли. Луиза от того, что ощущала ее порывы, боялась их и не понимала, как помочь.       Две глупые девочки. Еще совсем молодые. Юные цветы распускающегося апреля, перелив колокольчиков вместо смеха, медовая мягкость кожи, легкомысленные порывы и глубина чувств, которые закостеневшим взрослым понять не дано. Чувств, в которых Гермиона тонула и отклики которых топили всех вокруг.       Луиза больше не заговаривала, полностью погрузившись в приготовление зелья. Это заняло все ее мысли, и опухшее лицо постепенно расслаблялось, возвращаясь к привычным миловидным чертам. Миндалевидные глаза из маленьких прищуренных щелочек через полчаса вернулись к нормальным размерам и заблестели предвкушением, губы перестали болезненно алеть, и лихорадочный румянец схлынул.       С лицом Гермионы наверное произошло тоже самое, но она не придавала размышлениям об этом слишком много времени. Она наслаждалась тишиной. После истерики, предотвратить которую у нее не вышло, стало легче. Словно плачем она без слов высказала Луизе все свои переживания, сбросила с плеч тяжелый груз.       И эта блаженная тишина, не тревожимая грызущей совестью, была намного приятнее и слаще всего, что было до этого. Эта была тишина, к которой Гермиона стремилась, но от которой отказалась, когда граф Поллок предлагал ей выпить изобретенное им зелье, что частично блокирует действие травмирующих воспоминаний на человека. Нет, Гермиона не забудет, и при желании проживет заново в памяти все те кошмары, что мучили ее по ночам, но это поможет ей начать новую жизнь и сделать все возможное, чтобы изменить что-то, при этом не отказавшись от собственного счастья, от которого она бежит, испытывая стыд перед прошлым.       По глупости и из-за долбанного гриффиндорского безрассудства она отказалась, и граф лишь коротко улыбнулся. Но сейчас она дошла до точки кипения. Истерика в присутствии Луизы будто вернула ей мозги на место. Либо ту часть, что погрязла в сожалениях, обидах и ненависти, убивая ее и постепенно атрофируясь.       Сейчас же что-то внутри щелкнуло и сдвинулось с мертвой точки. Гермиона жадно захотела увидеть новый день, который расцветет красочным рассветом для нее одной. Не для тех людей, которые еще не родились и за жизни которых она взяла ответственность, а для новой нее.       Гермионы Джин Грейнджер больше не существовало. Она бесследно растворилась в прошлом.       Гермиона Поллок медленно поднимала голову и расправляла плечи.       Глаза устремились на Луизу, кажется, забывшую о сцене, произошедшей между ними, либо решившей, что пока Гермиона не готова обсуждать ее и поэтому смущать ее лишними расспросами или болтовней не стоит. Она встряхивала в колбе получившееся зелье. Секунда — и она, зажмурившись и задержав дыхание, вылила его себе на голову.

***

      Приглушенный свет нескольких подвешенных к стенам подсвечников спадал на желтый (не броский, а вполне приемлемо желтый, словно затемненный желтичный) диван на котором, поджав под себя одну ногу, устроилась Джанет с блокнотом. Толстая пудровая обложка, содержимое, набитое сотней записей, расписаниями, Министерскими вкладышами о предлагаемых профессиях, короткими рецептами и записками. Как будто маленький кусочек ее жизни оформился из чего-то обширного и огромного, невидного в полном масштабе человеческому глазу, в стопку вырезок из памяти.       Она замерла прекрасной статуей — затихла, перестала трепетать, буквально застыла, позволяя светлым волосам, более не собранным и свободно струящимся по спине и воробьиным плечам, впитывать падающий на нее свет. Нахмурившись и поджав губы, розовеющие двумя лепестками роз на ее лице, по которому плясали тени ходившей перед ней из стороны в сторону Лейсан, она читала несколько последних страниц и постукивала кончиком карандаша по пустому уголку.       — Это бред, — наконец, выдохнула она. — Риддл со своей манией контроля сведет нас в могилу, — оторвавшись от маленьких букв, которыми записала требования старосты школы, она подняла болотные глаза на волшебницу, погруженную в свои мысли и явно даже не задумывавшуюся об их обязанностях старост, завтрашнем собрании и записке Тома, которую Джанет переписала, после чего разорвала и с наслаждением выбросила в огонь, словно частично вылила раздражение на его заносчивость, выраженную в каждом слове. Переписала по-своему, выведя лишь краткую мысль (к сожалению, то что он — самовлюбленный павлин, записывать уже не нужно было, итак все понимали), а сейчас перечитала на трезвую голову.       Лучше бы на пьяную, честно.       — У нас есть график дежурств, в начале года мы даже расписали, кто с кем. А сейчас, в апреле, — желая подчеркнуть важность одного из последних месяцев учебы, она шлепнула блокнотом по ноге, — Он решил, что мы не справляемся, и всё надо менять. Я не удивлюсь, если на завтрашнем распоряжении будут подписи всех деканов и директора! — буркнула она.       Риддл умел убеждать, когда ему это было надо. Сейчас, дай ему возможность, он их как собак загоняет по дежурствам, что тут даже не на личную жизнь, на уроки времени не будет! Ему, видите ли, кажется, что порядок не соблюдается. С чего он это взял в записке, конечно, не сказано, но на завтрашнем утреннем собрании (у них как раз была только Трансфигурация в обед, можно было заняться своими делами, а не слушаньем мистера зазнайки!) он подробно объяснит причины своего неудовольствия и появившиеся у всех старост проблемы.       Лейсан остановилась, повернувшись в пол оборота к Джанет, но не выразив ни удивления, ни раздражения, ни-че-го. На ее лице ни одна эмоция не мелькнула, она просто, как было положено собеседнику, проявила внимание. Думала о своем.       Рот Джанет дрогнул, искривился на мгновение, с языка сорвалось то ли фырканье, то ли хмыканье — звук, явно выражавший недовольство, но буквально через секунду она взяла себя в руки. Откинулась на спинку дивана, повернула голову, оглядывая бегло гостиную. Несколько шестикурсников склонились над пергаментами в другом конце, двое зевавших то ли перво-, то ли второкурсников устроились у камина возле входов в спальни.       Отбой пробили полчаса назад и по-хорошему порядочные дети должны были быть в постелях.       — Так, малышня, марш по комнатам, — придав голосу строгих интонаций, пользуясь старшинством, званием старосты и давящей аурой величия, распорядилась она. Мальчишки подняли головы, удивленно хлопая глазами, один, более задиристый, даже распахнул рот, готовясь защищать свои права или что там ему хотелось, но второй вцепился в его руку и отрицательно качнул головой. С Джанет спорить не нужно было. Тем более, когда она злилась. Особенно, когда злилась на Риддла, но не могла в открытую идти против него, потому что он — умничка, красавец, отличник и вообще идеальный мальчик, даже не имея за спиной чистокровных родственников, добился в школе такой позиции, что его всегда защищали. — Я что-то непонятное сказала? — картинно приподняв брови, уточнила она.       Мальчики нахмурились, обиженно зыркнули на нее исподлобья, но поднялись и под сочувствующими взглядами группки шестикурсников, которым пока не досталось, направились в сторону спален. Джанет перевела взгляд немного влево, и только что благородные души забыли о прогнанных детях и поспешно спрятали головы в пергаментах. Она глубоко вздохнула, после чего вновь глянула на Лейсан, не ожидая просветления в ее глазах и встречаясь с тем же задумчивым выражением.       Она буквально могла видеть, как в ее голове крутятся шестеренки, зубы скрипят и трутся друг о друга, и куча эмоций обжигает ее вены, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном, из-за чего ее мнение постоянно меняется, она пытается прийти к единому решению, что устроит ее по всем фронтам, но вечно терпит неудачу. Обычная история после встреч с Малфоем.       Джанет буквально уверена, что та раздумывает о нем. Точнее не о нем самом — Лейсан никогда бы не позволила себе при посторонних показать, что заинтересована в нем, хотя все итак всё знали, а о его словах, проблемах, в которые она не хотела попадать, и вариантах отвязки этого наглеца.       С каждым разом их оставалось все меньше, а Малфой продолжал крутиться где-то неподалеку, что в скором времени грозилось довести часто сдержанную и старающуюся сохранять спокойствие Лейсан до точки кипения.       Джанет несколько раз щелкнула пальцами в воздухе, добиваясь ее внимания. Лейсан вздрогнула, встрепенулась, постаралась стряхнуть с себя пелену задумчивости, затрепетала крылышками, посыпались с перьев серебрящиеся капли влаги, и в ее прояснившихся впервые за последние минуты глазах мелькнуло что-то вроде удивления.       Радужки Лейсан не были темными — черный лишь ободком обходил темно-синий, ближе к насыщенному серому цвету (хотя точно определить Джанет все никак не могла), но при взгляде в них она почему-то была уверена, что люди тонули во влажной мгле. Ныряли ненароком, только взглянув раз, и сразу тонули — зацепиться было не за что. Оставалось лишь безвольно смотреть в магнитящие глаза, стараться прочитать в них эмоции, параллельно слушая, как твое сердце бьется одновременно с ее. Будто Лейсан одним только взглядом, даже не сосредотачиваясь, умело вонзала шпагу в грудь.       Ей бы посмеяться потом, как самой настоящей злой королевне, но она не издает ни звука. Приоткрывает пухлые губы, намереваясь что-то сказать, механически наклоняет немного голову к плечу. И молчит. Джанет тоже ничего не произносит. Даже интересно становится, когда мгла всколыхнется, Лейсан зашевелится и скажет что-то.       Несколько секунд ничего не происходит. Только трещат поленья в камине и запуганные старостой шестикурсники быстро дописывают эссе.       — Мне срочно нужен отпуск, — наконец бормочет Лейсан и прикрывает дрожащие веки. Джанет тихо выдыхает, после чего взором (все таким же раздраженным. Риддл бесил ее сегодня просто нестерпимо. Всё вокруг бесило, и она сама понять не могла, почему) предлагает продолжить. Лейсан сцепляет руки и бессильно заламывает их. — Я так устала от Абраксаса, от Тома, от всего!       — Кто не устал, — бурчит Джанет. Ну что ж, в предложении кроме Малфоя были и другие причины, значит, не все потеряно. Хотя она не была уже так уверена — ее усталость от людей и учебы дополнялась Долоховым. Она после встречи с ним почему-то как с цепи сорвалась, будто его расслабленность, улыбки, даже тембр голоса пробуждали в ней что-то агрессивное и плохо сдерживаемое.       Разорвать письмо главного старосты, а потом сжечь его в камине — это еще надо суметь.       — Не знаю. Сейчас все так навалилось, — Лейсан подняла руки и затрясла ими в воздухе, словно схватила большой шар с целебной для нервов жидкостью и все норовила разбить его, — Что я не знаю, куда деваться.       — Мне нравится твой подход к делу, — хмыкнула Джанет. — Что думаешь насчет завтрашнего собрания? — постаравшись максимально переключиться на серьезный тон и подольше удержать Лейсан в разговоре, чтобы она не спрыгнула в следующую секунду в поток своих мыслей, как только пойманная желанная рыбешка, вывернувшаяся с крючка в воду. — Мне вот безумно хочется объявить Тому бойкот.       Лейсан опустила безвольно руки, и мгла ее глаз соскользнула с Джанет на шестикурсников, подозрительно притихших. Она облизнула их взглядом, огрела, высосала, из-за чего они, только поднявшие глаза и понявшие, что находятся теперь на прицеле двух старост не в настроении, правильно решили ретироваться подальше. А то кто знает этих девчонок — еще снимут балы за какую-нибудь мелочь, а завтра как гарпии вместе с деканом кишки за это выпустят.       — Наверняка у него были причины для того, чтобы отправить нам такие записки и пригрозить сразу, а не растягивать удовольствие на собрании, как он любит, — передернув в отвращении плечами и продолжая глядеть на собирающихся учеников, слишком уж сильно засидевшихся после отбоя и завтра наверняка будущих не в состоянии нормально соображать, произнесла Лейсан. Все ее недовольство, скопившееся за день, переросло в нервный пульсирующий комок где-то в желудке. — У него же всегда есть причины.       Джанет хотела было поспорить с этим утверждением, но в последний момент остановилась. Захлопнула блокнот, еле удерживаясь от желания зашвырнуть его в камин, завела резким движением светлую прядь за ухо и погоняла по рту скопившийся яд.       — Пора уже дать отпор его замашкам, не думаешь? Возомнил себя повелителем мира, когда сам всего лишь староста школы, и пользуется этим. Аж зубы сводит от его самовлюбленности.       Мгла Лейсан лизнула ее, и она обняла себя руками, несколько мгновений раздумывая над ее словами. Теплый свет сползал, чередуясь с тенями, по рыжине ее распущенных волос.       — Ты слишком резка в суждениях, — поджав губы, качнула она головой.       Джанет приподняла брови, выражая этим жестом все недоумение, удивление и раздражение, которые клокотали у нее в крови.       Лейсан в ответ посмотрела таким же много выражающим взглядом, говоря, что отступаться от своего мнения не собирается.       — Том не так плох и явно знает, что нужно делать для дисциплины в школе. И я уверена, что он хорошо справляется с выделенной ему ролью.       Джанет передернуло, и она отвела болотные глаза в сторону, разочарованно качнув головой.       — Только не говори, что и ты туда же.       — И я туда же, — (словно) в насмешку тут же отрапортовала Лейсан, заставив зыркнуть на нее обиженно, зло и с обещанием объяснить с пристрастием, кто в доме хозяин (ЯВНО не Том).       В ответ та только вздохнула (горестно-горестно, прекрасным принцессам из сказок позавидовать только), оправила юбку и повернулась в пол оборота к Джанет. Часть ее лица покрылась тенью, и взгляд непроизвольно скользнул по ее прямому носу и поджатым губам, уловил задумчивость, вновь напавшую на Лейсан.       — Раз ты его так любишь, сходишь на собрание за нас двоих? — поднимаясь с дивана, елейным тоном спросила Джанет, с наслаждением наблюдая за тем, как та с силой отодвигает лишние мысли и концентрируется на диалоге. — Уверена, так будет больше проку.       — Я не буду выполнять обязанности старосты за тебя.       — А я и не прошу, — тут же ощетинилась Джанет и хмыкнула. Конечно, не просит, она просто спокойно проведет утро и сохранит капельку нервов, не слушая очередные стенания Тома из-за того, что некоторые ученики заходят вместе с отбоем вместо того, чтобы сидеть в гостиных за пять часов до него. — Сходить за двоих на собрание это не выполнение моих обязанностей. Я могу за тебя подежурить сегодня.       Лейсан отрицательно качнула головой.       — Том просил быть всем. Совсем не хочется начинать утро его руганью, потому что ты не прислушиваешься к его просьбе.       — Это больше похоже на приказ, — сложив руки на груди и наклонив голову немного вперед, чтобы посмотреть на волшебницу исподлобья и с явным сарказмом, с издевкой произнесла Джанет.       — Вот приди и отчитай его завтра за такой тон, — тут же нашлась, что ответить, Лейсан. Она подняла тонкую кисть и легким встряхиванием заставила рукав немного съехать, обнажая небольшие часики. Немного нахмурившись — почти незаметно для посторонних, припоминая, во сколько ей нужно выходить и куда идти, она посмотрела на циферблат. Теплый свет облизал контуры ее костей.       — И ругаться мы будет в два раза больше, чем если бы я не пришла, — с обидчивой интонацией произнесла в ответ Джанет и отвернулась. Этот разговор не приносил своих плодов, а раздражение, с которым она его начала, куда-то медленно пропадало, будто из нее по капельке выкачивали эмоции. Вот так представить большой шприц с алой светящейся жидкостью, которая в ней накапливалась — и сразу закатить глаза хочется. Мозг же, предатель, шприц с ее негативными эмоциями больше комнаты старательно вырисовывает.       — Зато ему не к чему будет придраться, — уронив руку обратно на юбку и позволив ткани защекотать кожу, пожала плечами Лейсан, после чего подарила слабую утешающую улыбку Джанет. Легче не стало. — Да и наверняка он скажет что-то важное.       — Ага, в школе произошло убийство, нам нужно расследовать его, пока никто не узнал, — фыркнула она и качнула головой. Лейсан пожала плечами и повернулась в сторону выхода. Размяла плечи, вытряхнула из головы ненужные мысли о Малфое и постаралась сконцентрироваться на произнесенной вслух идее.       — Если и так, разве не интересно будет устроить расследование? — под нос себе пробормотала она и махнула рукой на прощание. Сегодня была ее очередь дежурить на нижних этажах, на верхних зорким глазом, сухой душой и тихими шагами обстановку контролировала Катарина Питерсон — девчонка с мышиным цветом волос, черными мерцающими глазенками и просто ужасным характером.       Джанет была счастлива, что ей за год пришлось дежурить с ней всего несколько раз. И она сочувствовала Лейсан. Совсем немного.       Если бы та поддерживала ее насчет Тома — то намного больше. А сейчас внутри маленький злорадный червячок бурчал о том, что в следующий раз она будет безоговорочно согласна с ней. Вот увидит завтра, что Том просто самовлюбленный павлин, получающий неприкрытое удовольствие от того, что может командовать ими и учениками вокруг, и сразу перейдет на сторону Джанет.       Она слабо улыбнулась и тряхнула головой. Светлые волосы защекотали шею и пересыпались через плечи на грудь. Она сжала пальцами блокнот, оправила юбку, мельком оглянувшись и пытаясь вспомнить, зачем Луиза с Гермионой таскали ее к декану за освобождением. А, готовили что-то косметическое, она как раз недавно дала почитать новый журнал, вышедший во Франции совсем недавно и присланный братом, уехавшим свататься к будущей (Джанет не сомневалась) миссис Яксли.       В расслабленном состоянии, мысленно наблюдая за тем, как в голове начинают мелькать строчки, поднимающие в душе волну приятного вдохновения, она скрылась в спальне и устроилась за письменным столом, достав стопку пергаментов и найдя последнюю недописанную страницу. Разговор с Лейсан магическим образом помог выкинуть из головы противного Тома, освободив в нем место для более важной вещи.       Джанет хотела писать. И искры завороженности летали вокруг нее в лунном свете, серебром спускающимся и мерцающим вокруг.