15. Глупость и ее последствия

      Гермиона смерила мрачным взглядом группку прошедших мимо Слизеринцев. На обеде они с девочками сели у выхода, так как приемы пищи весь Пуффендуй пропускать не любил (как завещала декан Розмари, еда по расписанию — здоровый дух в теле. А здоровый дух — удачная сдача экзаменов. Вот за семь лет учебы на факультете это правило и въелось в мозг всем студентам под ее надзором), и с одной стороны это было хорошо — они могли видеть входящих, но с другой — входящие видели их.       Последнее было особенно прискорбно в связи с тем, что многим молодым людям нравилась Лейсан, многим она давала отворот-поворот, но после того, как ее роман с Абраксасом вскрылся и быстрее ветра распространилась сплетня о неудачливых шестикурсниках с Гриффиндора, их неразлучная девичья четверка была подвержена странному и часто необъяснимому вниманию.       По большей части, все осуждали. Кого? Хороший вопрос. Одни гриффиндорцев, другие Лейсан за то, что дала повод, третьи — утро понедельника. И плевать всем было, что сегодня не понедельник, последний тип осуждал ради осуждения. Отчасти Гермиона их понимала. Но ее понимание заканчивалось ровно на том моменте, когда она ощущала на себе чей-то скользящий взгляд.       Сплетни в Хогвартсе, видимо, всегда распространялись с невероятной скоростью, словно неконтролируемое цунами, и буквально на следующий день после того, как Итан и Билли выловили Лейсан и Луизу одних в коридоре, весь Хогвартс не только знал о происшествии, но и не замолкая галдел об этом, о подозрительно сломанном и восстановленном мадам Помфри носе Итана и, конечно же, преимущественно о Лейсан.       Гермиона вгляделась в лицо последней, чуть хмуря брови: Лейсан как ни в чем не бывало ела суп. Она словно и не замечала, как на нее все оглядываются. Только обычно насыщенная мгла глаз казалась блеклой и невзрачной.       Ощущая себя неуютно от того, что не знала, нужно ли что-то говорить, ругаться на решивших, что тут бесплатный цирк уродцев, а Лейсан с подружками — главные звезды и их нужно оценить со всех сторон, либо просто молчать, Гермиона нехотя набрала в ложку светлый бульон супа и вгляделась в несколько масляных пятен. Есть не хотелось совершенно. Ни ей, ни мрачной Джанет, ни старающейся делать вид, что все в порядке, Лейсан. А вот Луиза от напряжения наоборот заедала стресс, перестав оглядываться, комментировать или вздыхать.       Несколько человек рядом с ними закончили с обедом и поднялись. Грязные тарелки тут же исчезли, на их месте появилась чистая и готовая к использованию посуда.       — Эй, Родас! — свистнул старший Мальсибер со Слизеринского стола и громко расхохотался с окружавшими его дружками. Лейсан обернулась и смерила его убийственным взглядом.       — Заткнись! — рявкнула на родственника не выдержавшая Джанет, со звоном уронив ложку в супницу.       — Вот именно, заткнись, не твоего поля ягодка, — поддержал ее громкий Долоховский голос. Гермиона удивленно повернулась ко входным дверям, в которых только что выросли Антонин, Том, Абраксас и Фрэнк. Они, словно договорившись за углом, где их никто не видел, величественно, венценосно, а если без красивых словечек, то просто пафосно, направились к столу Пуффендуя к как раз освободившимся местам. Не слушая слабые возмущения девочек, все четверо устроились рядом и как ни в чем не бывало принялись за обед.       — Вы ничего не попутали? — тихо спросила вмиг разрумянившаяся Лейсан. Удобно устроившийся рядом с ней Абраксас широко улыбнулся и подмигнул.       — Совершенно. Чего ты так мало ешь? Совсем худая, ветер дунет, улетишь.       — Правильно говоришь. Еда всему голова, — со знанием дела кивнул Антонин. — Сидите такие кислые, что смотреть аж тошно. И сразу предупреждаю, впредь не болтайте сильно про нас с Фрэнком и Томом, мы за вашим столом чисто из жалости, — сказал он, обращаясь преимущественно к Джанет.       — Ну не совсем из жалости, я поддерживаю образ джентльмена. А Абраксаса мы давно потеряли, — улыбнулся Фрэнк. Том молчал.       Гермиона почувствовала, как ее губы чуть дрогнули в усмешке, и тут же опустила голову. Не вдумываясь, она слушала нелепые и несерьезные пререкания Джанет и Луизы с Антонином и изредка выступавшим в качестве дипломата Фрэнком. На душе было тепло. Гермиона была уверена, что вся история с Лейсан и ее романом забылась бы через день-два, но ей нужно было пережить эти день-два, а сейчас с поддержкой стольких людей сделать это было намного легче.       Когда на Гермиону во время обучения на четвертом курсе набросилась Рита Скиттер, с ней были Гарри и Рон. Они помогли ей справиться с давлением и осуждением общества, они были рядом.       В горле почему-то запершило. Гермиона жадно притянула к губам бокал с тыквенным соком и сделала несколько глотков. Она чуть не поперхнулась, когда за спинами сидевших напротив Джанет, Лейсан, Абраксаса и Фрэнка прошли трое старост (до полной коллекции не хватало всего пары человек) — Джульетта, Оскар и Катарина. Они точно так же устроились за столом Пуффендуя, потеснив нескольких первокурсников. Катарина не произнесла ни слова, уткнувшись в книгу и свою тарелку, Оскар неловко махнул рукой, Джульетта деловито оглядела стол и оповестила, что тут ей намного лучше, чем за столом Когтеврана.       — А вы тут какими судьбами? — повернувшись к ним, недовольно спросил Антонин.       — Дышится тут хорошо, — пожала плечами Джульетта. — Не находишь?       — Что-то нет.       — Ой как нахохлился, внимание у него забирают, — зашептала Луиза на ухо Гермионе и захихикала. — Смотри, на нахохлившегося воробушка похож стал. Еще немного — и взлетит от злости, что все взгляды не только на него одного, такого хорошего, направлены.       — Ты думаешь, я не слышу, как ты там шушукаешься про меня? — резко обернулся удивительно пронырливый Антонин. Его лицо было страшно: комично сведенные густые черные брови, пролегшие на загоревшем за последние дни лбу морщинки и искривленные в полуоскале губы. Сразу видно, уязвили человека. — Давай, говори вслух, вместе посмеемся.       — Антонин, — тихо, почти не слышно одернул его Том, впервые подняв голову. — Ешь.       Его слова не были сказаны жестко или требовательно, но на Антонина они повлияли чудотворным образом. Пусть и в своем стиле — с тяжелым выдохом настоящего короля драматического кружка на гастролях — но тот принялся за еду. Несколько минут только и было слышно, как стучали приборы.       В двери зашли еще несколько Пуффендуйцев и удивленно глянули на свой стол. Мест не было. Растерявшись, они принялись разбредаться по залу. Это побудило волну пересадок — друзья с разных факультетов поднимались и вместе со своими полуполными тарелками переходили к знакомым лицам. А выселенные студенты были вынуждены искать новые пристанища. Юные волшебники напомнили Гермионе разбуженных пришедшим теплом мух.       Гермиона заинтересованно наблюдала за тем, как двигались из стороны в сторону группки учеников, все чаще раздавался смех, и атмосфера становилась более дружеской и раскованной. Давненько она не замечала подобного оживления за обедом, который многие студенты в целом предпочитали не посещать. Потом, правда, бегали и пытались набить пустые желудки на кухне, за что изредка получали от старост — те, конечно, и сами были грешны и часто прикрывали глаза на подобные выходки, но бывали моменты, когда либо мелкие нарушители перегибали палку, либо приходило время напомнить, что существует расписание приемов пищи в Большом Зале. А оно уж точно не подразумевает того, что ученики будут голодать и отвлекать эльфов от работы, опустошая запасы.       — Мерлин, я сейчас лопну, — простонала Луиза и тяжело вздохнула. Она отвлекла Гермиону от наблюдения и пространных, ни к чему не ведущих размышлений, положив голову ей на плечо.       — Ну и чего ты? — проворчал со своего места Антонин, но не посмотрел на них, все еще прислушиваясь к словам Тома. Гермиона глянула на того и заметила, как тень довольства скользнула по его лицу. Ему было приятно, что люди вокруг с такой легкостью прислушиваются к нему. Ему было приятно от того, что даже такой взбалмошный и на первый взгляд неконтролируемый человек, как Антонин, находился в полной его власти.       Комок отвращения встал в горле. Под глазами грозились вспыхнуть отдаленные воспоминания о будущем, об уже не наступившем, о том, что может не случиться, но Гермиона приложила все свои силы, чтобы увидеть в Томе напротив Тома, а не безносого, сумасшедшего и жестокого Волдеморта, не знающего пощады.       Вокруг раздавались разговоры, то и дело ученики смеялись, но в огромной компании, вроде бы собравшейся по интересам и первой нарушившей правила рассадки за столами факультетов, никто не говорил. Лейсан и Абраксас держались под столом за руки, явно наслаждаясь тем, что им больше не нужно было прятаться по углами. Им слова были не нужны, они прекрасно понимали друг друга и без них, просто обмениваясь взглядами. Антонин подчинялся немому запрету Тома наводить суету, а Фрэнк откровенно скучал без его задорного напора и задиристой поддержки и в то же время был аккуратен, не желая напрягать своей болтовней девушек, к которым подсел за компанию с друзьями. И, конечно же, он не хотел напрягать Тома. Ведь если тот и на Долохова, который вел себя как обычно, глаз положил, то что было ожидать братцу-кролику?       Гермиона вздохнула и скучающе всмотрелась в профессорский состав за главным столом. Декан Розмари прожигала взором конец стола своего факультета и обещалась не оставить живого места от сидевших за ним слизеринцев. Невовремя вспомнилась недавняя сцена, когда она почти избила Тома, Антонина и Абраксаса, и Гермиона еле подавила смех.       В это время Том посмотрел на нее и нахмурился, видимо, неправильно трактовав ее на мгновение сморщившееся лицо. Он потерянно осмотрелся, на секунду прикусил губу и, тут же опомнившись, отпустил ее.       — Ну что? Готовы к опросу у профессора Слизнорта на следующей лекции?       То ли так на него повлиял взгляд Гермионы, то ли он и сам ощутил неловкость от того, что невольно пресек всевозможные разговоры за столом своим необщительным настроением, но он постарался завязать беседу. Только вот, кажется, тема учебы не так уж сильно беспокоила остальных. Точнее, беспокоила слишком сильно — мысли о ней и предстоящих экзаменах не давали спокойно спать.       — Точно, зачет, — словно опомнившись, Джанет поднялась со своего места. — Сейчас же пойду и перечитаю последний конспект, — она быстро улыбнулась девочкам, передавая непонятное остальным сообщением. Джанет была готова лучше них всех вместе взятых.       Гермиона и сама хотела подняться и уйти, потому что даже ее, в этом времени не так уж сильно переживающую насчет результатов окончания Хогвартса, в последнее время начинало тикать при каждом разговоре о будущем и оценках, но совесть не позволила ей сделать это так же, как сделала Джанет.       — Я с тобой, — как заводной подскочил Антонин. Видимо, сидеть на одном месте молча слишком долго было не в его стиле.       Джанет смерила его убийственным взглядом. Ничего не сказала. Легко сжала плечо Лейсан, подхватила сумку, пожелала всем приятного аппетита и, очаровательным движением отбросив золотистые волосы за спину, вместо выхода из Большого Зала направилась в сторону Слизеринского стола. Все еще сидевшие там братья Мальсиберы заметили это слишком поздно. Двойным ударом для них стало то, что следом семимильными шагами за Джанет спешил Антонин.       Луиза рассмеялась, наблюдая за тем, как неловко родственнички Джанет повскакивали, выслушали несколько ее коротких фраз и затем последовали за ней на выход из Большого Зала, повесив буйные головушки. Огромные братья, подчиняющиеся крохотной по сравнению с ними Джанет, и правда смотрелись комично. Кажется, вся школа провожала их процессию насмешливыми взглядами. И не сказать, что хоть кто-то сейчас жалел явно вляпавшихся в неприятности Мальсиберов — все знали, что староста Джанет умела давить. А сейчас к этой страшной старосте добавилась ревнивая подруга, которой совершенно не нравилось повышенное внимание к Лейсан.       — Я приду к ним на похороны, — улыбаясь, произнесла Луиза. Румянец ярко окрасил все ее лицо.       — Какие похороны, от них и тел-то остаться не должно, — поддержал ее настрой оживившийся Фрэнк. Гермиона глянула на Тома, желая понять, обидело ли его то, как все коллективно ушли от предложенной им темы разговора, но его лицо было спокойно и совершенно ничего не выражало.       Глаза встретились с его пронзительными черными. Он чуть прищурился, как будто пытался вывернуть душу Гермионы наизнанку и прочитать все ее мысли, и она поспешно отвернулась. Горло схватили тугие тиски, и она прокашлялась. Аж мурашки по коже пошли, словно он призрак какой-то! Не встречаться бы еще пару денечков, пока она наконец не придумает, что же нужно с ним делать!       Вариант закопать где-то в лесочке она давно уже отмела в сторону.       Только вот, сегодня ее желаниям было не суждено сбыться: когда вечером она, желая насладиться тишиной, по старой привычке пришла в библиотеку, то нос с носом столкнулась с Томом. Было даже похоже на то, словно она снова начала за ним следить.       Но для самой себя Гермиона оправдывала это тем, что это было ложью, что она просто хотела побыть наедине с собой и разобраться в новых чувствах. После того, как спал экстаз первых дней действия зелья, к ней вернулось осознание произошедшего, вернулись на какое-то время притупившиеся чувства. Да, она больше не ощущала вину и стыд в той степени, в которой они сжирали ее последний год, но что-то щемяще-виноватое все так же сидело где-то под сердцем.       То и дело оно находило время, чтобы воткнуть в пылающий и бьющийся орган острую ядовитую иглу. Когда Гермиона улыбалась, когда слушала лекции, когда болтала с девочками, когда злилась на свое бессилие или просто смотрела за тем, как за окном теплится золотистый рассвет, проникновенное, уменьшенное в разы, но такое родное чувство не давало ей покоя.       А вот новые эмоции обострились и все еще были непривычны. Гермиона и раньше думала, что привязалась к новым однокурсницам, но то, как она прониклась ими, их проблемами и переживаниями в последние дни не шло ни в какое сравнение с испытанным ранее. Она как будто бы заново училась не только жить, но и ощущать — и первым ее шагом стала любовь к Луизе, Лейсан и Джанет. Кажется, она собрала в себе привязанность к Рону, Гарри и Джинни и к прошлой жизни, словно все то, что она испытывала к своему настоящему, которое было не вернуть, теперь перенеслось на девочек.       Был ли в этом смысл, если зелье должно было заглушить чувства, а не сместить радар их направления на других людей? Наверное был, ведь граф Поллок только изобрел это снадобье, и оно было полностью экспериментальным. Можно было только предполагать, как оно подействует на Гермиону.       По-хорошему ей нужно было вести дневник своего самочувствия, самоосознания и всего происходящего, чтобы позже вычленить, какое именно влияние зелье имеет на человеческий организм, но граф строго-настрого запретил ей это: он не считал свое зелье открытием или находкой для массового пользования так же, как и модифицированный им маховик. Он был гением, но предпочитал прятать свою гениальность за легкой улыбочкой и по-стариковски наивным выражением глаз.       Этот мужчина был слишком умен, чтобы ход его мыслей было легко понять. Иногда Гермиона диву давалась, как его фамилия осталась такой незначительной в будущем — он был чистокровным волшебником, последним из своего рода мужчиной, был работником Отдела Тайн. Ни больше, ни меньше. О нем не писали ни в одной книге, о нем не говорили. Гермиона узнала о его существовании только в тот момент, когда попала в это время, и он вытащил ее из борделя.       А сколько еще таких гениев, чьи имена по тем или иным причинам были стерты со страниц истории, существовали на свете?..       Наслаждаясь тягучими, тяжелыми и давящими размышлениями о своих чувствах, о восприятии мира, о графе и о зелье, Гермиона тихо и бесцельно бродила между стеллажами. Для вида она взяла с собой пергамент, чтобы написать доклад профессору Розмари, но, на самом деле, ее давно не интересовали ни оценки, ни новые знания, ни книги. Гермиона просто разучилась любить долгие часы наедине с книгами. Раньше она гналась за информацией, за тем, чтобы выделяться среди других, чтобы прятаться от проблем в чужих историях, а сейчас… сейчас она была потеряна.       Кажется, бесцельная война сумела забрать у нее даже это. Она выжрала всю Гермиону, опустошила ее и оставила лишь некрасивую, неправильную пародию. Прошлые увлечения, переживания, мысли и чувства, все это казалось таким никчемным, таким ничтожным! Вся ее жизнь, жизнь других не стоила и гроша по сравнению со временем. Волдеморт, Геллерт Гриндевальд — вот те монстры, которые останутся в памяти. И то, страх перед их именами будет стираться с каждым годом. Когда-нибудь их, стремившихся к величию и вечности, забудут так же, как других ничего не значащих людей.       Все они на этом свете безымянны. И был ли смысл что-то делать, к чему-то стремиться, чего-то желать?       С уходом прошлых эмоций Гермиона лишилась прежних целей. Нет, они все так же продолжали висеть над ней домокловым мечом, но словно лишились смысла. Прошлые чувства заставляли ее страдать, но в то же время предпринимать пусть и глупые, но хоть какие-то попытки поменять историю, а сейчас… сейчас Гермиона была на распутье.       Она старалась потеряться в чужих разговорах, с головой окунуться в чужие проблемы и переживания, приклеить обратно отлипшую от лица маску прошлой себя, но каждый день, как только она оставалась одна, как только девочки затихали или ее мысли криком пересиливали окружающий шум, она со всего размаху врезалась в стену непонимания. Как бы Гермиона не пыталась скрыть это хотя бы от самой себя, нельзя было продолжать уверять себя, что вместе с зельем решились все ее проблемы, нашлись ответы на мучившие вопросы. Что прошлое осталось в прошлом. Оно все время находило новый способ достать ее, поддеть, задеть, заставить чувствовать, копаться в себе.       Оно медленно сжирало изнутри.       Гермиона чувствовала себя никем в нигде. Она бродила в чужом времени, пыталась влиться в его ход, подстроиться под его ритм, она срывала глотку в крике, заверяя всех вокруг и себя в первую очередь, что она такая же, как и люди вокруг, что в ней нет ничего странного, особенного, что она так же, как они, хочет жить.       Но, как бы она не пыталась притвориться хамелеоном и слиться с местностью, время всегда ее находило и исторгало. Гермиона была инородным организмом здесь и таким же инородным организмом в своем изменившемся из-за ее вмешательства во временной ход настоящем. Куда же она могла податься? Неужели ей было суждено до скончания своего века бродить по далеким годам, путешествовать из одного дня в другой, сменять тысячу масок за тысячей, встречать новые лица и пытаться забыть старые?       За что ее душа была обречена на это? Сколько еще прыжков во времени нужно совершить, чтобы наконец найти свое место?       Влажные, молящие глаза жадно всматривались в корешки книг, в тени и в пляшущие желтые огоньки парящих в воздухе свечей в канделябрах. Гермиона, не замечая за собой, голодно изучала лица пришедших учиться студентов, слишком сильно прижимала пергамент к груди и, забывая дышать, искала несуществующие ответы на по трусости незаданные вопросы.       И вот, словно глупая насмешка судьбы, на очередном повороте она столкнулась с Томом. Мрачный и напряженный, он стоял перед стеллажом, на полу вокруг книги были рассортированы в стопки. Размеренно и внимательно он листал толстый ветхий том.       Гермиона, не заметив, споткнулась об одну из стопок, из-за чего та с грохотом развалилась. Стараясь удержать равновесие, Гермиона вцепилась в соседний стеллаж, но не смогла сразу остановиться и больно ударилась головой о полку. Это помогло ей прийти в чувство. Потирая ушибленный лоб, она распрямилась. Взглянула на стопки, которые Том расставил вокруг себя, но, прежде чем она успела прочитать хотя бы одно название, он взмахнул волшебной палочкой и книги взлетели в воздух, зависнув в том же порядке над головами.       — Чтобы не споткнулась, — коротко бросил он. Гермиона с опаской глянула на висевшие под потолком фолианты, а затем вновь на Тома. В одной руке он держал тяжелую книгу, в другой — волшебную палочку. Его лицо выражало нетерпение, а Гермиона, словно издеваясь, медлила и не проходила. Интересно, когда-нибудь она найдет золотую середину и увидит настоящего Тома Риддла, а не обеленный ею же и ее безумным помешательством образ, либо прячущегося за черными радужками злого волшебника?       — Спасибо, Том. Так много книг… Не знаешь, что ищешь? — предположила Гермиона и вновь подняла голову. То ли ей показалось, то ли палочка в руках Тома дрогнула, а от того угрожающе шевельнулись тяжелые стопки.       — Нет, знаю. И ты мне мешаешь.       Гермиона опустила голову, потерянно моргнула и кивнула. Слабая извиняющаяся улыбка, которую она позаимствовала у Луизы и которая за прошедший год прочно вошла в привычку, на мгновение осветила ее лицо.       — Прости. Продолжай, — она сделала несколько шагов вперед, выскользая из опасного положения. Обернувшись, проследила за тем, как книги плавно вернулись на пол. Том опустил глаза на фолиант, что был в его руках, но не прочел ни слова. Зачем-то он вновь поднял голову, будто бы прислушивался к чему-то, а потом чуть повернул ее в сторону. Их с Гермионой взоры столкнулись, и все внутри перевернулось.       Как будто бы он все еще был человеком, которого она ненавидела настолько сильно, что прониклась к нему, к его все еще целой душе любовью (а если быть точней — безумством. Обратная сторона ненависти далеко не любовь. Это помешательство, сумасшествие, умопомрачение, но совсем не любовь. Гермиона поняла это на своем горьком опыте), и сердце в груди затрепетало. Тряхнув головой, Гермиона поспешно отвернулась и поспешила скрыться. К щекам прилил стыдливый румянец.       Это что, черт возьми, было?! Она избавилась от убивающей ее ненависти, от неправильной, корявой, плохо склеенной и совершенно сумасшедшей привязанности. Но только что… только что она прожила непонятные, болезненные и пугающие секунды отголоска прошлого помешательства! И этих нескольких секунд с лихвой хватило, чтобы выбить ее из прежнего состояния меланхоличного покоя.       Не видя ничего перед собой и пытаясь осознать, что же заставило сердце так быстро биться в груди, а взволнованный узел свернуться в желудке, Гермиона плюхнулась за первый попавшийся стол, положила перед собой пергамент и невидящими глазами уставилась на пустой лист.       Так, она пришла за докладом. Точно. Доклад. Нужно написать что-нибудь и пойти прогуляться. Кажется, в последнее время в ее голове вновь слишком много мыслей и мозг не справляется. Да, именно так. У Лейсан сегодня нет дежурства, если она будет свободна, можно будет позвать ее с собой. Она и Джанет те люди, которые, чтобы ни случилось, не станут задавать лишних вопросов, но у последней обязанности старосты с Розье. Минерва заболела и попросила кого-нибудь выйти вместо нее, а самой свободной (конечно же, из-за танцев) была Джанет, поэтому старосты даже не проводили обычную среди них жеребьевку.       Утром Том просто поставил Джанет перед фактом, из-за чего она ругалась весь завтрак.       Гермиона прикусила губу, сдерживая обреченный стон. Даже здесь в ее голову успел пролезть Том! Вытряхнуть, выбить и убрать его поскорее!       Она так сильно боялась вновь скатиться в то состояние, из которого ей помогло выбраться зелье графа Поллока, что сейчас с остервенением отметала любую мысль, которая касалась Тома Риддла, Волдеморта, прошлого-будущего или настоящего. Лучшим для нее сейчас было с головой погрузиться в доклад и вспомнить давние привычки, когда она пряталась в книгах от реальности, и Гермиона приложила все силы, которые в ней были, чтобы сделать это.       Отныне Том Риддл и размышления о том, что ей делать и делать ли что-то, под запретом. Ей нужна хотя бы неделя отдыха.

***

      Вечернее дежурство Джанет встретила в самом мрачном настроении, на которое только была способна без особых на то причин. С причинами она становилась еще более невыносимой и въедливой в свои обязанности.       Мало того, что она сегодня не выспалась, так и Том с Минервой коллективно преподнесли ей такой подарок! Притянув ладонь ко рту, она в очередной раз зевнула и сонно осмотрела пустынный коридор школы.       Амор Розье вприпрыжку спускался по лестнице в ее сторону. Он подарил ей дурную насмешливую полуулыбку и спрятал руки в карманы черных брюк. Весь идеально отутюженный, выглаженный, выбритый, вычесанный и вымытый. Казалось, что, если он выйдет на яркий свет, то его выскрабленная кожа буквально начнет переливаться. Но свои комментарии и домыслы Джанет оставляла при себе, наслаждаясь явным плюсом: от него всегда приятно пахло.       Стараясь не показывать наслаждения, Джанет пошла рядом с ним. Она сама была помешана на чистоте, да настолько, что пару раз за неделю лично перемывала полы в их с девочками спальне и постоянно ругалась с Луизой из-за бардака на ее столе и кровати, что было редкостью для чистокровной и избалованной девочки.       — Как пойдем? — спросил Амор, когда они поднялись на второй этаж и подошли к основному коридору, который вел в противоположные стороны к разным крыльям Хогвартса. — Вместе или по отдельности?       Сегодня был вечер, когда Джанет, пусть бы ее настрой и не был настроен на добрые дела, не горела желанием выполнять свои обязанности идеально, ловить нарушителей и соревноваться по их количеству с другими старостами, поэтому ответ напросился сам собой:       — Пойдем вместе.       Мысленно переложив тяжесть обязанностей старосты на старосты, проговорила она и подарила Амору ответную усмешку, передразнивая ту, с которой он поздоровался с ней.       В молчании, пребывая каждый в своих мыслях, они поднялись на третий этаж. Было так тихо, словно студенты неожиданно решили забросить гадкую привычку вылезать из гостиных своих факультетов после отбоя. Но стоило только Джанет подумать об этом, как вдалеке раздался визгливый девичий смех.       Они с Амором понимающе переглянулись, повернули в сторону звука и ускорились. Всего через несколько минут их глазам открылась совершенно интимная и по истине отвратительная сцена — двое целующихся учеников с Пуффендуя. Джанет сложила руки на груди и чуть приподняла брови. И что за люди, позорят ее, пуффендуйку, перед слизеринцем!       Молчали. Парочка закончила целоваться, рассмеялась и, переплетая пальцы, сцепила руки. Сначала в сторону заставших их с поличным старост повернулся юноша, затем их увидела и девушка, прислонившаяся щекой к плечу своего избранника. В одно мгновение она вспыхнула, словно вареная свекла, и отскочила от ошарашенного молодого человека на несколько шагов.       — Пошлость. Звенящая пошлость, — качнув головой, проскрежетала Джанет и цокнула языком. — Хоть бы в каморке спрятались.       — Как раз шли в ее сторону, — честно отозвался волшебник. Кажется, его звали Артуром.       Девчушка, Диана, бросила в его сторону убийственный взгляд. Покраснели и ее уши.       Амор фыркнул, качнул головой и махнул на них рукой.       — Лучше в гостиную дуйте, полюбовнички. Глаза только мозолите.       Парочка переглянулась, еще не до конца осознавая своего счастья. Амору пришлось еще раз зыркнуть на них, чтобы те, благодаря и извиняясь, поспешно бросились в сторону лестниц. Розье явно наслаждался властью в своих руках. Джанет же могла только слегка улыбаться, наблюдая за происходящим. Но нельзя было сказать, что она тоже не получала странного, извращенного и глупого удовольствия от этого.       — И, пока не забыл, — обернулся Амор, останавливая пуффендуйцев. — Завтра обязательно подойдите к декану. К утру она будет в курсе обо всем.       Не обращая внимание на то, как печально исказились лица Артура и Дианы, он спрятал руки обратно в карманы брюк и направился дальше. Ощутившая на себе молящие взгляды, Джанет пожала плечами, мол ничего не поделать, сами виноваты, и поспешила следом за Амором.       К радости или к сожалению, но в течении следующих сорока минут им никто не попадался. От скуки они с Амором иногда заговаривали. Обсудили свои обязанности и Тома (Амор был откровенным приверженцем и последователем Риддла и всех его действий в качестве старосты), в следующий раз он спросил, что такого Джанет сделала с братьями Мальсиберами, что они весь вечер ходят тише воды ниже травы (профессионального секрета с угрозой написать обо всем их матери — обожавшей ее тетушке, которая с детства старалась прививать сыновьям уважение к женщинам, но у которой это плохо получалось из-за плохого примера муженька, — открывать Джанет не собиралась. Ее рычаги давления останутся при ней). Амор еще хотел было спросить, участвовал ли в этом разговоре с пристрастием Антонин, но не успел. Как только он произнес имя друга, Джанет вспомнила о ночном рассказе Лейсан и Луизы и перебила Розье.       — Ты в курсе существования клуба хороших парней? — заинтересованно повернувшись к Амору, она приподняла брови. Тот наоборот нахмурился, то ли делая вид, то ли реально не понимая, о чем она говорит.       — Первый раз слышу. А что такое?       — Да так, — Джанет повела плечом. Не говорить же, что его собственные друзья проболтались о нем, выйдя из равновесия после того, как Билли и Итан пересекли черту дозволенного? Не хочет говорить о странном объединении по интересу чести? И не надо, она выяснит об этом другим способом. Все же интересно, что что-то такое существует в школе, да еще и держится в тайне.       Опять замолчавшие, они подошли к пустынной башне. Часто старосты избегали проверять ее — она не использовалась давным-давно. Малышне рассказывали страшилки об обитающих тут призраках, и они плотно врезались в память, от чего даже в более старшем возрасте было боязно соваться в почему-то заброшенные помещения. Но сегодня Джанет была сама не своя и смело направилась проверять ее. Быть может, то, что она была не одна, придавало сил.       Амор не возражал. Из окон на пол тускло лился лунный свет. Небо было чисто и просторно, возвышаясь над замком неподъемной громадой. Джанет завороженно взглянула на него, выискивая звезды. Пока вспыхнуло всего несколько.       Она замерла у подоконника, оперлась на него руками и на несколько минут позабыла об обязанностях старосты. Величественный громадный лес с изогнутыми когтями-верхушками елей и сосен походил на живой организм. Вот порыв ветра заставил его тяжело вздохнуть и приоткрыть подслеповатые глаза, столетиями глядящие на старинный каменный замок и постоянно сменяющиеся лица волшебников. А вот все вновь затихло.       Отошедший Амор вдруг резко развернулся на месте и в несколько шагов оказался рядом с Джанет. Он вцепился ей в руку, заставляя посмотреть не него, и прислонил палец к губам. Как мышки, крадучись они приблизились к заинтересовавшему его повороту. Только сейчас до ушей Джанет донеслись голоса. Аккуратно они с Амором выглянули из-за угла.       Сердце внутри упало. На глазах у Джанет в темном коридоре, освещенном лишь лунной дорожкой, стоял человек в черной мантии и капюшоне, полностью скрывающим лицо, а рядом с ним Луиза. Она была необычайно бледна.       — Кто вы? — тихо спросила она и оглянулась, но не заметила спрятавшихся в тени Амора и Джанет. Ее рука предупредительно сжимала волшебную палочку. — И что это за дурацкая самоуничтожающаяся записка была с утра?       — Ты никому не сказала, как и было велено, чтобы встретиться с нами? — измененный голос человека прозвучал настолько страшно, что Джанет вздрогнула. Луиза нахмурилась и бездумно сделала шаг назад. Ей явно не нравилось происходящее, но она почему-то пришла. И намека за целый день не было, что ночью у нее планировалось что-то такое!       — Направила точно такое же письмо в аврорат, папе, подружкам, жениху и Министру.       — Шутки в сторону! — рявкнул человек, и Луиза тут же сжалась.       — Не повышайте на меня голос, иначе сейчас же доложу директору. Что это вообще за маскарад?       — Этот маскарад может спасти тебе жизнь, дитя. Мы — последователи Серой Дамы и борцы с несправедливостью.       — Секта? — хмуро спросила Луиза. Она внимательно, как-то даже жадно всматривалась в лицо говорившего, хотя ей и не было ничего видно.       — Луиза Поллок! — вновь повысил человек страшный, булькающий из-за магии голос. — Опомнись! Не каждому выпадает честь увидеть нас! И далеко не всех мы приглашаем в свои ряды! Ты — чистокровная девица, вроде бы вершина человеческой эволюции, богатая и сильная наследница, но у тебя, как и у других чистокровных девочек, нет права выбора, нет голоса, нет ничего! Мы давно наблюдаем за тем, как отцы, дяди или другие родственники отдают таких как ты замуж, словно товар. Разве это правильно? Справедливо? Посмотри, как только тебе исполнилось семнадцать, тебя все время пытаются сосватать! И что же вышло в итоге? Твой собственный друг предал тебя! Неужели ты покоришься судьбе? Неужели ты так слаба?       Несколько мгновений Луиза молчала. Затем ее губы нервно дрогнули. Она качнула головой. Блеснул попавший в лунный свет красный волос.       — И что же вы предлагаете?       — Мы предлагаем вступить к нам. Мы поможем тебе обрести силу, чтобы отказать отцу, чтобы самостоятельно распоряжаться богатствами и наследием своего рода. Мы станем твоими настоящими друзьями, которые не продадут тебя мужчинам, которые не предадут тебя.       — А что же взамен?       — Взамен и ты станешь нашим другом, будешь поддерживать других последователей и помогать им, когда понадобится.       — И вам, конечно же, когда-нибудь понадобится что-нибудь из папиных архивов или сейфов? — огрызнулась Луиза и вдруг выставила палочку перед собой, прислоняя к горлу человека. Она поддела ею прядь волос и хотела было вытащить на свет. Джанет видела, как удивленно исказилось ее лицо, приоткрылись губы, словно она узнала говорившего, но буквально в то же время незнакомец махнул рукой и сзади из темноты выскользнул другой волшебник в плаще.       Джанет хотела было броситься к Луизе, но Амор необычайно цепко схватил ее и зажал рот, не позволяя издать ни звука. Второй маг оглушил не ожидавшую этого Луизу, и она, словно марионетка, которой обрезали веревочки, нелепо повалилась на пол. Подогнулись ноги, закатились глаза, ослабевшая рука выронила палочку.       С глухим стуком она упала. Не шевелилась. Джанет вцепилась ногтями в руку Амору и дернулась, но он, внешне не выглядящий слишком сильным или настойчивым, оказался крепче, чем она думала. Вырваться не получилось.       Двое в мантиях склонились над Луизой. Слышался шепот, взмах волшебной палочки. Произошедшее заняло не больше минуты, и незнакомцы, якобы последователи Серой Дамы, скрылись в черноте ночи. Из башни был еще один выход, которым они и воспользовались.       Джанет наконец смогла вырваться из хватки Розье и подлетела к Луизе. Она схватила ее за плечи и приподняла. Руки тряслись.       Приблизившийся Амор опустился на корточки.       — Нужно будет доложить Тому.       Он выпустил в лицо Луизе струю ледяной воды из волшебной палочки, и это помогло привести ее в чувство. Ошарашенная, Луиза удивленно оглядела Амора и Джанет, с трудом села. Тут же она уронила голову себе на ладони и застонала.       — Что такое? Что болит? — нервно воскликнула Джанет, стараясь заглянуть Луизе в лицо. На Амора она даже не смотрела.       — Голова раскалывается. Я упала? Ничего не помню, — Луиза недоуменно осмотрелась. — Где мы?       — Как это ничего? Ты же только что говорила с…       Амор ущипнул Джанет, заставляя остановиться.       — Все твоя неуклюжесть. Как можно было так в платье запутаться, чтобы сознание потерять при падении? А если бы мы не зашли сюда и не застали тебя? Мы ведь обычно не дежурим в этой башне, — он оттолкнул Джанет и помог Луизе подняться. Та пошатнулась, но все же устояла на ногах. Ее пустые, непонимающие глаза словно в первый раз оглядывали темный коридор. — Может быть сходим к мадам Помфри?       Луиза попробовала пойти, но голова настолько сильно закружилась, что ее резко мотнуло в сторону. Амор поймал ее.       Но даже несмотря на это, Луиза отказалась идти к мадам Помфри и списала все на последствия обморока. Под беспокоящимся взглядом Джанет она постаралась улыбнуться и пообещала, что, если завтра ничего не пройдет, обязательно наведается в Больничное Крыло. Не в силах спорить с ней и чувствуя, как вина сковывает движения (ведь если бы Джанет сумела раньше вырваться из хватки Амора, если бы он ее не держал, Луиза бы не ударилась так сильно головой!), Джанет, поддерживая Луизу с двух сторон с Розье, довела ее до гостиной.       К тому моменту, как они дошли, Луизе стало намного лучше. Она больше не шаталась, здоровый румянец чуть тронул ее щеки. Словно все наладилось. Джанет попробовала было еще раз настоять на том, чтобы они заглянули к мадам Помфри, но Луиза вновь отказалась. Ее слова звучали на удивление твердо.       — Все будет хорошо, Джанет. А если нет, похороните меня возле озера, — слабо улыбнулась Луиза, сжимая ее руки.       — Ну, раз снова шутки пошли, значит точно будешь в порядке, — неуверенно отозвалась Джанет и сглотнула тягучую слюну. — Ты не вспомнила, как очутилась в башне?       Луиза нахмурилась, пытаясь выудить из памяти хоть одно воспоминание об этом вечере, но безрезультатно. Если ее и пугала такая потеря памяти, она не подавала виду. Кажется, Джанет выглядела слишком плохо и обеспокоенно, чтобы она могла показать свою слабость. Была в Луизе такая ужасная черта, пусть бы и точно такая же, как и в Джанет — она улыбалась, когда ей было плохо.       Джанет тошнило от той улыбки, что сейчас окрасила ее нездорово налитые кровью губы. Но она никак не выразила этого. Только притянула Луизу к себе в порыве слабости и обняла. Коснулась губами ее щеки и тут же отошла, словно только что совершила ужасную ошибку. Луиза смотрела на нее удивленно, непонятливо и тронуто. Ее влажные медовые глаза казались карими в полутьме.       Джанет почему-то подумала, что запомнила сегодняшнее выражение ее глаз навсегда. Запомнила этот наклон головы, скользнувшую по ее щеке тень, все еще тянущиеся в глупой и нелепой улыбке уголки пухлых губ, выбившуюся из косы красную прядь волос, щекочущую висок Луизы, и совершенно невинное, невиновное выражение лица.       Думала ли Джанет, что ее внеплановое дежурство обнажит камень преткновения для ее души? Что она увидит то, что видеть не должна была? И что одна лишь эта сцена, ее молчание сейчас, когда Луиза, теплая, ласковая, стоит напротив, ее маленькая ложь, попытка закрыть глаза на случившееся и поверить словам Луизы, что с ней все хорошо, выльются в огромную и невиданную для нее проблему.       Проблему, которая будет обнажена лишь ей. Проблему, что уже сейчас начала планомерно грызть изнутри.       Джанет ведет плечами и отгоняет тягостное ощущение. Кивает. Кажется, что самой себе.       — Не ложись спать какое-то время. Если почувствуешь, что опять становится плохо, попроси девочек отвести тебя к мадам Помфри. Не ходи сама. И не игнорируй свои ощущения! — настоятельно произнесла она.       — Хорошо, мамочка.       Звонкий голосок Луизы повис в воздухе. Дверь за ней закрылась. Амор облегченно выдохнул, и Джанет вспомнила о его присутствии. В памяти ярко вспыхнула картинка, как он держал ее, не позволяя броситься и помочь Луизе. Как он не дал ей поймать этих чудиков в мантиях, которые теперь уже скрылись среди учеников и так и остались неизвестными.       Волна жгучей ярости обдала Джанет, она сжала кулаки и резко повернулась к Амору, желая хорошенько ему врезать. Для нее, всегда предпочитавшей пользоваться словами, а не силой, они сейчас показались бессмысленной насмешкой. У Джанет словно вмиг отключился мозг, и она забыла о человеческом языке. Весь ее самоконтроль вылился в разговоре с Луизой. Сейчас она, будто бы была первобытным созданием, а не разумной и хорошо воспитанной волшебницей, совсем по-маггловски была готова наброситься на Розье с кулаками.       — Идем к Тому. Шутки кончились, — опередил Амор ее действия приказным и чуть дрожащим от волнения голосом и поспешил в сторону гостиной Слизерина. Чертыхнувшись, Джанет бросила беспокойный взор на круглую дверь, ведущую в обитель Пуффендуя. — Скорее! — рявкнул на нее Амор.       Нехотя Джанет последовала за ним, хотя все внутри нее пылало от бурлящей ярости и вопило, что происходящее абсолютно неправильно.