Герой в объятьях Пламени

В жизни каждого присутствовала какая-либо деталь, имеющая для них значение. Они знали, что это или кто. Сохраняли это в безопасности, несли на своих плечах, куда бы ни пошли, просто чтобы для них был в чём-то смысл. В жизни Соника смысл был один: наслаждаться жизнью, спасать нуждающихся в помощи и быть счастливым. А счастлив он тогда, когда свободен. Соник не задавался вопросом, что делало его счастливым. Он просто действовал, следуя зову свободного хищника: преследовать цель. Но ему не нужна была цель, он просто шёл по дороге. И вместе с ним, по его пятам, шла такая невидимая до нокаутирующего осознания вещь как время. Он не смотрел на часы, только по сторонам, думая, куда он пойдёт сегодня. Час за днём, неделя за месяцем, а уже каждый блок земли был истоптан, не вытоптав только траву. Синяя молния так часто пробегала по этим окрестностям, что начало казаться, будто топот голубого фантома отдавался ультразвуком в заострённых ушках. Каждый день ёжик узнавал что-то новое, изучая это сам или узнавая от уже старых друзей. Он любил Грин Хиллз, это был его дом, как бы он не чувствовал его в окружении своих друзей. Ежонок здесь родился, став тем, кем он является для всех — героем. Но как бы Соник не любил, чтил, оббегал это место, его натуре свободы требовалось что-то новое, что-то, что сможет подарить ему ещё больше свободы и возможностей сделать их счастливее. Ёж приглядывался к местам, окружающие его. Ещё в детстве возникал вопрос, есть ли кто-то за пределами зоны обитания безобидных мобианцев. Мобиус огромен. Это планета богатая прекрасной жизнью, продолжающая становиться всё масштабнее. Природа прекрасна по своей натуре, любящая своих существ, таких как он, ведь он тоже — создание матери-природы. Она даёт им всё, чтобы они чувствовали себя живыми. И судя по пришествию гостя из «другой» планеты, природа вездесуща и она не одна, ведь на холме ещё есть защитник, спасающий её от таких же естественных угроз — аналогичных порождений природы. Соник не меняется, он всё ещё думает о себе, о них, о ней. Время идёт, а повзрослевший герой часто вспоминает дни, когда смог уговорить одну девушку подумать о чём-то ещё, кроме как о себе как основе всей структуры, без которой даже жизнь не сможет исцелить себя самостоятельно. Бегун гордо ухмыляется, видя падающие оковы, связывающие кошку, остерегая от возможности блеснуть улыбкой. Она наконец-то открылась, а он был прав: кошка рада быть здесь, всё ещё стесняясь показаться громким ребёнком. Всё ещё двигается аккуратно, смотрит прямо, говорит формально, благодарит его за помощь. Соник находит это забавным: девушка не подаёт никаких признаков доброты, присущих всем счастливым людям. Такая редкая, хотя бы с немного поднятыми уголками, улыбка, каменное лицо, отсутствие активных движений лица и тела, исключая битвы. И она рада? Неужели поведение весёлых людей может быть таким притворным? И всё же, она нашла общий язык, не имея желания контактировать с кем-то кроме любимца общества и девочки-подростка, согревшей её сердце. Инстинкты всё ещё работали и очень эффективно, ведь именно они защищали её столько лет, ошибившись только в момент встречи с колючим животным. И это спасло ей жизнь. Хотя иногда ей кажется, что даже всё ещё замахиваясь на него огненным кулаком, он просто примет удар, дав право выплеснуть всю накопившуюся желчь за долгие годы травли. Кости сломаны, кулак в крови, её лицо в ужасе, а его — покрыто улыбкой. Соник не винит её в случившемся, понимая всю боль, которую причинили сверстники маленького, но необычного и столь милого ребёнка. Да, иногда её злость и отречённость от общества он находит очень милым. Кошечка смущается, но принимает за комплимент. Кажется, так работает его обаятельность, верно? Все отделы мозга заняты то спасением мира, то помощью двухвостому мальчику, то пряткам от привязавшейся ежихи, то времени на себя. Иногда даже обычные звери, окружающие его, забывают о том, что он тоже смертный, тоже уязвим и поддаётся эмоциям, возникающим неизвестно откуда. Надоедающие люди или вещи, ставшие рутиной, вызывают скуку, а иногда стресс, побуждая просто расслабиться, уходя в никуда, чтобы на душе стало легче, когда на одном плече вся планета, а на другом — личная жизнь. Парадоксально, но даже она может выбивать из колеи, вмещая в себя обязанность уделять время близким, поддерживая их психические состоянии стабильным тоже. Но он понимает: если те, кто росли вместе с ним, падут, став прахом, весь его мир начнёт разваливаться на части, наблюдая за тем, как символ героизма, идеала духовности, титановой колонны Вселенной начнёт гореть заживо. Медленно, мучительно, жалко. И либо найдётся тот, кто потушит этот огонь, начав отстраивать мир заново, либо же символ станет легендой, от которой останется лишь пепел, похороненный самым близким, покрытый слухами, историями и скорым забвением в загнивших головах; в черепной коробке нового поколения там делать будет нечего. Хранитель Мобиуса уже забыл, сколько они не виделись с их последней встречи. Когда Соник отвернулся от неба и посмотрел на своих друзей, тот вспомнил о ком-то ещё: спасая одну жизнь, ты забываешь про вторую. Нужно срочно бежать на помощь к кому-то ещё. К кому-то, кто не может о себе позаботиться. Она может, значит, с ней всё будет в порядке, пока в их головах есть источник мотивации стоять на израненных ногах. Тонкие, но быстрые ноги делают несколько оборотов вокруг лиса, ежихи, ехидны, осматривая их, надеясь на их спокойное состояние. Он уделил слишком много времени левой форме жизни, забыв об уязвимых членах своей семьи. У героя в первую очередь должны быть мысли о благосостоянии самых беспомощных, слабых созданий, после защиты которых он переходит на всё более высокие уровни, поднимаясь всё выше и выше, словно позвоночник, увеличивший рост безрассудного подростка с бесконечно большим сердцем. Прошли месяцы и они встретились снова. — Её зовут Марин, — фиолетовая кошка указывает вниз на маленького енота с оранжевым мехом и пушистым хвостом с чёрными линиями на нём же. Кому-то достаточно пары дней, чтобы полностью изменить своё мировоззрение, а кто-то даже в старости остаётся таким же, каким и был всегда. Полгода было недостаточно, чтобы две пары глаз увидели совершенно другого человека, но Соник увидел напротив себя того, кто всё такой же принципиальный, аккуратный, но немного более радостный. Она была рада видеть ёжика, направившего её туда, где засветило солнце и стало теплее, чем большую половину её жизни. А она увидела всё те же изумрудные глаза, не умеющие существовать без наглой ухмылки. — Меня зовут Тейлз, — хрупкая рука была схвачена более крепкой, давящей пальцы, вызывая дискомфорт, наблюдая за горящими глазами, говорящими о том, что ей тоже очень приятно познакомиться с лучшими друзьями её лучшей подруги. — Приятно познакомиться, — это вызвало смешок у кошки, но маленький енот питал бóльший интерес к милому кицунэ; это неудивительно, они оба — механики на всю голову. Это была то ли случайность, то ли судьба, что они встретились снова, но в этот раз — улыбками вместо недопониманий и вражды, а также в другом мире — мире Блейз. Её планета мало чем отличалась от родной Соника. Она такого же размера, такая же зелёная и полная жизни, нежити, опасностей и угроз. Копия его доктора не изменилась, сохранив идеалы собственных злодеяний и корыстных целей. Они это называют взглядом на жизнь, как если бы у них было право, то они бы сделали мир лучше. Что Эггман, что Нега — между ними не было разницы в том, насколько они преданы идеям о власти, захвате и контроле мира. Даже в способах захватить планету не было: роботы, электросхемы, гаджеты, машины. Даже и не поймёшь, от чего они без ума больше: от своих игрушек или амбиций. Зато ёжик понимает, что обоим учёным повезло, что их заклятыми врагами являются «очаровательный» спидстер и огненная принцесса, держащая руку на пульсе королевства. И ещё больше повезло принцессе встретиться с колючим шутником, отговорившим от радикальных способов расправы над пожилым человеком. Блейз задавалась вопросом, не страдает ли Нега от старческого маразма. Но познакомившись с ещё одним «близким» человеком Соника, она поняла, что некоторые люди просто не меняются. А некоторые становятся ещё хуже. Гость, теперь уже в её мире, шёл вместе с будущей хозяйкой Солнечного королевства, идя за парой, состоящей из скромного лисёнка с интересом выслушивающим массу слов, — жаргонных или понятных только ему — выходящих из рта девочки-механика. Только чуть позже он обнаружил, что увидел впереди себя и кошку, когда они только встретились; он ведь тоже был рад быть с ней, сказать ей что-то интересное, завлечь её, раскрепостить, чтобы стало легче ей от его присутствия, и ему — от её наслаждения. Он тоже может расслабиться: она рада их присутствию, потому что спустя несколько месяцев изменилось только её отношение к тем, кто её ненавидит. Она относится к ним с пониманием, зная, что нечто паранормальное может свести с ума, приведя к катастрофе. Она сильная и должна эксплуатировать свою силу в улучшение мира. Это один из этапов становления королевой. Хорошей королевой, которая будет отвечать за своих подданных, относясь с ним как к тем, кто возведёт её на трон, который она разделит со своим королём. Вопрос лишь в том, кто им станет. Её измерение ощущалось иначе. Оно было более… просторное. Нетронутое. Неизвестным, что защищает его от глаз обидчика, скрывающегося в недрах галактики. Воздух легче, дышать было проще. Листья, деревья, цветы, леса — всё было слишком ярким, живым, но спокойным. Эта перемена места слишком сильно повлияла на него. Оказало невероятное впечатление. Теперь понятно почему она хотела остаться. Иногда, чтобы жизнь стала лучше, нужно оставить дом позади себя, начав жить по-новому, но не заново. Помнить обо всём, что было вчера, не забывая завтра. Жизненный опыт делает нас умнее. Счастье любимых — сильнее. Но кому-то этого недостаточно и он начинает ломаться. Соник помнит о тех людях, что остались в его мире, и он обязательно вернётся, но сейчас… он не хочет этого делать. Он пробыл слишком мало, хочет намного больше, но не хочет, чтобы это кончалось. Как если бы он мог существовать в обоих мирах, уходя из одного в другой, чтобы проветриться. Единственное, что его держит в этом месте — изумруды Хаоса. Как только все шесть будут на месте, гости из Мобиуса вернуться домой с камнями в целости и сохранности, а Блейз снова останется одна. Нет, она не одна. Теперь у неё есть Марин, напоминающая ей о Крим: такая же маленькая, добрая, непоседливая и никем не тронутая. Она будет заботиться о ней, как о семье, которой у неё никогда не было. В её королевстве так много людей разных видов и разных поведений. Кто-то активно выполняет свою работу, кто-то просто выполняет роль продавца различными вещами, начиная от еды, заканчивая далеко не легальными предметами, нелегальность которая скрыта от слишком справедливых глаз, и Блейз знает, что это. Даже в таком мирном месте всегда найдётся один ублюдок на клочок земли. Но для Соника это было чем-то необычным. Там, где он есть как составная фауны, по сравнению с Мобиусом, всё ощущается куда активнее, разнообразнее, не скучно. Только сейчас, увидев глазами, которые, как ему казалось, повидали всё, сосед по реальности заметил, что здесь… лучше? Он сам не знает как, но это пришло ему в голову. Там, где он прожил шестнадцать лет, хуже, скучно, чем где он впервые, даже не изучив место? Эти слова кажутся… предательскими. Зелёные холмы подарили вечный покой и безопасность ему и его друзьям, а он, взамен, предпочитает дому какую-то территорию с мутными людьми? Разве это правильно? — Соник, как ты думаешь? — солнце подходило к своему концу, опускаясь на уровень горизонта, светя ярче, чем раньше, но на тон темнее, и по настроению грустнее. — Что если изумруды отправили нас к друг другу? — SS-marine, стоявший у причала, и готовый отправиться в море, поднимаясь в воздух и устремляясь в небо, был полон двумя юными инженерами, нашедшими общий язык и друг друга, так и не надоев за эти, так быстро пролетевшие, несколько дней, но утомив более взрослую пару своей, непонятно откуда берущейся, юношеской энергией. — Хех, чтож, ты никогда не знаешь, — и снова эта широкая улыбка, позитивный тон и палец вверх. Блейз не знает, понимает ли или иногда думает ли об этом Соник, но точно уверена в том, что время не щадит никого. Она боялась знать, как долго они не смогут встретиться, но после всего, что между ними было, уверена, знает точно, что он не изменится никогда. Эта слепящая душа, горящая оптимизмом, слишком наглая, безрассудная, безбашенная, молодая, чтобы однажды споткнуться и упасть лицом в грязь, проклиная весь мир за его жестокость, несправедливость, недоверие, меркантильность и беспощадность. Сколько бы раз она не ломалась, или ломался кто-то, кроме неё, к ней на землю присядет её, теперь уже не единственный, друг, ставший больше, чем другом, — лучшим. — Мы встретимся снова, Бле… — в голову ударили воспоминания, так согревшие сердце Соника, а перед глазами пронеслись все моменты, проведённые с кошкой перед их первым, но определённо не последним, прощанием. Подросток был уверен, что она тоже помнит прошлое, которое не легко забыть; в его случае — невозможно. Марин и Тейлз стояли у корабля, смотря на Соника и Блейз, которые, без сомнения, находились в своих головах, общаясь посредством телепатии. Или же чем-то куда более интимным. Уходящий герой смотрел на протянутую руку своего собеседника. Точь в точь, как это было в прошлый раз. Ещё тогда девушке казалось, что более правильного прощания от неё нет. Друзья жмут руку, встречаясь и прощаясь. Значит, она правильно делает, верно? Да, верно, но будь его воля, он бы просто положил свои руки ей за спину, прижимая к себе, держа как можно крепче, чтобы не потерять опять, как если бы сила космоса снова захотела разделить их. В этот раз он будет держать крепче, не обращая внимание на её молчание или, в худшем случае, отторжение или даже отталкивание. Но он её не винит, он просто хочет, чтобы она была счастлива, но не хочет отпускать. А что, если она тоже этого хотела? Просто боялась, что он тоже оттолкнёт её? Корабль, созданный енотом, набирал скорость по морю, в следующий миг набирая высоту, поднимаясь над волнами, увеличивая расстояние между днищем судна и самым большим страхом бесстрашного героя Мобиуса и Солнечного королевства. Ему этого не хватало. Быть украденным из родных земель, чтобы помочь спасти чужие и увидеть старое лицо, нуждающееся в общение — это по истине освежает рассудок. Всего несколько мгновений и водный транспорт, теперь уже, лучших друзей дрейфовал в небе, ускоряясь в пространстве, скрываясь за облаками, чтобы исчезнуть из поля зрения мирно спящего царства. Мир спасён, а в бездонную копилку достижений ёжика попала ещё одна заслуга, разделяемая им с ангелом-хранителем. Блейз и Марин стояли на причале, больше не наблюдая силуэта парящей техники в выси. Молодой енот тёр глаза, пытаясь избавиться от надоедливой жидкости, скопившейся на яблоках, не хотя, чтобы это увидела дама слева, пряча грусть под счастливой и искренней улыбкой. Принцесса просто улыбнулась уголками губ, довольная видеть и знать, что девочке, напоминающей счастливого кролика, присущи любовь и тоска по тем, кто занял место в её сердце. Непослушная непоседа, делающая то, что она хочет. И всё же, она её подруга, единственная, кто может быть с ней в его отсутствие, скрашивая времяпровождение до следующей встречи. Солнечные лучи падали на тонкую женскую фигуру, слепя глаза своей яркостью, но завораживая красотой. Хранительница Сол залипала, смотря на солнце, задумавшись о том, что выбило из её сознания все звуки, признаки существования других объектов внутри и изнутри поля зрения заострённых зениц. То, кем она есть, как она себя чувствует, где она стоит, кто рядом с ней и состояние её внутреннего мира — всё это стало возможным благодаря тому, что она прислушалась. Она дала ему и себе шанс, рискуя заработать ещё один моральный шрам, чтобы узнать идеальный способ процветания и исцеления сознания. И это помогло. Она не преувеличивает, смея сказать, что он спас ей жизнь, даровав новую. Та самая возможность ухватиться, ловя в руки, сохраняя в сердце, начиная всё заново. С трудом верится, но это работает. И она не может сдержать улыбку, но всё ещё её прячет, давая волю эмоциям внутри. Пока есть возможность, она пользуется, наслаждаясь моментом, пытаясь верить в то, что это сделает её немного счастливее, видя во сне травянистое поле с голубым небом, а не огненный смерч, сжигающий всё и всех вокруг, вызывая панику, ужас и желание прекратить свои мучения. Хотя бы сейчас, она переполняется счастьем, протекающим по её жилам с ног до живота; Марин дразнила её бабочками. Очередное приключение подошло к счастливому концу, а сердце Блейз снова светит ярче. Соник заверил её снова, что это не конец. Они ещё встретятся: разгоревшееся Пламя станет лучше, умнее и свирепее, а счастливый Герой — олицетворением разбитого героизма.

***

Прошёл год. Они так и не встретились. Соник вырос, обретя новые знания, прочувствовав то, чего не испытывал ранее, а за прошедшие триста шестьдесят пять дней прошёл через многие бои, победил множество врагов, одолел соперников, познакомился с новыми личностями, но многое всё ещё осталось прежним: его друзья всё ещё с ним, а он — всё ещё здесь, всё такой же жизнерадостный. Семнадцатилетие постучалось в двери его пещерки, но открыв двери, он ничего не увидел, а просто вышел наружу, разогнавшись до такой скорости, чтобы застать красного громилу врасплох. Начало отношений между Соником и Наклзом было не самым лучшим. Ехидна с трудом переваривал всю ту чушь, что вылетала из пасти ёжиками, который, в свою очередь, часто подразнивал здоровяка, когда от того и каплей не веяло, чтобы он говорил с шуткой. Всё, о чём говорил Наклз, было правдой, которую ехидна хотел и всё ещё хочет донести до друзей, особенно включая Соника. Излишнее веселье спринтера часто выводило из себя, что приводило первого в эйфорию и процесс наслаждения от очередных гормонов красной гориллы. Даже первая встреча началась неудачно, когда Соник пытался остановить Эггмана, но Наклз не давал сделать ему ни шага, пытаясь прикрыть доктора. Будущий друг тогдашнего мальчишки и не подозревал о том, что длинноусый просто держал его на поводке как марионетку. Наклз тоже не следит за способами расправы над врагами; он был готов убить ёжика, дабы довести дело до конца и спасти Мастер Изумруд. Но хранитель огромного камня цвета глаз синего ежа расслабил руки, опустив, более не трогая, своего соперника. Уганда был одновременно и в ярости и грусти: его обманули, а глупость ехидны привела к насилию. Маленький герой, изумруд, почти выполненный план учёного — всё это произошло по его вине. — Я ненавижу себя за это, — Наклз стоял, сложив руки, держа себя за локти, смотря на горизонт. — Если бы тогда я отказался или поверил тебе на слово, всего этого можно было избежать. — Ты делал это не только ради себя или своей цели, — семнадцатилетний юноша стоял слева от него, смотря туда же, куда его дружеский соперник, иногда поглядывая на высокого и подтянутого защитника; это правда, Наклз действительно вырос. — но и также ради изумруда, которому ты предан до сих пор. Ты всего лишь исполнял свой долг как лучшего хранителя той вещи, которую ты поклялся защищать во что бы то ни стало, — глаза ехидны опускаются то на землю, то в сторону собеседника, обращая внимание на его слова, задумываясь над ними: он пытается убедить его в обратном, успокоить? — и это заставляет меня бесконечно уважать тебя. — Сколько мы друг друга знаем, но ни я, ни ты так и не изменились. Ты как был универсальным лучшим другом для всех, так им и остался. А всё, что меняется во мне, это физическая оболочка. Иногда мне кажется, что от меня больше тупости, нежели пользы. — Наклз, это не так! — это задело Соника. Наклз всегда был одним из лучших, кого он знал в своей жизни: хранитель, соперник, друг. Он немного ехидн знает, но сколько живёт, мало кто мог сравниться с этой по силе, ловкости. Даже уму! — Ты очень многое сделал для нас. Правда, — напарник слева повернулся всем телом к фигуре справа, смотря ему в глаза, когда тот просто стоял, вглядываясь вдаль, словно ему было на него всё равно. Но нет, он просто хотел выглядеть серьёзней, надеясь на понимание самого близкого ему человека. — И мне всё равно, какие ошибки ты совершал в прошлом или совершишь в будущем. Ты лучше всех предан своему делу, и ты прекрасный друг. Я счастлив знать тебя как своего друга. — Но если я опять ошибусь? Снова не смогу связать все мысли воедино или просто разрушу что-то кем-то любимое? — оторвав взгляд от безграничной дали, Наклз устремил взор в небо, а серьёзная гримаса сменилась выражением лица, предсказывающим скорейший выпрыск эмоций. — Я в тебя верю, приятель, — Соник подошёл к нему поближе, пытаясь донести до него свои слова, как если бы ему пришлось сделать это силой. — Ты никогда не применишь силу в корыстных целях. Только в благих. Чтобы сделать жизнь лучше. Ты отличный друг, и то, сколько ты для нас пожертвовал, является доказательством этого. Я в этом уверен. И тебе тоже нужно немного веры и уверенности. Ты уже взрослый, и теперь можешь сам принимать решения, нуждаясь в помощи, всегда лишь оглядываясь на нас. Хрупкая рука в перчатке отдавала тактильностью на крепком плече. Наклз ненавидит Соника за его чрезмерную весёлость, несерьёзность и частые издевательства в его сторону. И всё же он ценит эту одну большую «иголку», которая, на удивлению, никогда не делала ему больно, когда прикасалась. Он всю жизнь был один, существуя по натуре одиночки, животного, обитающего в мёртвой среде, никогда и не видев кого-то из близкого. В чём его предназначение? Неужели он просто животное, выращенное в пробирке, которому с детства вживили в голову, что он должен выполнить приказ любой ценой, принося в жертву всё, включая себя? Он доверился проклятому учёному, потому что не имел социальных навыков. На его памяти, это первое социальное существо, с которым он заговорил. Те, кого он встречал до этого, уже и толком не помнит, а как научился разговаривать — и подавно. Досадно лишь то, что первым стал именно этот сукин сын, ударивший в спину. Соник был вторым. Превосходно быстрое млекопитающее, выведенное из строя с помощью огромной силы ехидны и могущества Изумруда. Житель острова Ангела спутал мнения и отношения. Оглядываясь назад, вспоминая его положительное отношение к Эггману и негативное к ежу, тому просто хочется врезать костяшками пальцев себе по лбу, образовав две дыры, из которых мозг вряд ли выползет; «как может выползти то, чего нет», — подумал Наклз в силу презрительного мнения о себе. Но он вспоминает слова своего друга, доброе лицо розововолосой девушки, милый голос солнечного подростка-лиса и, как самое противоречивое и разрывающее его на две части, интерес в нём подогревает декальте накрашенной мыши с крыльями и красными губками; в его голове это звучало слишком взросло, но ему кажется, что он уже достаточно взрослый, чтобы выбирать пути развития его жизни, даже если придётся её всю прожить по принципу развращённого альфы. Разве ёжик не чувствуют аналогичного в связи с ежихой? Но он всё ещё здесь, не брошенный, держащий близкого друга за руку, сжимая её, напрягая бицепс, образуя мощное рукопожатие и смотря в глаза, одетые уверенностью в своих словах и желанием на лучшее будущее напарника, глазами, вновь наполненными эсперансом от того, что будет дальше. Наклз ничего не терял. У него просто ничего никогда не было, кроме заложенного инстинкта самосохранения и невероятного везения: ему просто повезло оказаться в нужный момент, чтобы встретиться с травянистыми глазами и передумать в последний момент. Страшно представить, что было бы, если бы молодая ехидна всё ещё стояла там, но одна-одинёшенька. Где бы он был сейчас? — точно не здесь. Даже не с Изумрудом, даже не с таким характером — более мягким, более человеческим. Соник его не бросит. Он всегда будет с ним, сколько бы не прошло времени. Любимец толпы всегда уважал своих фанатов — чаще фанаток. Намного чаще… — и благодарил их за поддержку. Ему нравилось смотреть на то, как они рвутся обнять и потрогать эти колючки, просят автограф, тянут губки поцеловать его, говорят о том, как любят его и часто кричать, что хотят от него детей. Это бросает его в ступор. Дети прекрасны, но не кажется ли им, что слишком рановато? Он ведь ещё молодой и неопытный, чтобы воспитывать чьи-то маленькие жизни. Да он сам всё ещё ребёнок, недалеко ушедший от младшего брата. Толпы девушек смазывали эго, расширяя его, ненароком превращая из ребёнка в тестостеронового мужчину, на кого он и каплю не был похож. Больше походил на худощавого подростка с писклявым голосом, уверенность которого строится на любви общественности и власти над собственной силой, делающей его больше неуязвимым, нежели способным выбраться из черной дыры, когда его скорость превышает не только скорость звука, но и, потенциально, скорость света по подсчётам продвинутого Омеги высшей формы жизни. Но дело не в его скорости, а в самовлюблённости. В чём любовь этого любителя свободы? Что он любит, кроме свободы и жажды приключений? — Спасибо, что уделил мне время, — ежиха с розовым, с рождения, каре сидела на постеленной, на траве, скатерти, на котором расслабленно разлеглось синее самодовольное существо, проткнувшее её спинными иголками. — Всегда пожалуйста, Эми, — сегодня было солнечно, где-то сверху тоже разлеглись пушистые клочки, а девушка не могла не нарадоваться тому, что самый важный элемент её жизни прямо сейчас принадлежит ей. — Ты часто куда-то убегаешь, оставляя меня одну, — запах свежевыпеченного рулета, сделанного вручную руками Эми для Соника, бил в нос, вдыхая больше. Ей хотелось сделать сегодняшний день особенным, или хотя бы провести часть его, удовлетворяя саму себя; она думает только о своём счастье? Но когда счастлив Соник, счастлива и она — разве не так работает забота? — Да ла-адно… Ты знаешь, что мысленно я всегда с вами, где бы я не был, — в женских руках расположилась чашка с горячим напитком, давно и несколько раз выпитый более быстрым существом. Более медленная налила ему ещё, для него не жалко, ведь сегодня он её гость. — Ты же понимаешь, что мне одних мыслей о тебе недостаточно, — после дуновения холодного воздуха из рта ежихи, самка сделала глоток, ощущая разливание жидкости по горлу, уходящей вниз. Соник давно привык к этому. Не пройдёт и дня, чтобы самопровозглашённая его парой девушка не подходила к нему. Только если он просто не убежит или не спрячется. Эми не меняется: она всё ещё его раздражает. Ёжик ещё подростком спас её от Эггмана и его металлического антипода на Маленькой планете, после чего и началась вся Санта-Барбара с её стороны. Соника поражает, как Эми может уже несколько лет быть самой одержимой фанаткой того, за кем не угнаться, но она умудряется его всегда догонять. Либо девушка из раза в раз создаёт более утончённые способы поймать его в ловушку, либо ёж просто не пытается избавиться от неё. Не видит угрозы с её стороны, но может чувствовать её хрупкую натуру, не пытаясь разбить на кусочки. Эми слишком уникальная по своей доброте, чтобы всё скомкать в комок и выбросить в помойку, утилизировав как мусор. Он просто её ценит и терпит. Терпит нескончаемый флирт, намёки, треклятую одержимость, затормаживающую его, являясь главным триггером его характера, давящим на главную струну. Ценит за вафельное сердце и проявление заботы не сколько по отношению к ежу, сколько ко всем вокруг: друзья, взрослые, пожилые, дети. Даже он! Даже если он и замечает, почему не отвечает? Почему просто не может сказать нет? Слишком много нервов и терпения? Или просто, потеряв её, такую, как она, больше не найдёт? — Ты любишь её? — Соник сидит на траве, облокотившись на правое колено, смотря на закат, а справа от него стояла всё такая же беспрецедентная Блейз. Эми была третьим человеком, появившимся в жизни маленького ёжика, чтобы появиться через десять лет. Сколько он не изучал или проводил с ней много времени, он так и не почувствовал что-то, что могло бы пролить кипяток на его сердце, ускорив ритм. Первая девушка и последняя. Но он никогда не сжимал её руки в своих, а желание делать это так и не появилось. Да и мыслей не было. Все их отношения строятся на разговорах между ними, любовью от неё, благодарностью и единичной ненавистью от него. Но он уважает её за храбрость. Они много лет сражаются с Эггманом, но помимо него было много других угроз, и Эми, вместо того, чтобы убежать как маленькая глупая девчонка, брала в руки огромный молот и бежала на врагов, не обращая внимание на то, в опасности её друг или нет. Это правда: она заботливая не потому что её сердце принадлежит только одному, а потому что видит, сколько беззащитных вокруг неё. Она помогает всем, не только ему, имея достаточно сил, чтобы позаботиться о себе и о его семье, и поэтому он ей доверяет. Соник всё ещё сидел на простыне, всё ещё упираясь на колено, сменив на правое, уступив место, чтобы было достаточно для неё. Чашка пустого чая лежала где-то справа, пирожное давно остыло, а её голова покоилась на широком плече. Ему это не нравилось, но может, хотя бы раз, он уступит место тому, кто, взаимно, терпел его вездесущие колючки на протяжении многих лет? Эми сделала слишком многое для него, чтобы тот вёл себя как эгоистичная сволочь. Какого чёрта? Когда это в нём заиграла совесть? Когда тот задумался о ком-то близком для него? Или когда встретил её? А может, он просто вырос… Сонику кажется, что он просто устал убегать… или бегать. Он не видел её лица, но казалось, что она просто закрыла глаза и слабо улыбается. Радуется, что наконец-то поймала его? Ему всё равно. Некоторые вещи слишком редки, чтобы случаться. Пусть наслаждается когда-нибудь. Но мысли об этом вводят ёжика в состояние дискомфорта, а его лицо приобрело хмурую гримасу. Будь его воля, он бы просто встал и ушёл. Но сегодня он здесь, и если он действительно её уважает и ценит, значит он будет сидеть здесь, пока не уйдёт она. Соник её не бросит. Он всегда будет с ней, сколько бы не прошло времени.

***

Опыт расширился, взор дальше, тело выше, а окружение — больше и разнообразнее. Это скорее напоминало синтез между зелёными холмами и королевством: богато во всех смыслах, но просто, тихо и уютно. Это был тот самый город. Там, где всё и началось. Вроде бы новая, взрослая жизнь, а вроде всё по-старому. Старый молодой ёж, недавно отпраздновавший своё восемнадцатилетие. Где-то за спиной стоит крупный и накаченный девятнадцатилетний Наклз, давно узнавший зрелую жизнь, всё ещё отчитывающий колючего друга за раздолбайство. Но разве есть что-то плохое во взрослом ребёнке? Скорее ужасное в ребёнке, ставшим взрослым слишком рано. Прям как она. А её всё ещё нет. И за прошедшие два года как будто и не было. «Самоуверенность слепа», — твердили они, но ёж всё ещё бежит, видя перед собой то, что ранит его сердце. Пока что тело в порядке, но в разум закралось что-то необычное. Соник познакомился с социумом. Изучил то, как работает общество, их принципы, мораль, пока те не узнали, в чём главный подвох неместного синего ежа и его команды. Они выделялись, особенно его скорость и харизма, что привело к доброму, но громкому пожалованию старого злого знакомого. Гость большого города прогуливался по улицам, видя, слыша, нюхая, узнавая всё, что его окружало. На глаза попадались, ранее невиданные, расы, их цвета, строение тела, голоса, а также поведение. Он и раньше всё это наблюдал, прибыв по нежеланию в Сол, но там было слишком людно, дабы обратить внимание, особенно когда на уме были мысли как можно скорее поторопиться, но насладиться присутствием старого и нового друга. Но здесь… всё было слишком неоднозначно. Люди как будто существовали в другой реальности, словно видели раз в день какое-либо происшествие, не придавая этому значения в силу своего привыкания. Слова «Рутина» не было в словаре граждан города, как если бы его просто, по закону, вычеркнули из головы. Это не удивляло: город огромный, а возможностей — ещё больше. Во рту приторно: слишком необычно, по-новому, неизведанно. Казалось, это то, что ему было нужно: бесконечная вариация развлечений, пути и обходы в сторону приключений, помощь тем, кто никогда о ней знал, но нуждался. И самое главное: вдали от него. Общественность разрушает разум. В каждой бочке мёда есть своя иголка яда. Хотя тут скорее — иголка в стоге сена с другими иголками, и не ясно, где с отравой, а где с оторванным концом, не представляющим угрозы. Ночь с закреплённой луной была прекрасна, когда речь не заходила о местах, содержащих в себе групп странной масти. Люди держали в своих руках бутылки с противоречивой смесью, приводящей их в развращённое состояние ему незнакомое. Их поведение пугало. У кого-то чёрные или выцветшие рисунки на теле, будь то рука, нога или места поинтимнее. Громкие возгласы, приправленные обратной цензурой, моментально влетающие в уши, пристёгиваясь в отделы мозга. Вместо бутылок в рот попадал, так его называли, никотин, не вызывавший разврат, но больше зависимость. Рядом с мутными фигурами валялись десятки таких препаратов с никотином и алкоголем; первый вызывал рак, второй — позу раком, видневшихся из тёмных углов, да и звука оттуда были громковатые, что не очень волновало источник. Домогательства, насилие, угрозы — они делали всё, чтобы сказать, что ты им не интересен. Но Сонику было интересно, что тут происходит, или что их до этого довело. Это было грустно. Что случилось с этими людьми? «Им нужна помощь», — так ему казалось, но она им не нужна была, они выглядели счастливыми, когда другие плакали, рыдали, мирились, с кем поссорились, что не являлось в их трезвом состоянии. Та девушка тоже не улыбалась в радостном состоянии. Значит, это была правда: улыбка фальшива? Только не его! До поры до времени… На скамейке сидела пара, держащаяся за руки и о чём-то болтающая. В голову всплывают воспоминания годичной давности о двух ёжиках, отдыхавших на траве, одна из которых спала на плече другого. Что пара чувствовала? Счастье, заправленное смыслом жизни по имени любовь? Этот пример возникал часто, чаще него только семья, состоящая из взрослой женщины, мужчины и ребёнка. Они просто гуляли по улицам, улыбались, смеялись, делая это каждый день? Он каждый день бегал, бегая до сих пор, только чуть реже. Где-то ездят машины, только не убийцы, а автомобили, перевозящие обычных людей, не высасывая из них кровь, эксплуатируемая в энергию. Хотя бы здесь… Тут не так шумно, как на трассе или в центре города. Зато здесь много травы, листвы, зелени, зелёного цвета. Деревья, цветы, газон. Трава идеально выстрижена, дома такого нет. Там чаще листья ростом с его десятилетним, только на тон темнее. Это называется парком. Место для людей, построенное и данное людьми. Оно напоминало очень живой лес с бóльшим количеством зданий, сделанных из камней. Солнце грело тело, а душа наполнялась феромоном счастья. В парке лучше, чем за углом, многими именуемым как гетто — место для прогнивших. Но от его лица — больше дом для потерянных и разбитых; они просто не выглядят как созданные с целью разрушать себя. Неужели у них не было счастливого прошлого, а осталось только тёмное будущее, которого тоже нет? «Я хочу им помочь», — им не нужна помощь, они просто хотят немного поспать. Внутренности одноэтажного здания ощущались нестандартно. Может, это инстинкт животного и он просто привык к дикой природе, но белые стены смахивали на тугие ошейники. Для объективности стоило отметить, что вода, еда, кровать всегда под рукой, а крыша над головой. Для многих это место зовётся домом, но его дом не здесь и никогда не будет. Он в безопасности, но она ему не нужна. Он и есть опасность для своих обидчиков. Этой синей молнии не нужно укрытие, когда речь не заходит о сильном. Формально, с неба льются тонны литров воды, и в детском сознании встревают воспоминания о глубокой воде, хватающей водорослями за ноги, одетые в изношенные кроссовки, опуская на бездонное дно, привязывая к сотням других несчастных ёжиков, от которых остался только голый скелет. Мысли о такой смерти покрывают сухое тело мурашками, пока не имея цели идти на пляж, берег или причал, где они когда-то простились. Выход на океан в паре километров отсюда, а здесь — это на окраине города, далековато от цивилизации, но такая он личность. Он даже вырос и жил в пещере, в которой дырок было больше, чем у бродячих женщин в переулках. По-другому он сказать не мог. Если быть честным, здесь неплохо, когда речь заходит о сотнях, а то и тысячах бродячих душ. Соник — асоциально-социальное существо: способен уговорить, разговорить, отговорить, вселить, сделать всё, что угодно одним ртом, не прибегая к действиям. И вместе с этим, не очень любит, когда вокруг него что-то болтают; начинает казаться, словно это в его голове миллионы голосов преследуют его. Гидрофобия, клаустрофобия… шизофрения? Что дальше, Хеджхог? Дальше всё будет по-новому, следуя старым принципам. Главное, что его команда с ним, они тоже в безопасности, имея возможность завести новые общения, улучшив социальные навыки, — «которые очень бы пригодились большой и тупой шпале» — больше не чувствуя себя одинокими. Свет выключен, игольчатый затылок на подушке, руки за ним, правая нога на поднятом левом колене, глазные яблоки с изумрудным полным зрачком открыты, устремившись в белоснежный потолок, улыбка пала, а в голове застряли плащ с белой накидкой, такие же белые перчатки с пушистым мхом на запястье, острый зрачок с жёлтым покрытием, тройной хвостик, устремлённый вверх, фиолетовый цвет и единственная, кроткая, но не фальшивая, среди тысяч других, улыбка. Соник думает о Блейз. Прошло два с половиной года с того момента, как он прикоснулся к ней. Жестоко, но в последний раз. Из его рта это звучало как обещание, но они так и не встретились. Ёж — одна большая уверенность, но конкретно сейчас ему страшно. И он не знает почему. Боится, что его напарник, подруга, принцесса в опасности, оставшись наедине с ребёнком, окружённая стереотипными, меркантильными и суеверными созданиями, ненавидящими всё, что не естественно, включая своего правителя? Или то, что Соник не сдержал обещание? Столько раз давал, столько сдерживал, и только сейчас задумался о значении этого слова. Дать обещание — вселить последнюю веру. И если ты её не сдержишь, ты совершишь убийство по отношению к себе: кто тебе доверял и любил, отныне тебя ненавидит, только теперь навсегда. Больше твои слова веса не имеет. И от этого не убежать. Презрение всегда будет на твоих плечах. Презирать себя или быть презренным — выбирать только ему. И сейчас он думает о том, какой хаос творится в душе и сознании кошки. Котёнок родился в социальном обществе, имея всё с рождения. Он не помнит детства, но до десяти лет был абсолютно один. Вокруг попадались случайные формы жизни, но интереса к нему не проявляли, но помощи просили. К ним маленький ежонок не привязывался. Она привязалась, и что с ней стало? Когда-то он встретился с таким же одиноким лисёнком, ставшим его первым и, навсегда, лучшим другом, чтобы позже обрести семью в лице старшего брата. Пять, десять, четырнадцать лет — она всё ещё одна. Почему? Изначально ему казалось, что никто просто не хочет с ней контактировать. Теперь… он понимает, что одиночество — её инициатива. Младенец, ребёнок, подросток — всё это ради собственной безопасности. «Чем шире твои объятья, тем легче тебя распять», — Блейз разорвала себя изнутри. При их первой настоящей встречи, она действительно хотела его убить, а ёжик не знал из-за чего. Она с трудом согласилась посмотреть, что он ей предложит, ёжик всё ещё не знал почему. Первый путь спиной к спине — она не улыбалась. Второй путь бок о бок — она не улыбалась. Неужели даже маленькая улыбка может стать ключом к сердцу, чтобы схватиться, вырвать и раздавить его в руке одним усилием? Соник уверен: у слабого человека — сильное сердце, но уничтожить его может только самый близкий. Марин ближе всех после него, но кошка никого к себе не пускает. Неужто достойна? То ли Майлз, то ли енот с характером морского пехотинца не отходил от родного брата по врождённому таланту. Лисёнок проявил большой интерес и получил удовольствие от общения с оранжево-коричневой девочкой — это часто вызывало у героя улыбку, потому что, что он, что его лучший друг, они всё ещё одиноки. Но если к ёжику проявляет интерес минимум одна ежиха, то к нему — только он. Тема одиночества приходила на ум ещё маленькому Сонику, когда даже он задумывался, не страдает ли от этого. Он ответил: «нет». Старший брат не спрашивал у младшего, но если бы обладатель трёх сотен коэффициентов интеллекта дал отрицательный ответ, обладатель более меньшей цифры не знает, поверил ли. Лидер команды желает ей всего самого лучшего, а о самом младшем участнике он заботится больше всего в своей жизни, даже больше, чем о себе. О себе он вообще не заботится. Блейз сильная, она сможет сохранить себя, Марин и Сол в целости и сохранности. Но спасти саму себя от саморазрушения, в его отсутствие, способна только её маленькая девочка. Пока она в порядке, в порядке и сама кошка. Достаточно лишь одного существования, даже за несколько сотен километров, чтобы твоя психика была в порядке. Сознание Блейз лечится медленно, но уверенно, и когда яркие зрачки встретят чьи-то родные, её сердце будет гореть огнём, как горит красным пламенем город за окном в его голове. Соник засыпает под звуки изоляции. Перевёрнутая подушка смягчает головную боль, урезая тоску по потерянной грации, перевернувшись на правый бок, сжимая её обнажёнными кистями, чувствуя, как белые покрывало и одеяло гладят его босые и больные ноги. Ёжик устал бегать. Ёжик хочет отдохнуть. Город засыпает, свет в домах исчезает, возвращаясь в уличные фонари, когда даже потерянные и разбитые покоятся в тени под сырыми крышами рядом с осколками выбитых окон, истекая кровью разбитых мечт и сердец. Соник заснул, тихо сопя в комнате, одетой в мрачную окантовку, скрывающей в себе не более чем уставшее одинокое тело, видящее перед собой огненное, излучающее свет, кладущее золотую тень на всё вокруг, слепя глаза. Взрослый ёжик в открытом и пустом поле, трогающий высокую траву, обнимающей пушистое туловище. Соник дома. Он наконец-то вернулся домой. Цветы оттенков радуги распустили лепестки, а его улыбка сияет миллиардами мерцающих звёзд, танцующих в космосе.

***

Светит солнечная звезда, но на небе красный оттенок. Вместо белых облаков, чёрный густой дым, приземлённый на улицы мегаполиса, покрывающий обширную территорию, наполняя переулки гарью огня, смешиваясь с запахом курева, спиртного, уриной жидкости, когда как центр и его кварталы — мольбой, молитвой, тяжёлым кашлем, криками о помощи, истошными воплями и мёртвой тишиной. В буквальном смысле: от павших тел не осталось ни души; они наконец-то отправились в мир снов. Город покрывала тень от вознесённой на облака мглы. Космическое светило с трудом пробивалось сквозь неё, одаривая населённый «мобоград» съёженным источником света. Но где-то он был полезен под открытым небом, а где-то не имел никакого смысла, скрытый огромными механическими строениями, передвигающимися по земле, раздавливая одинокие дома, снося высокие здание или же используя куда более действенный инструмент перестройки окрестности — температура от нескольких сотен тысяч до миллионов градусов по Цельсию; достаточно, чтобы расплавить любое и любого. Топливные хранилища взлетели на воздух, разнося пламя по улицам, высвобождая нефть на поверхность воды, образуя покрытие необходимое процессу огня. Чтобы потушить нефть, рядом с огнём устраивают взрыв, убирая кислород, гася пламя. Этого недостаточно и бесполезно на практике: сколько всего вокруг взорвалось, но огонь всё ещё смертелен, обжигая кожу, нанося ожоги всех четырёх степеней. Кому-то повезло получить шок, не обгорая огнём, уходя в иной мир незаметно для себя. А кто-то всё ещё кричит, и, судя по голосу, это ребёнок. Там дети, они повсюду. Мальчики, девочки, невиновные взрослые, недожившие до конца пожилые старики. Им нужна помощь, но они никому не нужны. Ветки свыше на дне, спасателей нет, если они не бегут, спасая себя или своих. Всё это похоже на кошмар, порождение затронутой психики. Всё, что он видел до этого, все, с кем дрался насмерть до судного дня, вступили в гибрид, создавая в его голове то, на что он бежал с горящими глазами, и то, от чего пытался убежать, уводя это подальше от тех, кого защищает. Сколько не прошло, а он всё ещё его преследует. Заклятый враг его тела, скорости, сознания. Куда бы не наступил, как бы тихо не шагал, на его след наступит именно он — Дьявол во плоти. Стоя в разрушенном парке перед сломанным мостом, открывался весь вид на то, чем вчера была цивилизация, ушедшая в прошлое, шагая всё глубже и глубже в могилу. Та самая цивилизация, наполненная мирной фауной, отныне была похоже на логово механизированных зверей, шагающих по городу, высвобождая из окуляров лазерный луч, испепеляя ещё одно здание, или взрывая бензоколонку, морской порт, детский дом. Огонь охватывал всё больше пространства, образуя вокруг себя ауру хаоса и катастрофы, навеивая нескончаемую панику, вызывая настолько громкий крик, что кажется, будто из горла потерпевшего выползает не кровь, а внутренности. Он всё ещё стоял там, наполняясь ужасом и болью. Даже уйдя и живя так, что от твоей уникальности остаётся только прошедшая популярность, срехнувшийся учёный всё равно давит на грудную клетку, заставляя его выйти самостоятельно, пока на Мобиусе в живых не останутся человек и ёж. Соник смотрит на огромные машины с крутящимися, на триста шестьдесят градусов, механизмами, вроде головы, рук, пальцев, а их тела такие же толстые как эго и черепная коробка этого психа, вмещающая в себя без конца генерируемые идеи, как ещё уникальнее и жёстче разрушить чужие жизни, разрушив что-то физически и навсегда. Доктор не может уничтожить тело и дух упрямого ёжика. Значит, он уничтожит его психику, убив то, ради чего живёт неприступное создание по сей день, видя страдальческие лица ни в чём не повинных существ. Всё могло быть иначе, если бы его не было. Если бы он был другим… или если бы авария не превратила его старого друга в тирана с головой, состоящей из механизмов и шестерёнок, одна из которых отвечает за руку, держащая весь мир, рушащийся по его велению. Одно желание и он раздавит его в этой руке как Соник, сжимающий правую руку в кулак от злости. Он отдохнул достаточно, чтобы собраться с силами и делать то, что делает лучше всего — ломает планы того, кого знает дольше, чем Прауэра. Ёж слишком долго стоял на месте, держа травмированных людей в опасности. И слишком долго позволял Эггману издеваться над бедными людьми. Как бы ему не хотелось продолжать оставаться героем, быть выше тех, кто поднимали клинок над его сердцем и сердцем других, лучший способ уничтожить своего врага — стать таким же как он. Эггман любит дарить смерть, так пусть его заклятый враг даст ему лучший подарок. Это было странно… Какого это, когда все думают, что ты мёртв? Так часто, так много, так долго… Так часто все говорили, включая Эггмана, что синий ёж погиб. Так много людей пускали слухи, думали о прошедшем, включая друзей, которые верили в его смерть. И так долго… так долго, что даже он не заметил, что планета, на которой родился, вырос, стал тем, кем есть, за которую сражался восемнадцать лет, и на которой прямо сейчас выживают, скитаются в поисках достаточно безопасного места, чтобы залечь на дно и просто жить, стала всего лишь мечтой доктора, воплощённой в жизнь. Здесь было обширно, а напротив решётки находилось широкое окно, открывающее вид на планету, когда-то покрытой зеленью; теперь даже из космоса видно, как на земле перемещаются механические охотники, выслеживающие не желающих следовать правилам толстого тирана. Они сделали свой выбор, исчезнув из этого мира навсегда, аннигилированные самой смертью. Прошло шесть месяцев со смерти Соника. Этого времени было достаточно, чтобы все поверили в его смерть, и чтобы захватить почти весь Мобиус. Страх — вот, что он чувствовал. Скованный за решёткой, чувствующий запах металла, похороненной надежды, мёртвого отчаяния, лёжа на холодном полу, истекая кровью, где-то высохшей, где-то утёкшей в другой конец камеры. Наклз, Эми, Крем, Тейлз — он даже не знает, что с ними. Планета, любимая им всем сердцем, потеряла свой жизненный окрас, став усладой для лысой головы, приводя все фантазии в состояние реальности. Всё, о чём он мечтал, превратилось в пульт управления, лежащий в толстых пальцах, а колючее тело, «отдыхающее» в одной из камер, даже не может ему помешать, не может съязвить, испортить настроение. Отныне его настроение — источник бесконечного оргазма и осязаемой власти. Прямо сейчас он оставил ёжика в покое, но продолжает издеваться над своими подданными, издеваясь даже над теми, кто ещё не попал в кандалы усатого гения. Мертвец задавался вопросом, что причиняло ему или мобианцам боли больше: его смерть или диктатура психопата. — Зачем? — Соник лежал на всё том же полу, запачканном его жизненной жидкостью, скованный технологичными наручниками, ограничивающие его подвижность; ногами и руками, за спиной, двигать было бесполезно. Да и сил не было уже… и желания тоже? — Твоё упорство меня забавляет, Соник, — высокая и полная фигура доктора стояла перед разбитым телом, за спиной которого находились бадники-телохранители вместе с красным и жёлтым ассистентами. — Ты столько лет посвящаешь себя и свою силу охране и защите этого мира, продолжая оставаться ребёнком, пытающимся драться как мужчина, — фигура не двигалась, просто смотря в угол, вслушиваясь, наклонёнными в пол, ушами в слова человека, сломавшего его жизнь и жизнь миллиардов. — Но ты всё ещё дитя, переходящий мне дорогу, вставляя колючие палки в колёса. Выросший, но как ребёнок и котёнок, который всё ещё ничего не видит. Я устал это терпеть, Хеджхог… — старая песня, словно записанная на диктофон, пронизывала уши, заставляя думать об одном и том же. — И поэтому уничтожил и продолжаю уничтожать то, что ты так любишь, лежа у моих ног как годовалый раб, исхудалая собака и раненая птица с одним крылом. Жалкое зрелище… — Ты не был таким… — в миг окровавленный ёжик двинул головой в сторону учёного, смотря на ноги, но обращаясь всё к нему же. — Я всего лишь человек, Соник, — Эггман стоял, скрестив руки на груди, но говорил голосом, лишённым старого энтузиазма, улыбки при встречи так не было, а теперь и он не может улыбнуться, нагло смотря в глаза того, с кого всё началось; героические привычки или нет, но ему кажется, будто это его вина. — Я не стою на месте, я всегда в движении, а моё сознание меняется с возрастом. Нам часто кажется, будто мы всю жизнь ошибались и поэтому пытаемся не допускать ошибок в будущем. Стараемся стать лучше, — а Соник думает о своих друзьях, всё ещё слушая. Сколько слушал его бредни, а они всё не меняются, но сейчас… всё ощущается так иначе. Эггману за сорок пять, а смахивает на типичного злодея из мультиков. Вот только злодей всегда проигрывает, а теперь… проигравшим себя ощущает Герой. — Я победил тебя, — голос стал громче, когда бритая голова приблизилась к ушам, присев на правое колено. А он всё лежал, не предпринимая какие-либо попытки сопротивления. — и поэтому стал лучше. Я больше не собираюсь проигрывать тебе, возрождая банальные грехи, — ментальный победитель встал на ноги, смотря вниз глазами, закрытые фиолетовыми линзами, взгляд которых Соник чувствовал даже не видя их, иногда вообще закрывая глаза на несколько секунд, то ли от усталости, то ли от чего-то личного, внутреннего. — Я лучше тебя. Я человек со своими страхами, внутренними демонами, тревогами и целями. У тебя цели нет, ты всего лишь маленький ёжик, больше похожий на дикое животное с материнскими инстинктами, пытающееся защитить тех, кому на тебя плевать. И поэтому ты потерпел крах, а те, кого ты не смог спасти, превратились в прах, который даже не получится развеять с зелёного холма, — звук старческого голоса сменился на уходящий неторопливый топот, сопровождающийся звуками двух двигающихся маленьких железных тел, расходящихся в стороны, когда ста тридцати килограммовое тело остановилось, выйдя за пределы энергетического защитного поля, чтобы развернуться в последний раз. — Ты сам во всём виноват, — сине-красный не двигавшийся спидстер не подавал никаких признаков жизни, отдыхая на металлическом паркете, когда-то отдававшим таким же запахом, теперь только издающим засохшей кровью, впитавшейся в сухую, липкую и мокрую шерсть, разбросанную где-то рядом, а его зелёные глаза больше не светились в темноте, отныне смотря в одну точку, просверленную взглядом, как его коленные чашечки. — И если в тебе всё ещё горит надежда и желание спасти Мобиус, тебе придётся заставить меня встретиться лицом к лицу с самой Смертью, — вибрация энерго-поля заполнила комнату, активировавшись и заблокировав единственный выход, а несколько тел, стоящих за ним, постепенно исчезали из периферийного затуманенного зрения. Стало так тихо… Знакомые голоса в голове затихли, сменив крики граждан и собственные на тени знакомых узоров тела. Мысли о героизме вытекли из головы и куда-то ушли, а мотивация встать на ноги и протоптать дорогу к свету постепенно расплываются. Единственное, чему он сопротивляется, так это пониманию того, что проиграл. Столько лет битв, продолжающихся даже после падений, и всё обрывается в одной камере, слегка освещаемой голубой «решёткой»; иронично, что именно его оболочка ограждает от свободы. Словно он сам приложил руки к всеобщему приговору. Смысла двигаться не было: даже если скинет оковы, поле ему не сломать. А если сломает, то даже не знает, что ему делать. С чего начать, чтобы спасти планету? Из-за его поражения ушло слишком много людей. Он не отличался от них — тоже любитель свободы, не нуждающийся в чужой помощи и никому не обязанный. Это ему все обязаны за все бесчисленные спасения всех, кого только можно было спасти, включая спасённых злодеев и их прощение. Он ведь никому не обязан?.. Красные уставшие глаза на несколько мгновений закрылись, чтобы перевести силы, не успевая опомниться, как сегодняшний разговор стал прошлым, даже не запомнившись во сне, ночных путешествий которых он не видел в голове очень давно, но самотерзание всё ещё в сердце, как имена, голос и лица подобия его семьи. Принципы говорят быть сильным, но желание выпрыснуть слёзы вместо крови всё наращивает и наращивает свои силы, покидающие изуродованное тело в виде крови, ощущаемой на вкус приятнее, чем горечь поражения. Он всё ещё думает о них и желает им всего наилучшего. Они должны быть сильными ради себя, ради своей семьи и семей тех, кого он поклялся защищать. Они сильные, стойкие, полны уверенности и железным духом. Пройдёт время, сколько нужно, но они смогут вернуть своему дому тот окрас, который является символом прекрасной жизни. Даже если они не успеют его спасти. Он не нуждается в помощи, физической или моральной. С ним всё хорошо, он просто запутался. Он просто боится. Боится после смерти увидеть Ад в лице Мобиуса, наблюдая за разбитыми сердцами своих друзей. Чужая боль близких только сильнее давит на сломанные ноги, усиливая боль треснутого сердца. Стоять здоровый в поле, видя безжизненные тела родных людей или, умирая, быть уверен, что видеть заточение всего мира — всего лишь тёмная полоса его планеты, которая, когда-нибудь, но сменится маленьким огоньком, выплывающим из горизонта, озаряя ярким светом забродившие души, испепеляя обидчика, больше никогда не оставляя разбитый дух на распятие судьбы. И этот маленький огонёк он видит в знакомых жёлтых глазницах. Он так давно её не видел, что показалось, будто забыл утончённые черты лица, забавное серьёзное каменное выражение, гримасу устрашения, направленную на врагов, пирокинетические способности, поражающие его, их первая встреча, первое раскаяние, прощание в свете космоса, словно под луной, приключение в солнечном королевстве, разделённое лучшими друзьями. И последний взгляд в их лица… Ёж всё ещё помнит на ощупь её тёплую руку, настолько отдававшей приятным теплом, что он хотел взять её и во вторую руку. И до сих пор хочет обнять, чувствуя утончённый запах принцессы. Он ценит её как друга, товарища и защитника мира. Оберегает душу от всевозможных опасностей, больше не хотя, чтобы к её сердцу что-то приблизилось, снова раня и отравляя очередными ядами, травмируя психику. Поэтому он хотел её обнять. Показать, что она в безопасности с ним. Перестать говорить и давать обещания. Пора действовать! Но он так и не смог. И Соник жалеет об этом не меньше провала всей жизни. И теперь, когда тело истекает кровью больше, чем психика королевы… он просто хочет вновь её увидеть. Просто посмотреть на неё, снова видя эту улыбку и слыша бархатный голосок. Соник испытывает приятное прикосновение к грудной клетке, думая обо всём, что было между ними. Теперь ему хочется просто утонуть в женских руках, ощущая родное, отстраняясь от металлической атмосферы этой клетки, сменяя вонь титана на аромат духов природных цветов. Падший Герой не знает, где она сейчас, что с ней и как себя чувствует, но если бы желания сбывались, он был бы пронизан благодатью, если бы принцесса была в безопасности вечно. У него почти ничего не осталось. Быть может, хотя бы Блейз будет счастлива без него, но для него… За окном мелькает оранжевый свет, пропадающий в миг, снова появляющийся в нескольких местах, повторяя процесс, а звуки его напоминали раскат грома — такой же громкий, частый, яркий. По полу проходила вибрация, щекочущая левую сторону тела. Взрывы были слышны снизу, сверху, повсюду. В голову ударял неприятный визг сирены, раскалывающий её, но со временем растворяющийся в пустоту. Забавно. Его пришли спасти? Или убить? Было как-то безразлично. Всё, чего хотелось, просто увидеть лицо маленького лиса, сказать, что жизнь умеет неприятно удивлять, но расстраиваться не стоит, ведь это её процесс: на смену темноте приходит солнце в роли спасения. Его спасение пришло за его головой, снова болтающей без дела, корчащей гримасу. Уставшие глаза осматривались вокруг, видя застоявшиеся вещи в виде луж крови, пыльного окна, зацепленной за стенку кровати и всё того же поля, охраняющего свою цель от вторгнувшихся нарушителей. В камеру проникают звуки выстрелов механических охранников, стреляющих в нарушителей режима, атакующих в ответ, попадая в цель куда лучше, нежели создания доктора. Всё это не имеет значения. Все звуки, включая голоса, превращались в эхо, отражаясь от стен комнаты, только уже в голове. Крики, скрепы, выстрелы, тревога, отключение поля — всё это заглушилось сознанием Соника, проигрывая в голове весёлые крики красной ехидны, розовой ежихи и жёлтого лисёнка, смеющихся, обнимающих тощее тело, произнося его имя, наблюдая за тем, как он искрит улыбкой, намертво прикованной к его засыпающему лицу. Веки предательски закрывались, но сил открыть их снова было немного, когда процесс повторялся, как бессмертный цикл. Но цикл умирал необратимо, а его сердце всё ещё жило, моргая блеклым огнём, издающее тепло от мысли о том, что он уйдёт не один; до алтаря смерти его сопроводят единственные люди в его жизни, когда других никогда и не было. Где-то впереди виднелись несколько тел со знакомым очертанием лица, напоминающие волнение, радость от виденья старого друга и страха за его потерю. Они действительно боялись его потерять? Он боялся потерять их, не зная, что с ними будет без него. Вместе они добьются многого, не нуждаясь в нём. Пленный ёжик смотрел, как из глаз повзрослевшего мальчика Майлза текли слёзы, а по звукам сорвавшегося голоса было ясно, что он кричал. Не только он. Эми, Наклз… Двухметровый накаченный верзила плакал. Но почему? Что он и они увидели, что их так расстроило? Всё хорошо, с их другом всё в порядке, просто немного больно внутри, но он счастлив. Счастлив знать, что они в порядке. Они смогут завершить то, что он начал, вернув его дому тот счастливый конец, который они заслуживали. В последний раз, изо всех сил, искренне улыбаясь им, остаётся убеждение, что всё будет хорошо, несмотря ни на что. Улыбка — последнее, что у него осталось. Глаза закрылись, а процесс исчезновения из реального мира дарит наслаждение, награждая хотя бы безболезненной концовкой. Комната стала темнее, лишние шумы скрылись в пустоту, а боль, точащая острые клинки о его душу, растворилась в темноте, как его сознание, оставив этому миру счастливое безжизненное лицо как доказательство того, что надежда умирает последней. И когда он снова откроет глаза, его лицо встретит яркий свет, освещающий его целёхонькое тело, грея приятным огнём, выпуская на волю, давая возможность снова бежать свободно на встречу Солнцу, обнимающее его за талию. Он не один. Она всегда будет с ним во что бы то ни стало.

***

Атмосфера Мобиуса чиста, в небе не видно корабля, космос пустой, земля свободна от ущерба компьютерного гения, а воздух снова ощущается чистым, природным, очищающий лёгкие от тяжёлого запаха электро-схем, наночастиц, приводов и всего того, что сводило с ума. Потребовалось ещё несколько месяцев для возвращения мира в его первоначальное состояние. После половины оборота планеты вокруг Солнца, Мобиус сильно изменился, перестав напоминать то, чем он является, и это было так долго, что видеть его снова таким… стало так непривычно. Но так приятно… После уничтожения диктатуры безумного профессора всё вокруг перестало существовать по принципу выживания. Теперь каждый, кто тут есть, будет жить как раньше, видя во сне отпечатки насилия, огня, но только в мире видений, открывая глаза, слыша чириканье птиц и мирное небо, как в детских мечтах. Небо снова голубое, вместо чёрного дыма, белое облако, из которого вылетает жёлтый самолёт, пилотируемый инженером-гением, и не только он. Теперь каждый может снова отправится в полёт, не беспокоясь о зенитных орудиях снизу или защитном поле сверху; даже за пределы космоса можно выйти, устремляясь в неизменный путь, открывая новые планеты, миры и альтернативные вселенные. Больше ничто не потревожит его дом, даже если придётся встать с инвалидной коляски. Зелёная травушка продавилась под весом заживших ног взрослого ежа. Соник всё ещё там, его иголки на спине занимают естественную позу закреплённых колючек, которых стало больше. На смену удовлетворению от запаха природы и дальнейшему шоку, приходит осознание и доброта, греющая его сердце, покрытое шрамами; казалось, что оно и от завсегдатых ран излечало. В груди приятное покалывание, переносящееся на ноги, почти сбиваемое с ног. Чувство оцепенения сознания выбивает из головы все опаски, волнения, логичное вопросы, оставляя перед глазами просто знакомую натуру. Нет, не знакомую. Где-то ставшую родной, но никак не изменившейся. Всё такая же красивая и прекрасная… Настоящая вылитая принцесса. День был солнечным, и теперь он понимает почему: было бы грехом встретиться в дождливый день, и не так приятно под большой и яркой луной. Солнце отдавало пламенем, проводящая струёй по их шёрстке, без ветра, без жары, хотя по внутренностям казалось, будто он горит от радости. Картина с жёлтыми кошачьими глазами гладила его душу, а взаимная улыбка рождала в нём блаженство и бескрайнее удовольствие. Прошло так много времени, так много лет… что видеть её здесь казалось обманом его разбушевавшегося воображения, а женское тело было лишь миражом. Такая радость от всемирного покоя оказала на него такое впечатление, что превращала несбыточные мечты в реальность, одна из которых стояла перед ним. Это не сон, не галлюцинации, это правда… Блейз здесь, с ним, она никуда не уходит, а находится перед его исцарапанным телом под наблюдением блёклых зелёных глаз. Перьев в хвостике стало больше и меха в уголках головы — тоже. Рост впечатлил его, хотя она всегда была меньше него, но красота ног его впечатляла; у неё не было того, что позволило бы хвастаться типичными женскими стандартами красоты, но было то, что звалось естественной красотой — душа. Соник смотрит на лавандовое создание и даже спустя огромное время всё ещё видит того, кто стоял перед ним четыре года назад. Но кое-что он не заметил: её старого фиолетового фрака, сменившегося бордовым платьем, из-под которого виднелась тонкая, но идеальная, по стандартам красоты женского пола, нога. Она была идеальна, идеальнее прошлой. Они изменились… Стали взрослее. Многое осознали, поняв друг друга. И теперь… он особенно понимает её боль. И эту боль Соник выражает мокротой в глазах, обнажая ей свою слабость, начиная плакать. Бесстрашный герой Мобиуса, спасший его бессчётное количество раз, встав на ноги даже после переломного момента, прямо сейчас ноет перед женщиной, известной своей силой воли, каменным духом и авторитет всего Королевства Сол. Но даже в разбитом моральном положении она не оставляет его наедине с собой, потому что тоже плачет. Блейз скучает по Сонику. И видя погашенные кристальные глаза, смотрящие на него с надеждой, тело, украшенное шрамами, зажившими ранами, порезами, царапинами, прожигает в её сердце дыру. Что с ним случилось? Неужели она опоздала, не сумев остановить жизненный процесс, ускоряющий старение живых клеток? Печаль на лице с фантомными ссадинами напоминала ей видимое ей каждый день в зеркале. Уверенность в счастье от встречи была в ней засажена крепко; он и она были рады встретиться после десятков месяцев разлуки, но через что они прошли вдали друг от друга, сказалось больше на первом, нежели второй. Это видно, это чувствовалось. Блейз смотрела, как Соник медленно подходит к ней, не улыбаясь, хоть и видя её искреннюю улыбку, пока она стояла на месте, зная, чего они хотят, ожидая, когда он подойдёт достаточно близко, чтобы возвести к реальности их желания, отвечая обоюдностью. То, чего грустному Герою всегда хотелось реализовалось, а её согласие лишь разожгло пламя между ними обширнее, выше и горячее. Кисти рук, лишённые перчаток, трогали на ощупь острые концы иголок на талии ежа, некоторые из которых были разрублены, лишившись своего конца, до чего королеве было наплевать; пока они вместе, они смогут преодолеть всё, а она — защитит его и Мобиус от всей дальнейших угроз, подарив его герою душевный мир, более не обязывая совершать вещи, ломающие не железное сердце, которое смертно. Тихий плач доносился из уст голубого существа, изливая душу у правого уха, не говоря ни слова, но давая понять всё пережитое за годы. Соник устал. Он чувствует себя одиноким, словно ребёнок без родителей. Холодные руки сжимали плоскую, закалённую спину, держа как можно крепче. Первый раз, второй, всё, чего хотелось, обнять, уверяя, что ты не бросишь близкого друга, а всегда будешь рядом, даже если время разлучит вас. Теперь это применимо только к нему. Его друзья в порядке, это делает его спокойнее, но психика неспокойна, бушуя от воспоминаний, превращённых в напоминание об одном герое, являющимся опорой галактики, но потерявшим светлую краску, обзаведясь пятнами и, много где, трещинами, не способные лечиться по своему. Рядом с одной колонной появилась ещё одна, прямо сейчас держащая хрупкую синюю Анемону, храня в объятьях, слыша душевный вой, разрывающий её изнутри. Блейз выросла, и теперь готова защищать оба мира, как если бы они оба были ими. — Всё будет хорошо…

***

Не так давно Сонику исполнилось девятнадцать лет. Вроде взрослый, а вроде всё ещё молодой. Времени прошло достаточно для внедрения в голову новых знаний, порций жизненного опыта, но в кои то веки ёж просыпается, вскакивая на кровати, не от ещё одного страшного кошмара и флешбэка за ним, а от ворвавшегося в комнату Тейлза с криками, разобрать которые сонному не под силу. Или от того, что Эми опять сверлит голову настойчивыми вопросами о женщине из другой вселенной, и почему она с ним разговаривает. Или из-за взрыва на кухне; кажется, Наклз опять напортачил с готовкой блюда. В ответ ничего, кроме зевка, но неожиданно всплывает улыбка от умиления странностей друзей. Они тоже растут, встречая совершеннолетие, но внутри оставаясь такими же детьми, не изменяющие своим детским традициям. Смех возникает из-за оплошностей взрослых детей, исчезающий, когда все преодолённые трудности возникают в голове, исчезающие сквозь силу, вспоминая о том, что всё осталось позади, а он — в кровати, покрытой белой скатертью, укрытый одеялом, касающееся его пояса, а гладкое прикосновение напоминало ему об одной. Соня поворачивает голову вправо, наблюдая за голубым морем, горизонт которого синтезировался с таким же морским небом, а перелётные птицы плыли по нему как вьюге. Вдали от всех: цивилизаций, городов, небоскрёбов, космосов, кораблей, чёртовых камер. Он был свободен в самом лучшем смысле этого слова. Приморский остров. Чем-то он был похож на Зелёные Холмы, но куда более маленький. И куда более живой, настоящий, простой. В голову возвращаются мысли о разрушенном мегаполисе, но до распятия Эггманом. Обширные возможности, открытые люди и возможность начать всё с начала. И наряду с этим, прогнившее общество, стереотипы о простых, в том числе и нём, ужасный пример для подражания и большой шанс быть уничтоженным, прогнив в среде развращённых и потерявших рассудок. Соник был в этой среде и ему не хотелось туда возвращаться, но плохо становится от тех представлений… что большинство причин становления эдакими он понимает. Дело не сколько в заточении длинною в шесть месяцев, а в реалиях жизни. Что если дело не в людях, а в взрослении? Сколько бы ты не пытался, но от жизни и перемен не убежишь. Каждому суждено из ребёнка превратиться в взрослого, чтобы измениться ещё сильнее, встретив старость. Маленькому Сонику была безразлична взрослая жизнь; потому что был уверен, что даже в старости всё ещё будет насмехаться над очередными прихвостнями Яйцеголового. Теперь ему не смешно. Морда опустилась вниз, вспоминая слова полугодичной давности: «Я всего лишь человек», — что значит, быть человеком? Как и четыре, девять, четырнадцать лет назад солнечная звезда поднималась из горизонта. И хоть вокруг было мирно, но с каждым годом Мобиусу угрожало всё больше опасностей. Даже если над головой синий океан, все и ёжик всё ещё в опасности. Соник шагает по деревне, осматриваясь вокруг, ощущая покалывание сердце от вида существ вокруг — они живут как все вокруг. Ничто их не тревожит, опасность не угрожает. Это не центр Галактики, куда будут целиться астероиды доктора. Тут шумно, но по звуку — как шёпот. Нет проезжающих мимо двигателей на колёсах, вдалеке не бьёт колокол, мимо облаков не пролетает лайнер с тридцатью жизнями на борту, — только жёлтый самолёт пробивает облако насквозь — а вулкан в центре острова давно уже потух, умерев безвозвратно. Странно: он думал, что смерть несёт только боль и разрушения. Но вокруг только дети. Маленькие, весёлые, бегающие, а недалеко стоят их мамы, где-то папы, иногда даже оба родителя на месте. Сонику сложно поверить в том, что этим жителям не нужны технологии, чтобы быть в безопасности или счастливыми. Они просто существуют по своим принципам. А такие, как он, им не нужен. Они независимы, а счастье их лежит в счастье любимых людей. Когда-то он тоже так думал, а потому защищал других, делая это до сих… только теперь в меньших масштабах: принести попить, постоять за кассой, отнести эти книги в библиотеку, сбегать из одной точки острова в другую, даже просто поговорить. То, что делает синий ёжик в кроссовках, может делать людей из его друзей или местных жителей. Больше никаких уничтожений бадников или криков и проклинаний усатого тирана. Из головы на миг вылетели звуки крутящегося ёжика, кувыркающегося по железным корпусам «детей» Эггмана, прыгая с одной головы на другую. Больше не надо шутить, смеяться, превращать битву в комедию. Он не видел своего «брата по ненависти» немного время, но этого было достаточно, чтобы забыть про него, вновь вспоминая, когда Соник смотрит на людей, сидящих за столиками в ресторане без крыши, и кушающих заказанную еду. Не знавшие боли сидели, поглощали вкусную еду, общаясь между собой, когда за одиноким столиком сидела зрелая женщина, кормящая больного парня, смахивающего на взрослого мужчину, но с большими умственными проблемами; как он узнал от неё, болезнь была неизлечима. Но женщина улыбалась. Не грустила из-за проблем ребёнка, а называла хорошим и большим мальчиком. Ей было плевать на то, как он выглядит, что с ним, сможет ли он когда-нибудь снова сказать её имя или даже вспомнить. Пока самое главное в её жизни с ней, она счастлива, каким бы не был мир вокруг. Соник вспоминает Эми: она тоже заботилась о нём и кормила, когда тот отказывался. Поправившийся герой в шрамах, реже улыбается и блестит харизмой, но вчера и сегодня утром она приготовила ему запеканку. Он её съел, но не поблагодарил пекаря, потому что она ушла. Куда-то пропала, думая о своём, не забывая про своих друзей. Он тут не причём. Всего лишь один из них, просто ему она уделяет времени больше. И Соник всё больше это понимает. Роуз всё ещё о нём заботится, но Хеджхог заботится обо всём мире. И после этого он — гнида? Может, просто боится потерять свободу. Он только недавно оправился от вины и призраков прошлого, воссоединившись со старым другом, как ему без года четвёртый юбилей. Из-за невероятно частых событий, время сбилось, теперь приходится смотреть в календарь, а там уже двадцатка. Так быстро… Он переживает, ничего страшного. Двадцать — возраст, когда жизнь ещё даже не началась. И именно поэтому всё ещё отказывается от отношений, взрослой жизни. Герой на страже Мобиуса, и зло всё ещё на свободе, всё ещё на этой планете с ним по соседству. Он просто не может отбросить цель ради счастья других. Пусть его разорвут на две части, выпустив кишки, печень, мозг, всё ещё бьющееся сердце, но в голове ёжика объективность: будет лучше, если он спасёт большинство, оставляя за спиной тех, кто его вырастил, но рос вместе с ним. Они бы этого хотели… Соник в шоке, но когда его друзья вышли на бойню за Мобиус, начав спасать мир, они сразу же бросились к нему, спася немало жизней по пути! Они сделали за короткое время больше, чем он за всю жизнь. Этой планете не нужен Соник. Ей нужно что-то более эффективное, чтобы защитить её. Не быстрые ноги, а большое сердце. Он слышит его стук в широкой груди ехидны, чувствует в хрупкой девушке и видит в пятнадцатилетнем подростке с двойным хвостом и с таким же двойным сердцем, потому что доброте Майлза нет конца. Кицунэ до последнего вздоха будет любить свою семью и старшего брата, разорванный вид которого оставил на нём худшие шрамы. Он всё ещё ребёнок, который боится. Боится потерять одинокого ёжика. И ещё больше боится оставить его одного. Голограмма представляла из себя мёртвое поле со сгоревшей травой, деревьями и взорванным солнцем; Бесконечность уничтожила даже его. Целый, пока что, ёж смотрел, как лисёнок двигается в конвульсиях, когда от Наклза, со вспоротой грудью и сердцем рядом, и от Эми, с разорванной одеждой и кровью на ляжках, живого вздоха не осталось. Рядом были разбросаны тела других, но всех, кого он знал, хоть и не представлявших для него такого большого значения, будь то подобный маленькой собаке красный чихуахуа, или рогатый хамелеон. То, что с ними случилось, было подобно попаданию в торнадо, засосавшим лопасти вертолёта, превратившись в одну большую мультирезку. Но это с одной части… То, что было с остальными частями, выворачивало наизнанку, подтягивая пережёванную баланду Эггману к глотке, нуждающейся в нескольких горловых рефлексах, дабы выйти наружу и быть похожим на, что стало с лицом коричневой девушки-ехидны. Тейлз умирал у него на глазах и на руках, говоря с кровью во рту, продолжая ею блевать, в один момент поймав шанс, чтобы сказать Сонику, что он его ненавидит. Ненавидит за то, что подвёл всех и вся, когда поклялся защищать. Все, кто погиб на поле боя, их смерти лежать на совести ежа, ведь если бы он был сильнее, быстрее, умнее, лучше своих врагов, он смог бы избежать жестокой участи, смотрев на всех с улыбкой на лице, а не слезах и испачканный кровью, принадлежащей им и ребёнку. Его младший брат умер у него на глазах, не сумев сказать чего-то более успокаивающего, подбадривающего или чего-то ещё, что принадлежало бы настоящему лисёнку. Из раза в раз наблюдая за очередным последним вздохом Майлза, пленник чужих воображений сходит с ума, пытаясь убедить себя, что это не правда. Убежать из комнаты кошмаров или даже… прыгнуть в космос. Когда Айво захватит последний сотый процент планеты, он включит камеры по всему Мобиусу, чтобы «прилюдно» казнить Соника, выбросив его в бескрайний космос, где, либо, будет гореть под открытой звездой по имени Солнце, либо медленно замёрзнет в вакууме, живя ещё несколько минут, только духу на возможность вспомнить братика, или пролистать всю жизнь до этого момента не будет; вместо этого выброшенный Герой будет кричать во всю глотку изо всех сил, выражая всю боль от отмороженных конечностей, да и всего его самого. Но реалистичные сцены убийства и смерти последних оставшихся героев в живых, особенно Тейлза, сводили с ума, выворачивая наизнанку, как раз-таки, его психику, избивая её молотом изнасилованной ежихи, выбивая все потроха, но делая это раз за разом, когда того захочет его новый хозяин, или особенная игрушка в лице Инфинита. Оранжевый, наблюдающий из-под маски с призрачным рубином реальности на груди, выступающем в роли символа. Соник до сих пор слышит его низкий голос, как и все ловушки, которые он использовал, играя с психикой ежа, вставляя иглы в икры как палки в колёса; если он не сможет сломать его дух, значит снимет с него шкуру заживо одним приказом рубину. Кожу шакал так и не снял — слишком пощадным окажется приговор. Ломать дух — дело не из быстрых, но Инфинит никуда не торопится. Впереди ещё шесть месяцев. И либо Соник сам вырвет себе сердце, либо же увидит, как маленькое сердце Тейлза он вырвал самостоятельно, видя как маленькое яблоко в его алых руках пульсирует всё медленнее и медленнее. Измученное синее тело, порванное в нескольких местах, — а в некоторых — сломанное или вывихнутое — снова сидело на коленях, а на них лежал изувеченный, еле живой, Прауэр с вырванными хвостами, лежащими чуть дальше от них. Его время на исходе, так как на очереди хранитель зелёного изумруда с оторванными костяшками пальцев, вонзёнными ему в глаза, следом за которым идёт ежиха с оторванными волосами, в следствии — снятым скальпелем. Соник уже не знает, то ли мученик доктора помиловал его, то ли ему просто мерещится, начиная слышать слова, доносящиеся до его уха только в самых безобидных снах, но в этот раз вместо заслуженных обвинений он слышит просьбу о прощении. Просьбу не винить себя в содеянном, сколько бы его героическое эго не утверждало обратное. Не сдаваться и продолжать драться до последней капли крови, сколько бы не пришлось пролить кровь врага или видеть её на бездыханных телах родственников. Он такой же как и все — смертный, который боится и имеет слабости. И если он сможет побороть страх, то все будущие угрозы превратятся в помехи, развеянные ветром, порождаемый его скоростью. Ёжик с вырванными иголками смотрел на брата, убитого иллюзией, глазами, полными боли, ужаса, страха и сомнения в том, что делает и делает ли это правильно. Соник видит бездушные глаза лиса и вновь вспоминает о настоящем. Где он сейчас? И где остальные? Что с ними, в порядке, живы ли? Жив ли он для них? Даже если он умер в их памяти, вины в них он не чает. Если для спасения всего живого, Героя и его достижения нужно превратить в забытый отголосок прошлого, он готов собственноручно принести себя в жертву, дабы больше не видеть слёз в голубых глазах. Камера пыток ушла, оставшись в прошлом вместе с подонком-шакалом. Инфинит мёртв, рубин — тоже, Эггман пропал, каждый разорванный в клочья, на глазах спидстера, жив, здоров и психически стабилен, а Фредди радуется и смеётся, смотря на улыбающегося Соника, сидящего за столиком наедине с Кайлой. Её глаза, наполненные жизнью, смотрят на подсевшего ёжика с благодарностью, а огонь в чужих глазах вводят его в приступ впечатления и удивления от правды: кому-то действительно достаточно чего-то одного для счастья. Кроме него, у неё никого нет. Единственный и последний лучик света её жизни, но зелёные глаза наблюдают бесконечную вспышку, которой Кайла одаривает своего ребёнка. Фредди сегодня исполнилось двадцать семь лет, мать и сын празднуют, а он этого даже не понимает. Не понимает, кто находится слева от него, почему у него на спине какие-то острые штуки, и не знает женщины справа от него, которая берёт ещё один кусок торта ложкой и даёт ему попробовать, выражая счастливым лицом, что ему нравится. Фредди никогда не узнает, кто подарил ему жизнь, кто продолжает дарить свет и подарки, давно сломанные им от неуклюжести. Так и не поймёт, кто с самого его рождения улыбался ему, и никогда не узнает, почему другие не хотели смотреть на него, отворачивая взгляды, уходя в сторону от него. А Соник не знает, что будет с большим Фредди, когда мама уйдёт. Или не знает, кто останется с Кайлой, когда сын не проснётся. Барсучиху не заботит отношение мира к ней. Для неё существует только маленький мир между ней и её маленьким созвездием. Она не боится однажды проснуться и не суметь разбудить Фредди, потому что сделала достаточно, чтобы он заснул с улыбкой на лице. Фредди засмеялся, а улыбка с матери так и не сползает, и никогда не сползёт, пока видит на лице её оставшегося смысла жизни. Соник ушёл. Он оставил мать и сына за тем столиком в окружении чужих людей. Но он не боится за них или их счастье, потому что знает, что они в безопасности, потому что они среди таких же — тех, кто любят не себя, а всё и всех вокруг. Соник был таким же. Но проявления доброты одной женщины было достаточно, чтобы прямо сейчас, когда он стоит посреди живой улицы, он начал плакать. Он чаще плакал от смеха, нежели боли, но увиденное им, подарило ему немного радости и нанесло немного боли. Потому что он даже не знает, где его мама. Где его родители. Он даже сегодня одинок, ведь даже Майлз не смог заменить ему утерянную семью, являясь всего лишь приёмным. Он — последнее, что у него осталось, а друзья не смогли и уже не смогут заменить ему семью. У них одна цель, но они слишком разные, чтобы стать чем-то больше. Время не стоит на месте, сотрудничая с жизнью, уже готовя новую порцию лезвий, упорно входящие ему в глотку, которые он с удовольствием будет жевать, глотать, переваривать несколько часов, чтобы всё повторить завтра и когда-нибудь ещё. «Когда-нибудь» его тут не будет. Любитель свободы не останется здесь навсегда, пока бьётся его сердце. Неизвестно, встретит ли он день, когда это место станет ещё одним эхом истории. Пока время есть, Соник лечится, обмазывая сердце лиственницей, вновь встречая дикую природу как свою «любимую». Они встречаются не последний раз, но она в последний раз видит измотанное лицо, чтобы в будущем снова встретиться, только уже с измученным и большим количеством шрамов, ещё не заглянув внутрь. Уже местный ёжик не может оставаться здесь всегда, пока в живых остался Эггман и другие. До основания диктатуры доктора, он встретил десятки наглухо отбитых ублюдков, превосходящих старика не умом, но жестокостью. Кого-то он отправил в неизвестность, кого-то, не живого, расщепил на атомы, кого-то «убил», не признавая убийство. А кто-то чуть не убил его, но оставил инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Это не может продолжаться вечность. Он и его команда — единственные способные охранят планету от последователей учёного. Кто будет после них? Они обязаны оставить след, направив будущие поколения в правильное русло, уничтожив любой намёк на наследство усатого «гения»-убийцы. Соник слишком долго был верен собственным идеалам, так часто прощая своих врагов и, в частности, своего врага. Если он действительно поклялся защищать Мобиус, то обязан принести в жертву самое дорогое, что имеет. Но так и не понял, что это будет. Доктор скрывается где-то там, и не ясно, знает ли он об острове. Ёж убьёт его, если он сюда сунется. Разорвёт на части любого, кто преследует схожие цели. Природа прекрасна, жива, но не бессмертна. Природа — его мать, хоть и не смогла спасти от морального взведения затвора за пределами атмосферы планеты. Соник пытался спасти всех, так и не сумев протянуть руку помощи кому-то одному, чтобы спасти наверняка. Ей не нужна его помощь. Она нуждается в спасении.

***

Его отстроили до первоначального состоянии, каким его видели в первое прибытие. Он больше не был таким особенным или уникальным. Теперь это просто ещё один город для всех. Вот только прогнивших стало больше, а счастливых меньше. А скорбящих — и подавно; неясно почему они остались здесь, а не ушли туда, где нет ежедневных напоминаний и потере. Соника преследуют образы ушедших жертв, приходящих к нему, чтобы схватить его за голову и тихо прошептать на ушко, что лучше бы он умер. Всё, что здесь на него давит, это фантомные звуки, силуэты огромных машин, взрывы вдалеке, запыленное небо, загрязнённые облака, закрытое солнце. Только теперь солнце светит как раньше. Как ему и положено. Ёжик вертит головой, сбрасывая с неё все плохие мысли и флешбэки, и просто идя вперёд. Куда именно — не знает. Теперь он просто хочет начать жить как все, помогая всем как обычный гражданин, но продолжая быть спасателем. Может, даже героем или то, что от него осталось, как от того домика на окраине, в котором ему когда-то снился город, сияющий в огне, скручивающий головы на триста шестьдесят градусов, заливая им в глотку канистру с бензином и поджигая её. «Иронично», — думает Соник. Отбросив старую личность, Соник перестал блистать той харизмой, которую полюбили его фанатки или Эми. Его это больше не волновало, когда теперь хотелось жить для себя и делать то, что делает счастливым тебя, а не других. И для начала такому как все захотелось понять потерянных и разбитых. Они часто употребляли алкоголь, приходя в своеобразное поведение, подкрепляя его наркотиками, устраивая бешенство, демонстрируя разврат, содержащий в себе вандализм, угрозы, секс на улице, драки, вскрытые жилы и плачь, опустившись на колени, упираясь спиной о стену. И всё это из-за одной бутылки? Атмосфера в клубе была манящей, освещая интерьер красным неоном, когда вокруг звучала музыка и голоса, иногда крики, а под криками имелась ввиду просьба к полуголой танцорше продолжать двигаться в том же сексуальном направлении в окружении десяти озабоченных мужчин. Да… Не самое лучшее место он выбрал, но других не было. Именно здесь они начинали свои путешествия в алчный мир, раздевающий их мозг, вызывая искреннюю улыбку и неподдельное счастье. Очень сомнительное счастье, но они такими были. Это казалось таким странным: кому-то для счастья недостаточно семьи или даже денег, а кому-то хватает нескольких глотков из тёмной бутылки, чтобы быть довольным до конца дня, а их веселье только начинается. Как и началось опьянение, вызываемое психотропными веществами, отдающими в мозг, ухудшая слух, внимание, реакцию, уменьшая тона голоса сторонних людей, искажая звуки музыки и веселья вокруг. Во рту странный привкус, не очень подходящий плотоядному созданию, но идёт дальше, вливая в себя ещё, чтобы стать таким же как и все — человеком, не знающим забот. Слиться с обществом, больше не быть жертвой ксенофобии, может быть, даже найти секрет счастья и излечить депрессивных улыбающихся людей, тонущих в блаженстве собственных желаний. А у Соника желание простое: пить дальше. Неожиданно, но внутренняя боль понемногу затихает, а атмосфера в стрип-клубе из пугающей переоделась в приятную, как дома. Рядом подсаживается красивая волчица, тоже пьяная, но симпатичный ёжик вежливо отказывается, находя её симпатичной. Частицы трезвого разума говорили, кто-то кричал, что это плохо и ты просто себя убиваешь. Нет, наоборот, ему становится лучше. Больше нет вины за содеянное, а лица погибших друзей уходят оттуда, куда он смотрел, — с выхода из красочной забегаловки для возбуждённых, каким он себя чувствовал, видя двух блудных женщин в нескольких метрах, игравшихся со своими языками; а ещё дальше стояла пара из парня и девушки, делавших то же самое, только уже с расстёгнутой блузкой, обнажившей шею, покрытой засосами и укусами, вызывающие у самки смех, говорящей своему партнёру, что они могут продолжить дома, скрываясь за углом, поглощенным темнотой. Опьянённый уже пустой бутылкой, выброшенной в полный разодранный бак, Соник чувствовал одиночество. Более сильное, чем когда-либо. Только минуту назад радость и довольствие бурлили в его мозге, как теперь хочется не ещё одного литра, а того, кто сгладит разодранные углы души. У нетрезвого Героя прошлого есть младший брат, проводящий сейчас время с енотихой, но ему желалось тёплого прикосновения к его коже, рассеянному лицу, держа сонного Мобианца за плечо, отдыхающего на теле любимого человека, оставшегося с ним на всю ночь, слыша голос и лицо, улыбаясь во сне, наслаждаясь минутным моментом, чтобы всё началось заново. Соник один в окружении толпы людей, проходящих мимо него, не обращая никакого внимания, потому что он им не интересен, спеша домой к своей семье, чтобы заснуть именно с ней. Он идёт домой, но рядом с ним никого. Мимо пролетают какие-то безличностные души, а в голове какая-то каша из воспоминаний, осмыслений, гримас друзей и их слов, сказанных именно ему. Наклз сказал ему спасибо за то, что он рядом с ним, не издеваясь за излишнюю тупость, которую ехидна давно пересилил, больше не выглядя как клоун с умственными отклонениями. Скорее как человек со страхами, которые победить не может, сколько бы килограммов не прибавлял. «В здоровом теле — ранимый дух», — это Соник понял сразу, видя попытки Наклза спрятать глупость под самоироничными шутками, смеясь над собой, и над ним смеются, вот только одному ёжику не смешно. Понимает, но чувствует инвертированный симптом: в худом теле — упрямый дух и сила воли. Тело всё такое же худое, только теперь выглядело как смокинг брутального мужчины; «шрамы украшают мужчин», — кажется, так они говорят. Дух упрям, но за одним уверенным шагом следует менее широкий. Красные кроссовки пробились очень далеко, но с каждым метром бегут всё медленнее, а шаги, оставленные сзади, засыпаются временем, не оставляя после себя ничего, кроме сохранения в памяти одного человека. Достижения как приз на полке — пройдут месяцы или годы, но ржавчина возьмёт своё и подарок от общества придётся выкинуть, ставя на полку новую награду, говорящую за тебя; тебе сказать больше нечего, а твои слова никогда не имели веса, да и отличительных поступков стало меньше, а хороших недостаточно. Наклз стал для него хорошим примером, что сколько бы не улучшал свою оболочку, душевные терзания будут уничтожать тебя, пока ты не потеряешь сознание от шока, завладевшего тобой и твоими ногами, трясущимися от страха быть опозоренным, слыша смех и издевательства от близких людей, а ты, внутри социального круга, как в глотке смерча — либо тебя вышвырнут отсюда, либо разорвут на куски миллионы мелких деталей, а виноват будешь ты: не надо было лезть туда, где тебе не место. Здесь он как крыса в лабиринте — за каждым углом тебя могут разорвать, но ты обязан бежать дальше, чтобы выжить, а стоять на месте слишком опасно, ведь за тобой уже бегут и ты не знаешь, кто это или что. Наклз силён и закалён достаточно, чтобы общность сама подтянулась к нему, даря всё необходимое для счастья. И если он всё бросит, включая своих друзей, чтобы скончаться с Мастером в руках, Соник не будет винить его, а всего лишь смахнёт нахлынувшую слезу, продолжая оставаться сильным, как можно дольше, пока его просто не расплющат всмятку, раздавливая кости под жизненным прессом. Эми немного обиделась на него за то, что он перестал уделять ей достаточно внимания, когда всё, что она дарила ему, он брал с удовольствием, отвечая благодарностью… когда об этом он никогда не просил. Соник никогда ни о чём не просил, кроме, немножечко, свободы. И ореол глубин леса стал для него вольером, где никого никогда не было и не будет. Ни друзей, ни семьи, он всегда будет там один. Маленький ёжик много лет наслаждался одиночеством, а когда даже в голове он не может побыть один, теперь он вынужден скитаться по миру, пытаясь найти место, где лава обиды наконец покинет его сознание, позволив наконец-то обрести покой. Но он никогда не сможет заслужить прощения, пока связан с ними и преследует своих обидчиков, виновных в катастрофах планеты. Только когда его лучшим другом станет смерть, скрывшая из взгляда членов семьи, разжившихся во всех отделах мозга, став одним целым. Голоса исчезнут, а комната погрузится в тишину, если он сгинет из живого мира. Так будет лучше. Соник не ругает ежиху за обвинения в сторону того, благодаря кому Мобианцы живут свободны, ведь Эми просто хочет любви. Или девушка просто ещё не выросла из девочки в женщину, поняв, что ей принц не нужен. Ей нужен мужчина, способный подарить взаимную доброту, получив в ответ сон в её объятьях, излечиваясь безболезненно. Он родом не из сказок или вымышленных реальностей. Он — реальность, как и всё вокруг. Нет чёрного или белого. Некоторым яркие краски теряют свой оттенок, становясь тусклее, а приложив немного усилий, тьма окрашивается в белый свет, становясь лучше для всех, когда всю историю была тёмной стороной, находясь в тени провозглашённого обществом как самое лучшее и всегда правильное. Нет правильного ответа, ведь у каждого он свой, и каждый выбирает свою реальность, живя в ней, как в мечтах, которые никогда не сбудутся; не тебе решать, что окажется в кармане. Ощущая адскую боль в сердце, на помощь, в качестве лекарства, приходит смирение, медленно восстанавливающая основы рассудка, отрезвляя восприятие реальности. В это сложно поверить, но это помогает. Грустно лишь то, что этого недостаточно тем, кто уже умер, разваливаясь изнутри, а кому-то это больше не поможет, потому что помощь подоспела слишком невовремя, чтобы спасти неподготовленного к суровым реалиям жизни. Понимание пришло слишком поздно. — Я всегда буду с тобой, — Тейлз так вырос… Соник больше не может смотреть на него, как на ребёнка, которого вырастил. Даже представить уже не способен, позабыв смазливое личико маленького пятилетнего лисёнка с двумя хвостами и с очень детским, но звонким голосочком. Но в чём ёж уверен, так это в том, что, сколько бы не прошло лет с их будущей разлуки, он всегда будет гордиться младшим братом, ставший старшим для выросшей крольчихи, всё ещё держащей зрелого Чао в руках, но больше не держа Ваниллу за руку; девочка выросла достаточно, чтобы двигаться дальше уже без маминой руки помощи. Майлз был для Соника всего лишь первым, кто не направил оружие на ежонка, став его другом, чтобы в конце истории превратиться в самого важного человека его жизни, не сумев изменить жизнь брата к лучшему, но встав рядом, давая опереться в случае падения. Сколько раз звуковой ёжик спотыкался, падал на землю, но никогда не опускался ниже уровня земли, опустив на дно весь народ Мобиуса, изменившись сам. Соник кровоточит, но Прауэр подаёт салфетку, садясь рядом, начиная утешать одним присутствием. Доктора Эггман владел аурой разрушения, Хеджхог — разочарования, а Тейлз — словно сияющий свет, возвращающий к жизни мёртвые цветы. Кицунэ просто подтвердил поведение Кайлы, уверив в умозаключении, что счастье вокруг, но не в тебе, пока ты даришь его близким, жертвуя самым главным в жизни. Выходец Зелёных Полей достиг возраста согласия, но всё ещё не травмирован. Потому что храбр. Майлз часто прятался за игольчатой спиной, преисполняясь страхом, неуверенности, не зная, что будет впереди. — Тебе нечего бояться, пока мы держимся вместе. И когда я уйду, ты сможешь идти вперёд, больше не нуждаясь во мне, — но Соник разворачивается и наклоняется к ребёнку, смотря на него с нежной улыбкой, выкинув весь пафос, бесстрашие, наглость, обнажив своё сердце, вытащив наружу все свои секреты, волнения, слабости и страхи, сжимая их в руке лисёнка, сжимаемой его руками, убивая все ужасы и тревоги, преодолевая трудности вместе, видя улыбку на его лице, полное энтузиазма и энергии, двигающей лисёнка вперёд, не успевая за ним угнаться, но смеясь от его оптимизма, дополняясь им. Без Тейлза не было бы Соника, а без ёжика лис смог бы выжить и сам, адаптируясь к законам галактики, живя лучше, чем с ним. Где бы он был, если бы не синие очаровательные глаза малыша? Соник скитался бы по всему Мобиусу, но не смог бы найти себе места, так и не поняв, для чего он живёт и кто он есть. Майлз спас его от забвения, копаемое голыми руками, содранными в кровь, вырвав ногти, заточенные в когти. Когда пленный герой Мобиуса лежал, почти мёртвый, на том грязном полу, первое лицо, которое он увидел, принадлежало мальчику, как и его крик и слёзы. Закрыв глаза, Соник чувствовал дрожащие руки, что держал в своих руках, дабы понять, кому они принадлежали в тот миг. Тейлз этого не заслужил! Святая ангельская душа проливает свои слёзы, переживая боль только по вине этого уёбка! Во всём мире есть столько всего прекрасного, но Майлз всё ещё остаётся на его стороне, ходя за ним по пятам везде. Тейлз не боится, но боится за жизнь брата, дорожа благосостоянием своей семьи лучше, чем это делает Хеджхог. Последняя опора его психики, ограждающая Соника от падения на дно к погибшим, по его вине, людям, разрывающим его на части как шипы, — это Майлз «Тейлз» Прауэр. Ушедший Герой Мобиуса потерял свободу, мать, дом, радость, но в его жизни остался последний луч надежды на светлое будущее, если не Соника, то хотя бы мобианского народа, помнящего скоростного ежа только по легендам. Соник любит Тейлза, и будет любить… даже если его не станет. Лежа под деревом, отсчитывая секунды до последнего сна, в небе пролетит «Торнадо», смотрящий на старого ежа свысока, заслужив место в Раю, покоясь на небесах, больше не видя изумрудный взгляд на облаках, но видя фиолетовый, светло-зелёный, голубой и всю палитру цветов, наблюдая радугу после дождя, смывающий горькие слёзы ежа, держащий справа от себя траву, чувствуя тёплую руку, в душе желая попрощаться с лисом, но мечтая гулять по полю, разделяя безудержное счастье вместе с огненной кошкой, распутывая нити, связывающие с реальным миром и его тяжёлыми потугами. Соник умрёт в одиночестве, но с мыслями о тех, кто сделал его счастливым.

***

Она была мертва, как и каждый уголок вокруг, а внутри неё — раненая душа, перевязанная бинтами, снова оставшаяся одна, только разделяющая тишину со звуками дождя, бьющим по стеклу слезами Бога; хотя бы этой ночью он не будет один, когда вся эта философия была смыта в унитаз в виде спиртной выпивки, текущей по его венам, где когда-то рассекала путь космическая энергия Хаоса; это должно было быть низко, как он пал. Сырая кожаная куртка висела, где ей положено быть, сбрасывая с себя оставшиеся капли божественного ручья, спрятавшись в коридорной мгле, исчезнув до следующего путешествия в мир дикого принципа социума. А следующим утром, днём, вечером или ночью — уже сбился режим сна — он зайдёт на кухню, сходу заметив, своим просаженным зрением, но острым обонянием и слухом, сигарету. Она давно провоняла гарью, от чего отпадает нужна в развитом обонянии, но запах курева уже давит на него, давя на организм, просящий ёжика проблюваться снова. В пепельнице лежала шестая по счёту, скуренная наполовину через силу; сколько не пробовал, не осилил, не понравилось, может, игла или трава подействует положительнее? К счастью, в этом районе, продающих её, полно, а тот бездомный хомяк отдал ему из благодарности за спасённую планету; надо же, от состоявшихся богачей, имеющих возможность обеспечить сирот, он услышал более чем нихрена. Никотин ударил в голову, но оргазма не принёс. Планирует бросить, пока не выльет в себя что-нибудь ещё, найдя где-то завалявшийся шприц со странным веществом внутри; кажется, бывший хозяин забыл забрать с собой, или использовать. Свет выключен, город не спит, но горит светом, не видя над головой красный луч, сверлящий землю до ядра планеты, а наблюдая вверху неполную луну, местами перекрытую плавно передвигающимся тучами, продолжающие омывать город, ранее проливший море крови. Снова посмотрев в запыленное запечатанное окно, но не увидев вдалеке приближающийся корабль, обстреливающий жилые дома, Соник тихо вздохнув с закрытыми глазами, снова услышав чей-то крик этажом выше, и этажом ниже, и за домом, и за километр, и не один, позволяя ему в последний, на сегодня, раз окунуться в молодость нетронутого временем разума, чтобы, укладываясь на одноярусную кровать, помнить того, кто сбил его с истинного пути, напомнив, кем он является, — таким же как и все. Стуки дождя, словно колыбельная, отгоняющая всех монстров из головы, из-под кровати и комнаты, рассеиваясь в пространстве, напоминая, что это не конец истории, а жизнь только начинается. Мокрая подушка сжата, сердце стучит по одеялу, замедляя пульс, этиловый спирт выветривается из организма, а судороги на лице героя оставляют его в покое, желая спокойной ночи, освобождая духовное тело от ржавых клинков, аккуратно удалённых с концом, чтобы в одно мгновение грубо вонзить их обратно. Эта ночь открыла много нового, убив и похоронив старое, напомнив о любви к вечному. Неизвестно, останется ли она в памяти как фотография в плёнке памяти. Он заснул, больше не плача, убивая тишину, нервно дёргая ногой, только прерывая комнатное молчание безобидным сопением маленького ёжика. Блейз обнимает Соника за грудь со спины, укладывая голову на его затылок, закрывая глаза, чувствуя в нём единственное умиротворение, наблюдая за далёкой звездой, слепящей зажжённые изумрудные очи, медленно покрывающиеся веками, под её огненным лучом спокойно засыпая, обретая покой.

***

— Твой голос стал ниже. Намного… — неудивительно, он растёт, а голос опустится ещё ниже, что окажется полезным, когда придётся во всю глотку кричать доктору в лицо, подавляя его морально. Ну или крича в подушку, закаляя дух, по рекомендациям психиатра, которые ни капельки не помогли ему, только выкинув деньги на ветер. — Но мне кажется, дело не в созревании, хоть ты и особенный, — ему это было нужно. Он просто хотел понять, как работает общество, их мысли, ум, причины. А также, это его завлекало, понравилось, но курить он даже не начинал, сразу закончив с этим, пока не зная, что будет делать со спиртным. Проблемы с зависимостью звучат как шутки в отношении хранителя планеты, но некоторые инстинкты часто берут вверх. Особенно под эмоциями. Большинство слёз он пролил в алкогольном опьянении, а в этом состоянии можно додуматься до чего угодно, падая ниже плинтуса, начиная говорить вещи, в трезвости засунутые туда, где не светит солнце. Он просто хотел как-то расслабиться, прикоснувшись к разложившимся мозгам аутсайдеров. — Зачем ты себя убиваешь? — предводительница Сол присела к лежавшему, упёршемуся на колени, гостю из Мобиуса. — Не имеет значения, что со мной происходит или будет дальше, главное, что теперь ты сможешь позаботиться о них, если он убьёт меня или заберёт с собой, — в своём мире ей не стоило бояться неизвестности или удара исподтишка, а также стесняться чужих взглядов. Волосы были распущены, платье всё то же, а характер непривычно мягкий для закалённой детством, демонстрируя ему нежное лицо, мягкий тон и поглаживания. Соник плевал на маски, скрывающие добрых, злых или как она будет к нему относиться. Здесь он просто хотел оставаться как можно дольше, не желая возвращаться на Мобиус, считая, что ему там делать больше нечего. — Они пропадут без тебя, — золотые радужки всматривались в салатовые, пытаясь достучаться, наклоняясь ближе. — Ты их герой, спасший мир от стольких бед, готовый спасать до сих пор, несмотря на душевную боль. Я могу защитить оба мира, желая спасти тебя, но спасти твоих друзей от горя я не смогу, даже не зная, справятся ли они. К каждому из них ты был ближе всех, зная их наизусть и подходы к ним. Единственный, кто вселяет в них надежду, что поможет им стоять на ногах. Они спасли тебя из тюрьмы Эггмана, зная, что ты поведёшь их за собой, в конце концов, спася свою планету, продлив ей жизнь. И ты сделал это. Даже я не смогла бы добиться большего. — Но во власти этого мудака они оказались, потому что я не смог убить его, — взгляд ежа всё время был опущен вниз, сохраняя томное, стойкости которого позавидовала бы даже она, смотрящая со страхом за жизнь и желанием всеми способами удалить из него все суицидальные мотивы, отражённые на его венах. — Каждого, с кем дрался, я пытался победить, сделав своим другом, или же просто не воспринимал всерьёз, смеясь им в след, смотря, как они убегают… вместо того, чтобы догнать и свернуть шею. Если бы я с самого начала просто оторвал эту поехавшую голову с позвоночником, ты бы не сидела, тратя время, пытаясь подбодрить того, кто уже не улыбнётся. — Я всего лишь волнуюсь за тебя! — повышенный бас сменился ласковым восклицанием, перебивать которое для него было грехом, потому что он наслаждался её голосом, прикосновениями, разделением прекрасного момента вместе с ним, даже просто существованием, включая в голове. — Я не могу видеть, как ты страдаешь из-за того, в чём не виноват. Ты столько пожертвовал ради этих людей, совсем забыв о себе. Ты весь в этих шрамах, бинтах, крови… а я даже не помню, когда в последний раз видела твою улыбку. Года три назад? Я так давно тебя не видела, что чуть не сошла с ума, когда увидела твои глаза в тот день. Я заплакала, Соник. Что с тобой случилось? — Я просто устал, Блейз… — гость Сола устремил голову вверх, смотря вперёд, на открытую площадь, покрытую травой, на которой они сидели. — Я вижу, как умирают люди вокруг, как они прощаются друг с другом, ненавидят самих себя, своих бывших друзей. Я смотрю на всех и всё вокруг и не понимаю, почему всё так жестоко. Почему даже Эггман не может измениться к лучшему? Из-за того ебанного кристалла, который, в последствии наделил силой и меня? Если же Ови испортился из-за Хаоса, то почему миллионы других людей такие же? Почему они не могут стать лучше тех, кого презирают? Или дело в презрении самого себя? Поэтому они убивают сами себя, включая самоубийства? Может, жизнь не настолько прекрасна, как о ней говорят, включая меня? — Каждому из нас уготовано отправится во взрослый мир, покидая счастливое детство, больше не смотря на него с тем энтузиазмом и блеском в глазах, в которых я больше не вижу того огня, — для него не стало сюрпризом, что она говорит о нём, хоть это Соник заметил ещё давно, прочувствовав в заточении в космической тьме. Но ему стало наплевать на это также сильно, как и тем, кто вырос на рассказах о самом быстром ёжике во вселенной, когда вместо него уже существует Совершенная форма жизни, вечно перевёрнутую улыбку которого не совершенная начинает постепенно понимать. И то ли его создали таким, то ли некоторым теням просто не обязательно улыбаться, чтобы спасать мир; даже от его заклятого соперника будет пользы больше, нежели от предателя, оставившего Мобиус на попечение десяткам другим героев… в том числе и ей. — Но они понимают, что жизнь просто высасывает из них давно умершую радость и теперь отпускает их на свободу, давая волю делать всё, что им заблагорассудится. И они начинают делать то, что им нравится. Большинство тех истерзанных наркоманов, втыкали в себя сотни игл, потому что они окончательно умерли внутри, больше не наблюдая лучей солнца, проникающих в их пустые комнаты, в которых они засыпают с мыслями о счастливой жизни, которая даже в их снах больше не появляется. Я была такой же… — Блейз отвела янтарные очи от задумчивого взгляда своего друга, посмотрев на горизонт, вспоминая испорченное детство. — Я не могла чувствовать в людях добро, получать от жизни удовольствие, когда мне даже не было, с кем его разделить. Родители видели во мне будущую королеву, но я даже не знаю, любили ли они меня, как свой смысл жизни. Или до сих пор любят, как ты меня, — в один момент, что-то ёкнуло в его груди, словно он нанёс самую сокрушительную боль самому близкому человеку; это обострило его внимание на смысл её слов. Что она пытается до него донести? Или просто мысли вслух и не более? — Я не могла быть по-настоящему счастливой, даже имея всё, что мне дарили родители — подарков мне было недостаточно. Я только недавно поняла, что никакая безделушка не растопит твоё сердце, или не оживёт его. Все дети, окружавшие маленькую Блейз, не хотели с ней общаться, потому что боялись её огня или статуса. А потом началась травля… Меня начали дразнить, оскорблять, просить уйти, так как твоё присутствие всё портит. И я ушла, потому что не хотела делать кому-то больно или плохо. Но это продолжалось слишком долго, чтобы я просто… — Соник сделал небольшой мах головы в её сторону, всё ещё слушая её историю, потихоньку испытывая злость из-за тех мразей, что причинили котёнку боль, что она не заслужила. — потеряла веру в людей. Возненавидела за их лицемерие, групповое подавление, страх, боязнь и ненависть по отношению к тем, кто лучше их. Настолько ненавидела, что аж захотела покинуть само королевство, родителей, богатую жизнь принцессы, потому что мне было обидно и неприятно, грустно и больно, — голос кошки задрожал, ёж заметил, захотев утешить её, но… даже не предпринял попытки, скованный принципами и инстинктами, выработанные свободой личности; где-то здесь он и понял, что что-то не так. — Но я начала расти… и, в следствии, закалять дух, используя свой огонь, понемногу превращая его из проклятья в дар. Ну или инструмент, позволяющий мне делать жизнь людей вокруг лучше. Да-а… Я… питала ненависть к своему народу и каждому второму существу в этом измерении, — но Соник не винит её, а понимает, считая, что ненависть оправдана, а те уроды не заслужили защиты Блейз. Было бы правильнее встать у неё на пути, дабы сгореть заживо и никогда не всплывать в её голове, чтобы не портить психику одним воспоминанием, так доконавшие его. — Но также я поняла: чтобы быть правильным героем, необходимо жертвовать своим счастьем, спасая счастье других, даже если придётся пожертвовать собственной жизнью. Теперь я готова это сделать. Но готов ли ты? Блейз не ждала от него ответа, и не требовала, ведь знала, что он готов. Просто теперь очень сомневается в том, а имеет ли смысл обменивать свою жизнь во благо тех, кто о тебе даже не знает? Не знает имя того, кто всю жизнь посвящает улучшению жизни на планете, а другие живут за чужой счёт, не зная, почему они вообще живут свободно. Соник не знает, что с ним станет, если потеряет Майлза. Психическое состояние на грани срыва и захоронения заживо, и в данную секунду на Мобиусе находится Эми, с которой недавно ёжик вступил в не самое лучшее противостояние, услышав в свой адрес, что если он и дальше будет думать о себе, то единственный, кто с ним останется, это Тейлз. Но Тейлз не станет вечно бегать за коротким хвостом. Лис растёт, познавая новые чудеса жизни, и если он продолжит находится рядом с тем, от кого и адекватного места в голове не осталось, то Майлз просто превратится в «брата по травме». Неужели Соник хочет того, чтобы каждый негативный элемент его состоянии передавался тому, кого он защищает в первую очередь? Старший брат научил младшего, что не стоит бояться неизвестности, особенно того, чего не существует. Воображение формирует многие страхи, но страх — главное оружие самоликвидации. Лишь только убив страх, ты спасёшь себя от смерти, встретив её только на старости лет. Соник готов. Но готов пожертвовать собой ради Тейлза. А ещё он запутался. Перестал различать белое и чёрное, улыбку и маску, притворство и искренность. Уже даже не знает, стоит ли отрубать себе конечности, вырывать рёбра и втыкать в глаза, дабы дарить этим людям свободу, дарованную природой. Жизнь он больше видит в одинокой берёзе, чем в десятке тысяч улыбок, окрашиваемые в кровавую ухмылку зверя, вонзая нож в под дых, вцепляясь в горло, высасывая все жизненные соки. Даже если готов, стоит ли оно того? Наклз всё больше отдаляется от своих друзей. А Сонику страшно, потому что кажется, будто значение слова «друзья» он постепенно начал забывать. Десятки килограмм массы, и сотни грамм слов — вот так он мог объяснить, как хранитель относится к фразе «меньше слов, больше дела». Больше мышц, меньше слов поддержки. Двадцатилетний ехидна чаще смотрит на женщин вокруг, нежели на того, кто спас его от самотерзаний за собственную тупость и озабоченность летучей мышью. Но стоило признать, большую часть времени он проводит у изумруда. Он наконец-то вспомнил… Вспомнил о своём предназначении, цели, клятве. Все годы жизни, посвящённые изумруду и планете, взяли своё и Наклз вспоминает об ответственности, думая о том, что сам себе сказал Соник: «Спасти как можно больше или цель своей жизни», — если бы их спросили лет пять назад, они бы выбрали первый вариант, но теперь… что-то в них сломалось, а также щёлкнуло. Соник на пороге прощания. Эми всё чаще язвит в его сторону и оскорбляется от невнимания, а Наклзу просто надоело. Ощущается отторженность. А также кажется, что дело не в проблемах его синего друга, а в давлении, будто ехидну ограничивают его друзьями, и он не может пойти дальше, не нанеся вреда старым — а может, уже бывшим — друзьям. Они уже сидят по горло, а впереди ещё столько сюрпризов и жизненных радостей, а если он попробует на минуту их оставить, то его посчитают пятой колонной, уничтожившей коллектив изнутри. Наклз вспомнил, кем он является, оставаясь таким с рождения, не чувствуя положительных изменений, порождённые многолетними стараниями ёжика. А они забыли… Забыли о тех, кто их любит. Продолжают требовать любви, забыв, какую ничтожную цифру они создали. Забыли о том, кто они есть, и для чего рождены, а не какая у них цель. Они всего лишь обычные, ничем не примечательные, смертные, рождённые своими родителями, чтобы наслаждаться жизнью, а не отдавать последние нервные клетки тем, кто о них ни разу не слышал. И Наклз это понимает, ни разу об этом не говоря. Большой, глупый, но продолжающий любить, последние нити любви которого связаны с зашитым сердцем голубого идеала, озвучивающего распавшийся героизм. Соник чувствует: очень скоро наступит день, когда Наклза не станет. Костяная стена их команды покрылась плесенью, стоя на месте, которую никто не хочет очистить от накопившейся грязи, или хотя бы проведать. Либо он скажет пару слов на прощание, уходя в ничто, оглядываясь на него, либо просто исчезнет, не пытаясь пинать умирающий символ, олицетворяющий их дружескую группу, распавшуюся временем. Он выполнит миссию своего вечно спящего клана, готовый стать легендой, о которой, через четыре тысячи лет, будут слагать, как о безымянном представителе хранителей, оберегавших всё живое во вселенной, отбелив репутацию потерянных людей, пожертвовав своим именем. Его раса подарила ему жизнь и все свои надежды, покоясь под землёй, покрытой их же кровью, пролитая Хаосом. Наклз ушёл исполнять своё пророчество, оставшись на острове Ангела до момента, пока сердце защитника не выдержит и не ударит в последний раз. — Не все из нас святые, заслуживающие благословения, но имея силу Бога, мы должны поддержать жизнь в стабильном состоянии для будущих поколений. Я выросла достаточно, чтобы понять всё, что только мог мой мозг, когда впереди ещё десятки лет жизни. Теперь я поняла, что моя способность к огню, — не проклятье, а дар. Я научилась его контролировать, знаю, где и когда огонь использовать. Заглушила боль детства и теперь могу двигаться дальше с чистой душой. И всё это благодаря тебе… — Блейз перевела взгляд от дневного солнца снова к его лицу, привлекая внимание Соника. — Сама случайность закинула меня в твоё измерение, чтобы встретить непоседливого маленького бегуна, изменившего мою жизнь, вытащив из бездны, вновь вернув моему сердцу свет. Я подавила все свои инстинкты и предосторожность, выработанную временем, чтобы не пожалеть и вновь почувствовать, как мне улыбается мир вокруг. Я зашевелилась, и, в конце концов, соскучилась по тебе. Только… не могла даже себе в этом признаться, а Марин оказалась права, — Соник благодарен этой девушке за её заботу в отношении кошки, а также любви к лисёнку. Ёжик не может быть с ним рядом вечно, а если с Майлзом что-то случится, то в его жизни будет та, кого он полюбит больше, чем старшего брата. Он не ревнует, а рад за их счастье. — Каждый раз, когда я трогала тебя за руку, я испытывала такую бурю эмоций, что просто не хотела тебя отпускать. Хотела обнять, насильно оставив здесь. Но понимала, что ты должен уйти, чтобы спасти наши миры и вернуться к своей семье. Я просто ждала момента, когда судьба сведёт нас вместе. И теперь, когда сила изумрудов Сол во мне, покинув оболочку изумрудов, наши миры могут существовать с нами. А мы, можем существовать друг с другом. Соник наконец-то посмотрел в её золотые глаза, увидев в ней частичку радости и волнения от того, что будет дальше. Блейз знала, что он скучал по ней, а она больше не скрывает своих мыслей о нём. Ему нужна помощь, когда тот утверждает обратное. Соник запутался в нитях существования, больше не зная, в каком направлении ему двигаться, чтобы снова не упасть. Она не оставит его одного, но не станет отбирать самое важное в его жизни — свободу. Он так часто любит говорить о том, что ценит своих друзей, без них он ничто, говорить, что любит младшего брата, делая для него всё. Но первое, с чем ёжик встретился в жизни, это была свобода. Чтобы позже встретиться с жестоким учёным, увидевшим на нём наглую улыбку, потерпев первое поражение. Здесь и начинается история Соника Хеджхога, закончившаяся не там, где должна была и не так, как он заслужил. Соник сделал слишком многое, словив в грудную клетку миллионы пуль, потеряв литры крови, изувечив всё, из чего состоял, до пугающих последствий. Он заслужил вечное спокойствие, которое она дарит ему здесь, под открытым дневным, немного облачным, голубым небом, слыша пение синичек, окружённые деревьями, находясь на небольшом зелёном склоне. Блейз услышала от него и других, через что он прошёл, чтобы почувствовать, как у неё заболело сердце и перехватило дыхание. Герой Мобиуса научил её полагаться на близких людей, не пытаясь держать всё на себе. Время закалило её, а его слова не прошли проверку временем, измолотив всмятку — только и всего… Теперь всё будет по другому. Она завяжет порванные раны, но от шрамов ей не избавиться. Необходимо жить с этим, даже если, отныне, ты чувствуешь себя уродом. — Я понимаю, что ты вряд ли ответишь взаимностью, но мне бы очень хотелось, чтобы ты был счастлив. Всё вокруг тебя кажется против тебя, но ты сможешь это преодолеть, а я помогу тебе начать жить той жизнью, в которой ты снова захочешь бегать. Я не оставлю тебя на попечение судьбе. Теперь мы можем сами решать её, делая то, что будет делать счастливым нас, а не других. Ты сможешь вернуться домой с моей помощью, чтобы проведать своих друзей, или привести их сюда, начав сначала вместе с ними, — Блейз не хотела этого делать, так как лица старых людей будут напоминать ему о прошлом и снова давить на больное; лучший способ начать жить лучше — отбросить и забыть старое. Но если ему будет лучше, она позволит сделать и сделает для него всё, что даст ему возможность сойти с пути, облитого алой жидкостью, украшенной внутренностями и сопровождаемой воплями, на травянистую дорожку, где он сможет бегать, прыгать, кататься столько, сколько ему понадобится для излечения. — Я прошу тебя, останься здесь, со мной, не иди за ним, оставь это мне. Я защищу тебя, Тейлза, Мобиус и Сол, не нуждаясь в чьей-либо помощи. Я обещаю. И снова обещания… Соник столько их дал, и ещё больше не смог сдержать, уже забыв какие и кому их дал. Это настолько стало нервным щелчком, что теперь обещания для него — лучший способ распознать ложь. Но учиться на своих ошибках кажется бесполезным, когда большинство делает то же самое, а тебе остаётся просто смотреть на всех вокруг и учиться на чужих. Похоже на разрыв шаблонов, но если он хочет стать лучше тех, против кого выступает, он сделает всё, что возможно в его последних силах, чтобы дать последний бой, огородив её от последствий. — Позволь мне показать тебе, что такое любовь?

***

Лунный свет, проникая внутрь, заставлял золотые украшения сверкать в темноте, а звёздный натяжной потолок светился и без него, как и ёж в кровати, приглашённый на несколько ночей вперёд. Двухъярусная кровать, с таким же высоким потолком и шторами по бокам, поскрипывала, продавливаясь под весом двух тел, ранее не издававший таких звуков, встретившись с отличительной выносливостью ежа. У горячей кошки была такая приятная на ощупь шерсть, ранее не щупаная тонкими сгоревшими руками, зажившими после электрических кабелей; она убедила его раскрыть их, не боясь своих рисунков на всю жизнь. А трогать длинный хвост с растрёпанным концом было одно удовольствие, чувствуя, как он обвивается вокруг талии, а тёплые руки — вокруг шеи. Её шея встречается с губами, выпуская горячий язык, искусно гладящий одну точку, переходя к другой, иногда встречаясь с другим языком, наполняя комнату воздыханиями удовольствия, когда как одному из них просто хотелось отвлечься на что-нибудь менее болезненное. Например, её твёрдая спина, на которой можно чувствовать несколько небольших грубых вырезов; на его теле это именуется шрамами, а на руках — отвратительным пороком. Две груди встретились друг с другом, щекоча мужскую затвердевшими ореолами, прикосновение к которым заставляло женское горло вибрировать стонами. Даже в таком положении она немного была выше его, расположившись на мужских ногах, задрав свои оголённые назад, тактильность прикосновения к которым сводила обоих с ума; всё-таки без платья они выглядят стройнее, а на ощупь — ещё лучше. Тело горело от возбуждения, а мужское — от чрезмерной энергии, не желая останавливаться, двигаясь быстрее, но хотя, чтобы это не заканчивалось, ведь после акта милосердия наступит темнота и тишина в избитой голове. Подтянутые ножки подняты вверх, зафиксированные на мужском поясе, ниже колена опущенные вниз, ощущая, как чья-то рука крепко сжимает накаченные бёдра. На тонкой шее успело образоваться уже куча засосов, а рот королевы открылся, после толчка, издавая стоны блаженства, не регулируя их громкость, чтобы, через толстые бетонные стены, было слышно и с первого этажа. Но только он сможет услышать, как Блейз, раз за разом, шепчет ему на, укушенное ей, ушко продолжать, трогая везде, где ему захочется, больше не прося разрешения, обнимая и лапая её за те места, о которых он подумает, прикасаясь больше к ногам, нежели к более женственной точке. Но сегодняшней ночью Сонику просто хочется не отпускать её, ощущая женские руки за головой и спиной, не боящиеся давить на острые колючки, а прижимая к себе сильнее, чувствуя его внутри гораздо глубже, чем понимает. Самец испытывает удовольствие, очень необычные, непривычное, но доставляющее освобождение от обязанностей, освобождаясь в неё, больше не помня прошлых мест, людей, друзей, врагов. В данный час у него есть лишь королева, принадлежащая только ему и их времени. Сегодня ночью она никуда не уйдёт, завтра утром — тоже, днём — отправится с ним на покорение вершин Солнечного Королевства, вечером — смотреть на родной заход солнца, уходящей за горизонт, чтобы ночью повторить то же самое — удовольствие. Принц получает удовольствие от проведённого, с ней, дня. Он был бы счастлив следовать графику ещё лет пять. Жалко, что их любовь не может длиться вечно, или хотя бы столько же. Время отобрало всё, чем дорожил, а уход Блейз просто станет её вопросом. Если Соник не сможет любить вечно, пусть их забота друг о друге станет коротким счастьем, оргазмируя их сердцами. — Что ты будешь делать теперь? — зажжённые, щелчком пальцев, свечки освещали комнату оранжевым светом, создавая атмосферу непринуждённости, пережитой страсти и романтичной любви, которую ёжик питал к тишине, но никогда не оказывался в ней с кем-то ещё, таким же любимым; даже в той камере он был не один, а с фантомами. — Осталось незаконченное дело, — распущенные волосы лежали на бежевой груди, а лиловая голова вдыхала запах геля, растираемого ей по их телам, после горячей ванны, гладя мягкий животик рукой, а его рука покоилась, под одеялом, на её поясе, обнимая правой за плечо, когда губы в который раз целовали её макушку, желая поцеловать лобик, щёку, ключицу — она позволяла ему всё, что придёт в его голову, полностью доверяя, лишь бы он улыбался. — Даже не вздумай лезть к нему в логово, Соник! — голова поднялась с груди, оказавшись перед чужой в упор, смотря в довольные глаза, крепко схватившись за его руки. — Я должен убить его, пока он в спячке, чтобы не пострадало ещё больше людей, Блейз, — голос Соника был спокойным, монотонным, сонным, но содержащим в себе мизерную дозу ненависти и печали. — Ты не можешь знать, что он готовит, уверенный в том, что ты готов разорвать его. Он не будет жалеть сил, ресурсов, энергии, жизней, чтобы тебя убить, даже если ему придётся уничтожить весь мир, чтобы ты сгорел вместе с ним, — а её серьёзное лицо всё ещё такое же милое, когда она хотела убить ёжика. Только теперь он находит это самой прекрасной вещью, виданной своими глазами. А золотые глаза Блейз такие восхитительные, когда устремлены в зелёные… — Я почти пятнадцать лет сражаюсь с ним, зная его лучше, чем он сам себя. Смерти миллионов на его руках, жизни сотен миллионов — на моих, а все мои страдания, боль, отчаяние, отголоски, призраки, флешбэки — на совести мрази-Эггмана. Это моё личное дело, Блейз. Если кто и должен отомстить за чужое горе, так это я, даже если это будет моим первым убийством. Я не сделал необходимого, когда он вторгся в Центр, когда должен был без всяких промедлений просто оторвать ему усы вместе с кишками. Он убил стольких людей, но только из-за моего промедления и ебучих принципов морали! Всё, что со мной случилось, везде, где я оказался, все, кого я слышу в жизни, и вижу во снах, — потому что я не убил его при самой первой встречи. — Но что будет, если это он убьёт тебя? — и здесь восклицание пропало, а в головах и комнате затаилась тишина в ожидание ответа. А Соника не знал, как ответить. Или просто боялся сказать ей… — Что будет со мной? — Блейз многое пережила и потеряла также, но один ёжик для неё мало что будет значить, поэтому она просто забудет о нём. — Что станет с Тейлзом? — Соник подарил брату достаточно заботы и внимания, чтобы тот встал на ноги и пошёл дальше без его помощи. Это всего лишь этап взросления: отпустить любимых, чтобы создать новую семью, развеяв в голове мысли о ком-то из предыдущей жизни. — Каждый, кто тебя любит, не сможет обрести тот покой, который ты хочешь подарить своему миру, — горе — лишь один из процессов жизни и её уроков. — Мы потеряем наше счастье, заложенное в тебе, — но преодолев его, мы сможем вырвать из груди паразита, пожирающего наше сердце как червя из яблока, чтобы время залечило травмы. Наступит момент, и даже шрамов не останется на теле. — Ты сможешь закончить начатое мной, создав новый мир. Без ошибок и без меня. И я уверен, что ты справишься. Больше никаких смертей, провалов, боли, катастроф, разочарований от жизни. Когда я уйду, ты станешь новым хранителем Мобиуса, не забывая про своё Королевство, разделяя власть только с таким же сильным, как и ты, — они не заметят его ухода, пропажи или гипотетической смерти. Зато будут рады видеть, как что-то в небесах развеивает тучи, озаряя взор ярким светом, видя хищную пантеру, походящую на ангела и божество, накладывающее на них ауру безопасности и вечной жизни. — Я без тебя не справлюсь… — мужественная, твёрдая, сильная, опасная, способная волей мысли зажечь их миры, видя их полыхание заживо из космоса. И вместе с этим такая добрая, очаровательная с красивейшими изгибами тела, лица, оттенком звёздных глаз. Её волнение и страх за его жизнь греют колючее сердце, пытаясь выдавить из него слёзы счастья, куда-то пропавшую улыбку, но ни одно из этого Соник не может показать, потому что должен быть сильным. Или просто слёз уже не осталось, а улыбка присуща только живым. — Конечно, ты справишься, — Соник убрал руку со стройной талии, проведя пальцами по её правому виску, проходя ниже ушка, зарываясь в шелковистые волосы цвета персикового дерева; на вкус — такой же прекрасной. — Я никогда не думал, что, всю жизнь являясь свободным созданием, не знающим любви и пытающимся от неё убежать, в последствии буду лежать здесь, с тобой, наслаждаясь твоими прикосновениями, всматриваясь в зачаровывающие очи, наслаждаясь всем, что связано с тобой: голос, внешность, статус, сила и твоё сердце. Даже не подозревал, что именно ты засядешь в моей голове, заставляя меня скучать по тебе из раза в раз, когда я думал, что просто скучал по старому другу, желая отгородить его от опасностей. Теперь же… от опасностей, вокруг меня, отгорождаешь именно ты, — принц в постели перестал, сквозь силу, гладить королеву по волосам, спустившись ниже — к подбородку, аккуратно взявшись за него, но смертельно схватившись взглядами, приблизившись к ней ближе. — Что бы со мной ни случилось, я просто хочу сказать, что я никого не виню. Благодарю за все те года и даже одну минуту, которые вы подарили мне, скрасив моё детство, наполненное одиночеством, борьбой, свободой и любовью с вашей стороны. Я живу и существую только потому что в моей жизни всегда были вы и будете, даже если мы больше никогда не увидимся, или одного из нас не станет. И я готов разорвать свою грудь надвое, чтобы спасти, даже если я снова потерплю крах и у меня ничего не получится. Где бы я не был после смерти, я буду думать о вас, снова наслаждаясь свободой, видя тебя, Блейз, — золотые радужки намокли, желание закрыть его рот усилилось, а примкнуть губами к его, перечёркнутые рубцом, сводило её с ума. Всего лишь несколько предложений, а Блейз уже больно. Но Сонику становится легче, ведь в случае, когда его игольчатая спина будет упираться в асфальт, испачканный кровью его и Эггмана, а вокруг — разорванный метал сотен тысяч железных машин, всматриваясь вверх, по лицу ёжика будут скатываться десятки слёз, но на его лице улыбка. Он ни о чём не жалеет. Упокоенный Герой умер с мыслями о вечном, значит, совесть его чиста, душа исцеляется, а в голове — исчезающие голоса, сменяющиеся звонким смехом, смахивающим на колыбель. Уста вошла в синтез с другой, образовав поцелуй, гладя их нежные руки, пушистую грудь и уставшие лица с закрытыми глазами, наслаждаясь последним моментом, похожим на минуту от Бога перед уходом в Рай Морфея. Она не сможет отпустить его, но ему не нужно разрешение, потому что всё, сказанное им, было последним прощанием, и больше он её не увидит, вернувшись в свой личный Ад, ставший для неё дом. Соник никогда не мог полюбить кого-то больше, чем свободу и природу-мать, но теперь он понимает, что любить кого-то одного легче и правильнее, чем разрываться для всех, продолжая лгать без устали. Он любит Тейлза, ценит Наклза, благодарит Эми, помнит Крем, целует Блейз, желая спокойной ночи, боготворит сон, понимая, что, в скором времени, он станет его единственным другом, скрашивая время по ту сторону жизни. Не чужие прикосновения отпечатываются в памяти, оставляя на изуродованной коже призрачные отметины. Ёжик сжимает королевское одеяло, чувствуя себя выигранным в лотерею или потерявшим цель; какой бы вариант не выбрал, любой будет устраивать. В нём нет стыда за первую интимную связь. Нет гордости за влечение к королевской огненной крови. И нет вины от нестандартной любви, которую бы многие окрестили изменой к бывшим друзьям. Первая, за годы, эйфория протекает в голове, душа ноет слегка меньше после обработки уже родным теплом, а страх перед будущей смертью закапывается еще намного глубже, уходя прочь. Скрытая, но отзывающаяся боль будет с ним всегда, но теперь нет стеснения блестеть, на солнце, горькими слезами перед чьими-то такими же звёздными. Соник не боится умереть. Больше не боится показывать слабость близким людям и ей. Испытывает страх не увидеть её в конце тоннеля.

***

До того, как Соник начал медленно гореть заживо, он всегда был верен своим друзьям, но помимо них всегда было много других, кого он потерял. Каждый из них помогал ему, невзирая на поступки прошлого, или вовсе не зная его. Он был благодарен за помощь, хоть и всегда готов справится сам, не рискуя чужими жизнями. Но один из них пожертвовал собой ради благой цели, а также него. Из-за доктора Эггмана баланс разрушился и Тёмная Гайа выбралась на свободу, а вместе с ней и Светлый. Он не помнил своего имени, происхождения, смысла, но ему попался огромный оборотень с тёмной шерстью, на рассвете превратившийся в синего ёжика с кристально чистыми изумрудными глазами, позвавший в приключение, по мере которого тот вспоминал своё предназначение, ведя себя немного по-взрывному и по-раздолбайски. Соник дал ему имя — Чип. Это и был тот самый похожий на красного чихуахуа с оторванными конечностями в иллюзиоционной камере пыток Инфинита. Не стоило говорить, что никто, включая Чипа, не заслуживал той судьбы, которую наблюдал Соник. Испорченный эффект изумрудов Хаоса превратили ёжика в огромного оборотня с грубой шерстью, клыками, когтями, низким голосом и немного жестоким характером; не таким жестоким, как сейчас. Гайа единственный, кто не боялся его, видя в нём чистое сердце, являясь маленьким ребёнком, не шибко подобный герою. Но для крошечного создания, Соник видел в Чипе огромное сердце и отвагу. И ещё более огромного колосса, коей была истинная форма Лайта, сумевшая помочь Супер Сонику победить Тёмную Гайу и вернуть в стабильное состояние, пожертвовав собой. Битва с тёмной формой истощила ёжика, и он упал от изнеможения, но последний континент возвращался на место, собираясь закрыть единственный выход на свободу. Чип в форме духа подлетел к Сонику, в последний раз произнеся его имя, смотря на спящее лицо, возвращаясь в форму колосса, чтобы последним взмахом руки отправить его за пределы земли, спасая жизнь, оставаясь под поверхностью планеты, засыпая, ожидая дня, когда снова придёт его время, которое никогда не наступит. Тот, кому спасли единственную жизнь, стоял, смотря на восходящее солнце, держа в руке кольцо со светло голубым камнем, слыша последние слова того, кто стал для него другом, уже никогда не имея возможности сказать об этом снова. Не имеет значения, какой ты снаружи и настолько крупен, пока в твоей груди продолжает биться огромное и чистое сердце, которое Соник в этот день потерял. — Я всегда буду с тобой как частичка земной оболочки. Эггман стал для него самым заклятым врагом, оставшись до самой смерти, но в жизни мобианца всегда присутствовала одна холодная и железная личность с самым упрямым характером, продолжавшая выполнять свою цель, в один момент совершенно забыв о своём создателе, а в один день и вовсе о цели, что довела механического убийцу до белого каления, раз уж, являясь всего лишь машиной, в нём пробудились отростки разума и совести, иначе он не мог в один момент прервать выполнение миссии всей своей жизни. Ну, или механической процедуры и процесса, ведь до этого дня он никогда не жил по-настоящему, как думал Соник, смотря, как верхняя часть тела, оторванная от нижней, свисала вниз, не волнуясь о том, что с ней будет. Потрёпанный ёж держал Метал-Соника за руку, когда тому было наплевать, как долго он будет гореть или наконец сгорит навсегда. Посмотрев вниз, на раскалённую лаву, Метал поднял её, посмотрев на испуганное лицо Соника; это показалось ему странным, потому что главный задира его процесса никогда не выглядел так пессимистично и отрицательно. Но голубой задира себя таким не считал, наоборот, считая Метала тем, на кого надо было ровняться. И теперь Соник понимает, что робот перенял от него и положительные черты характера, видя их в этих бездушных красных окулярах. Произведение искусства Роботника спасло президента от смерти, окончательно убедив ёжика в том, что Метала ещё можно спасти, сделав его не просто телохранителем Мобиуса или Блейз, но и другом для того, кого Метал-Соник ненавидел до поры до времени. И он спрашивает у того, кто держал от падения в горящую бездну, исправился ли он от грехов прошлого, заслужив его прощение. Соник пытается сказать ему, что ещё не всё потеряно и они смогут начать с начала, перестав быть врагами, но став больше, чем друзьями. Но бывший враг ёжика просто перебивает его, спрашивая ещё раз. И Соник отвечает: «да», — это была весёлая поездка на железных конях, а Метал — главный конь их путешествия, потому что только в нём есть столько лошадиных сил, чтобы продолжать пытаться убить, победить или просто превзойти его главного врага, испортившего механизм, просто выполнявший приказ. — Тогда я счастлив, — отрезав свою руку другим лезвием, Метал-Соник падал вниз, смотря на свою живую копию, кричавшую его имя, потянувшись свободной рукой, чтобы словить, но было поздно; только если бы он не отправился за ним в Ад. Но невинная машина не сможет попасть даже в Рай, или в бесконечность. Он всего лишь машина, не умеющая чувствовать, любить, грустить или ненавидеть. И даже горя в этой лаве Метал не чувствует ничего, кроме фантомной боли, причинённую им Сонику и его друзьям. Он совершил множество ошибок, и только исчезнув из этого живого мира, он сможет заглушить её, смотря на его слёзы, которые не может пролить, потому что считает себя куском недоделанного кода. Но код высвечивается перед его картинкой, предупреждающей о критическом состоянии, но его состояние приобретает человеческий характер, ведь он умирает. Всей жизни рано или поздно придёт конец, и только смерть сможет сделать его похожим на того, кого он смог превзойти только в голове Соника, больше никогда не узная об этом. — На этом свете может быть только один Соник. Он всегда был слабее, медленнее и просто хуже. По сравнению с ним, он действительно выглядел не совершенным. А смотря в зеркало, теперь он и вовсе чувствует себя отсталым выкидышем. Всё в этом мире, казалось, против тебя. И когда депрессивный Герой пал на колени, снова предаваясь глубинным вывертам, он подошёл к нему, присев на колено, и сказал, что сколько бы мы не сражались, мы ощущаем боль. Кожа лопается, кровь течёт, кости ломаются, психическое состояние вскрывает вены, но никогда нельзя забывать о тренировке наших сердец. Каким бы сильным, быстрым или лучшим он не был, Соник всегда был и будет героем для этого мира, ведь именно он всегда бежал, не останавливаясь. И видеть его таким, даже ему причиняет боль. А он не хочет чувствовать её, или показывать, но если даже он преисполняется обидой от разбитого зрелища, значит, буря эмоций Соника приобрела убийственный статус. Но он не хочет оставлять его этому миру на распятье. Не хочет оставлять на распятие времени или самому себе. Они разделяют общие идеологию и цель — защита мира. Но принципы второго ежа различаются между ними; каким бы жестоким на его фоне он не выглядел, мировоззрение, оправдывающее убийство, для него имеют смысл. Соник слабее его, на разве это должно его волновать? Сделать столько хорошего — уже стать совершенным, но для него Соник такой же как и все — живой, настоящий, искренний. Но он и Соник отправляются туда, где первого не станет, он это знает, зная о суицидальных мыслях синего пятна, но он сможет завершить то, что начал, а его Тень наконец-то обретёт собственный покой, больше не нуждаясь в компании ёжика, ставшего для него единственным другом и единственным, кто видел в нём что-то хорошее. Они оба горят жёлтым огнём, паря в космосе, выполняя свою задачу и сдерживая обещание всей их жизни. Падая вниз, вокруг наблюдается темнота и звёзды в ней, а под ними — планета со своими ходячими душами, среди которых когда-то была и она, продолжая жить только в его памяти. Все его силы ушли вместе с покойной лучшей подругой, всё вокруг — пустое, безжизненное, но только в его сознании, медленно покидающее здравый рассудок, приближаясь к тому, что именовалось вечностью. Тело горит в атмосфере, но боль не чувствуется, только удовольствие вместе с счастьем, возникающим в его голове в виде ласкового голоса и лучезарного лица. Падающая звезда, какой он являлся, выглядела такой красивой и умиротворённой. Перед закрытыми глазами пролетает жизнь, зацикливаясь на голубых глазах потерянного смысла жизни, вновь обретая, выражая улыбкой и слезами счастья, рассыпаясь на миллионы осколков. — Мария… это то, чего ты хотела, верно? Обещание, которое я дал тебе...

*

— Ты не тот, кого я любила… — со временем розовые очки теряют свой оттенок, и снимая их, мы перестаём видеть мир таким ярким, как нам казалось. Может, дело было не в очках, а в обмане нашего воображения. Мы просто заигрались и теперь пора открыть глаза и увидеть таким, каким реальным он является по-настоящему, а не в детских рассказах. — Может, дело не во мне, а в твоих детских мечтах? — конфликт достиг эпатажа, её ненависть вышла из-под контроля, а ему уже стало особо плевать на всё и всех вокруг, а негативное отношение к ней скорее оправдывается эмоциями: ёжику надоело терпеть дерьмо в его отношении, требуя то, что он не может дать, потому что не хочет. — Я не хотела, чтобы так получилось! Но я уже устала постоянно видеть, как ты уходишь или не замечаешь меня. Не обращаешь внимание на то, что я делаю для тебя и делала десять лет! Когда ты перестанешь думать только о себе и посмотришь на тех, кто вокруг тебя. Ты не Герой, ты эгоист, Соник, — смешно… Столько лет спасения мира и всё для того, чтобы его назвали самовлюблённым идиотом. Единственный раз, когда он думал о себе, был период, где все мысли Соника сосредоточились на душевной боли и её преодолении, или заглушении, но в конечном итоге это приводило к ещё большим потугам и терзаниям. Он сделал достаточно, чтобы уйти ещё до контратаки Айво и шакала, но остался и попал в шестимесячную пытку, вызволения из которой тоже не просил. И даже сейчас он всё ещё борется, только в этот раз… со своей близкой подругой детства и единственной, кто любила его до поры до времени; как будто бы врагов не осталось… — Я никогда не просил о чём-то, в том числе и тебя, Эми. Я всю жизнь просто хотел наслаждаться тем, что мне нравится, спасая жизни и тебя бессчётное количество раз. Ты видела во мне принца, только потому что была маленькой девочкой, но тебе пора вырасти и оглядеться вокруг: не все красивые и добрые. И даже я теперь просто хочу кого-нибудь убить. А Эггмана — просто разорвать, заставляя его истошно кричать. Возможно, ты не хотела услышать это от меня, но это всего лишь моя искренность, за которую ты меня обожала. Или нет… Я уже не знаю, чем ты была мною одержима, — самое больное здесь было то, что они оба находились на том самом острове, где никогда не было боли и унижения. Но многовековую традицию нарушил он. Иронично, ведь тоже любит разрушать чужие жизни. — Даже если была, какое это имеет отношение, если моя любовь была искренней? Всю нашу жизнь я была единственной, кто заботилась о тебе, когда ты думал только о свободе. Я надеюсь, ты будешь счастлив, когда из-за твоего отношения, все, кто заменил тебе, уйдут, оставив тебя. И повторюсь ещё раз: даже Прауэр не останется с тобой навсегда, потому что даже ты надоедаешь. И ты мне надоел, Хеджхог… — десять лет близких отношений, чтобы тебя назвали по фамилии. Столько лет сотни комплиментов, а теперь обвинения и она трогает Тейлза. Ребёнок никому ничего не сделал, но всегда найдётся тот, кто захочет тронуть твоих близких, нанеся моральный ущерб одним напоминанием. Но Соник будет искренним: он не хотел, чтобы так получилось. Или закончилось. — Как бы сильно ты меня не презирала за моё поверхностное безразличие, но я просто хочу сказать, что действительно ценил тебя, твою заботу. Ты заменила мне мать, Эми, — а Эми свирепо смотрела на него со слезами на светло зелёных глазах; она считала, что они идеально друг другу подходят, потому что даже схожесть глаз об этом говорила. Но мысль о том, что он никогда не любил её, или она их бросает, ранит её, всё больше виня во всём его. Это он разрушил дружбу всей их семьи, а Роуз пыталась помочь, но Соник просто уходил. Но теперь пришло время уйти и ей, с болью в сердце, но она должна это сделать. — Но я никогда не отвечал взаимностью, считая это лишним в моей жизни. Я хочу быть свободным, но не одиноким. И видя, что ты уходишь, ещё больше давит на меня, ведь ты сама знаешь, скольких мы потеряли, и сколько здравого рассудка потерял я, — ёж смотрел на неё удручёнными глазами, и девушка верила его словам, ведь ощущала взаимную печаль. Голос, глаза, синяки под ними, дождь над ними — столько всего имело связь в сегодняшнем творении исторического момента, словно это было веление судьбы, но Соник перестал верить в судьбу или суеверия, так как и перестал верить в человечность и любовь. — Мне жаль, что всё так вышло, Эми. Может быть, когда-то очень глубоко в душе я ощущал что-то к тебе, но время взяло своё: я ушёл в себя, разрушив трезвость сознания, а ты — просто разлюбила меня. И это нормально, так как всему приходит конец и мы должны смириться с этим. Я никогда не мог полюбить тебя больше, чем подругу, но мог оставаться для тебя рукой помощи. И только сейчас осознаю, что должен был сказать тебе раньше, что мы должны жить для себя, а не чужих сердец. Прости, что я разорвал между нами связь, — он не плачет, просто дождь напоминает ему о его гидрофобии, но сейчас главный страх детства раздавливается всмятку страхом всей жизни — потерять того, кого любил. Он не теряет, она просто уходит, бросая его на разрывание судьбе, от которой, для неё, остались воспоминания в детской книжке. — Мне тоже жаль, Соник, — ежиха перестала сиять злостью или страстью размолотить его сердце в мясо. Теперь она просто держит на правом плече рюкзак, в котором больше не лежало фото, сделанное ей на его шестнадцатом дне рождения, на котором он выглядел таким счастливым и таким настоящим, оставшись в прошлом даже в её розовом сердце. — Я тоже этого не желала, но ты бы мог просто сказать, и я бы поняла, попыталась понять, но мы оба понимаем, что теперь слишком поздно что-то менять. Я больше не могу находится рядом с тобой, когда даже не могу помочь тебе, когда ты сторонишься каждого из нас. Не пытайся идти за мной. Отпусти прошлое, начни жить настоящим. Я надеюсь, наше расставание научить тебя держать к себе любимых ближе и заботиться о них, как о семье, которой у тебя никогда не было. Построй её там, где нет боли и обиды на жизнь. Прощай, Соник. Маленький счастливый ёжик ушёл из её сердца, умерев на том корабле, улыбнувшись ей и Тейлзу, но теперь пришло время уйти и ей, с болью в сердце, но она должна это сделать. Сильной, уверенной и быстрой походкой, чтобы через минуту исчезнуть из поля зрения потухших глаз, обладатель которых уже и не знает, что говорить, чувствовать, кричать, как оправдывать, двигаться, жить. Если даже одержимая девчонка бросает его одного под грозой, взрослея незаметно для себя, то что остаётся теперь? И какие сюрпризы и трагедии будут ждать дальше? Эми ушла, больше не вернувшись, не обняв, хотя бы робко, на прощание, а Соник уже скучает по её капризам и любви, на которую не смог бы ответить, даже смотря на её разбитое сердце вытекающую кровь, отбирающий у жизнерадостной девушки самое главное — любовь к жизни.

**

— Ты уверен, что хочешь этого? — совсем недавно он потерял близкого друга, а теперь понимает, что ещё немного и потеряет сознание. Они все уходят, но может быть, хотя бы один останется? — Я был рождён для этого, но только через время понял, что совершил ошибку. Вместо того, чтобы разрываться между вами двумя, я должен был выбрать одиночество, покончив со своим счастьем, которого не должно было быть, — Наклз стоял спиной к Сонику и смотрел на возвышающийся остров Ангела, давая им обоим понять, что здесь их пути расходятся. — Наклз, приятель, ты не обязан делать то, что тебя убивает. Помни, что ты сделал невероятно многое для меня и наших с тобой друзей, и если ты уйдёшь, то я не знаю, как они отреагируют. И уж тем более, я не знаю, что будет со мной, — уход Эми оставил на нём гнойный отпечаток, только подорвав счётчик вины за содеянное. — Ты сильнее меня, Соник, — крупный ехидна развернулся к своему другу, подойдя ближе, — потому что я не знаю, смог бы я продержаться, столько же, сколько один маленький ежонок, начавший свой путь в пять лет. Я восхищаюсь тобой и вместе с этим не понимаю, почему ты всё ещё держишься за этот мир. Я действительно плакал, когда увидел тебя изрешечённым Инфинитом, хоть и пытался держаться. Но теперь я понимаю, что наша психика у обоих не в порядке, хотя даже не представляю, что ты чувствуешь и какие кошмары тебе снятся по ночам, — Наклз отвернулся, вновь взглянув на небо, на котором светился дом его изумруда и тюрьма для одной ехидной. — Но время и твой пример доказали мне, что мы не можем вечно ровно стоять на одной башне. Мы должны спуститься, отдохнув или начав новую жизнь, больше к этому не возвращаясь. Я спустился с острова, чтобы жить с вами. И я действительно счастлив за те годы счастья, что вы мне подарили. Но я не больше не могу жить одной жизнью, а мысли о кончине моего клана и моём предназначении свели меня с ума, потому что я понял, каким ублюдком был все эти годы. Я ушёл с острова, уже подведя свой народ, когда дал клятву защищать его. Отвлёкся на вас, но вы заменили мне семью, которой больше нет. Я обрёл новые знания, Соник, и теперь готов отправить на волю всё, что так любил, чтобы вернуться к тому, за что готов умереть. — Я не стану удерживать своего друга от его выбора дальнейшей судьбы. Я лишь надеюсь, что ты будешь счастлив и спокоен в окружении призрачных душ, наблюдающих за твоим исполнением долга, — Соник смотрел, как Наклз разворачивается к нему, входя в дружественную зону, смотря на родного ёжика с фантомной улыбкой и тёплыми глазами. — Они бы гордились тобой, как горжусь я. — Когда ты отдал его кольцо Руж, она сказала мне, что в жизни есть куда более важные люди, чем дорогие безделушки. И только потом я понял, что она имела ввиду. Может, пройдут года, вид зелёного камня оторвёт мне голову, но я всегда буду вас помнить. Я буду скучать по каждому из вас. Особенно по тебе, братец, — в начале пути голубой ёжик протянул руку ещё не такой большой ехидне в знак доверия, уважения и дальнейшей дружбы. Маленький, но суровый ехидна принял знак, ответив крепким рукопожатием и брутальной улыбкой, посчитав молодого Хеджхога крепким парнем, сумевшим показать ему, что даже у слабых и маленьких большая вера и дух смогут снести всё на своём пути. Теперь уже взрослая и выросшая ехидна делает то же, только аккуратно, боясь поранить ослабшего брата по разуму, показывая нежную улыбку, скрывающую за глазами слёзы разлуки, страха и ненависти к себе. Их путь почти кончился, но Наклз решает самостоятельно оборвать свою историю, закончив её на летающей земле. — Я тоже, — Соник сжимает сильную и крепкую руку, с трудом принимая тот факт, что прямо сейчас он снова кого-то теряет. Прошло не так много времени, но нанесло не так мало ущерба, с того дня, как Эми не стало в его жизни, или даже их. Ёж не знает, теряет ли он сейчас друга детства или тот мысленно хочет сказать ему, что всегда будет в его памяти и сердце. Что бы они не сказали друг другу, этого будет недостаточно, чтобы подавить моральную тёрку о лезвие. И поэтому Соник обнимает Наклза, а тот прижимает его к себе, горячо улыбаясь, чувствуя мокроту в глазах. Представитель клана не простился ни с кем, кроме Руж и Соника, решив, что они сами смогут отпустить друга, попросив помощи у смирения. Наклз прошлое отпустил, теперь пора вернуться к позапрошлой жизни, меняя счастливую улыбку на лицо отваги и рыцарства. — Прощай, Соник. Потерявший Герой всё ещё слышит его голос. Здесь, где когда-то стояли два тела, теперь наблюдая только своё отражение в воде, иногда видя промелькающую красную фигуру, чувствуя прикосновение к его спине, заключённый в мужские объятья. В замке ехидны было так приятно находится, потому что Соник чувствовал тепло, которым всё ещё отдавало сердце, а также сила, способная разрушить врага и оберечь друзей от опасностей, а его — от самого себя. Наклз действительно вырос и поумнел. Он променял дружбу, приёмную семью, Соника на главную цель всей жизни. То, чем его обозвали бы, ёжик таким не считал. Наклз действительно мудрый хранитель, и запечатывая свою жизнь и свободу на маленьком летающем острове, он будет становится только сильнее, умнее, лучше. Когда придёт его время, он спустится снова, больше не обязанный делать то, что ребёнку приказывали. Соник — создание природы, воспитанный свободой, но у ехидны её никогда не было. Но теперь, живя на небесах, в голове Наклза будут проплывать воспоминание о жизни беззаботного глупого ребёнка, одаренного любовью, ценностью, признанием и дружбой. Наклз всегда будет для них другом, сколько бы восходило солнце.

***

— Я всегда буду с тобой… — что с ним случилось? Он ощущал депрессию? Разбитость? Грусть или разочарование? В чём провинился? Что сделал этой жизни не так, что она так с ним поступает? Казалось, что самый большой страх выбирается наружу, открывая глаза, отвечая на самый главный вопрос: чего он боится? Потерять свободу? Или потерять близких? Теперь он понял, что самое страшное для него — это потерять Тейлза. — Нет, прошу, не надо! Не оставляй меня, пожалуйста. Всё будет хорошо, Тейлз. Я обещаю… — Сонику уже было, откровенно говоря, похуй на всё и вся, включая себя. Всё, что он скажет, сделает, увидит, убьёт — волнение и страх оставили его, уйдя в закат, хотя он был уверен, что это он убил всё худшее в себе. Сейчас он умирает морально, психологически, и чувствует, что скоро не станет и его, а месть так и не свершится. Он не хочет, чтобы это случилось, хотя убежать отсюда и сделать всё возможное, чтобы спасти его. Но страх и шок атрофировали тело и сознание. И он не мог сделать и шага, ведь знал, что они убьют их. Если у Соника осталось так мало времени, может, ему хватит хоть немного, чтобы попрощаться, сказав, как сильно он любит младшего брата и что в смерти нет ничего страшного, ведь за ней наступает новый период, полный игр, радости и света. Они смогут встретиться на той стороне, только без зла и разрушений, где будет вечная жизнь и доброта, приправленная справедливостью. — Ты всегда будешь для меня Героем, — но Герой ли он? Из-за него погибло немного меньше, чем от руки прошлого Ови, а прямо сейчас он ощущает самоуничтожение. Вся жизнь казалась такой яркой, насыщенной и прекрасной, не заметив, как он начал трескаться, а за ним и другие. Жизнь, время, он — всё, что было в его голове и то, что подвергалось обвинению раненого героя. Тейлз был последним, кто остался с ним, желая позаботиться, вливая в его сердце все соки из своего, готовый отдать достаточно, не боясь умереть. Соник чувствует, хоть и не может прийти в себя, что Майлз не боится, зная, что этот день рано или поздно должен был прийти, решив, кто должен продолжать стоять на ногах и двигаться дальше. Закончить то, что начал Соник, но принять на себя фатальный удар всегда был готов лисёнок, сделав это ещё раз, не жалея о содеянном. Шерсть ежа потрёпана, иглы тоже, бинты порваны, а одна из них становилась кровавей с каждой секундой, прижимая её к кровоточащей ране как можно крепче, пытаясь её закрыть, остановив кровь. Оба Героя знали, что это не поможет, но только один был обманут собственной упрямостью и умирающей надеждой, а второй — смирился с участью, пытаясь в последний раз улыбнуться, возвращая ту улыбку, которой Соник простился с Майлзом. Голубые глаза смотрели на мокрые от ужаса, но в них не было тревоги. Только интуитивное чувство страха от смерти, ведь пора уходить, и он не знает, что будет после, а Соник не знает, что будет дальше. Тейлз лежал на коленях брата, держась левой рукой за его руку, уверяя, что с этим миром всё будет хорошо, и с ним тоже. Каждое пережитое событие и приключение умрёт только в не травмированном сознание жизнерадостного парня, спасшего Героя от забвения собственных терзаний души. Майлз никогда не говорил ему о том, как много он для него значит, но Сонику не нужны его слова, ведь для этого есть чувства. Ребёнок лишь сожалеет о том, что не сможет встретиться с семьёй, потерянными друзьями, любимой Марин и бесстрашным Героем его детства и юности. Соник и Тейлз навсегда останутся в сердцах друг друга, сколько бы не прошло времени. Аккуратно уложенное на красный асфальт тело наблюдало оранжевый свет в небе, улыбаясь вечной улыбкой, больше не ударяя сердцем, поя песнь жёлтой плиски. Тот, кто потерял, брата, находился в шоке, потеряв голову, трезвое сознание, даже не зная, что ему сказать на этот раз, и что делая теперь. Некуда бежать, негде спрятаться, не у кого попросить совета или помощи, а путь счастливого Героя превратился в хождение по живым трупам, обнятые ржавой проволокой. Соник чувствовал себя свободным, потому что теперь не ощущал обязанностей перед всем миром. Каждый, кого он знал, перестал иметь значение. Каждый ребёнок, нуждающийся в помощи, запертый в коробке с огнём, вызвал у него менее, чем ничего. А любая ходячая душа — приступы ненависти. Он горит, как и его тело или поехавшая голова. Его окружали со всех сторон и высот, а он был один, теперь уже и внутри и снаружи. Сердце билось быстрее скорости света, перед глазами пролетала жизнь, начиная от первой голограммы рубина, заканчивая прощальными словами. В ушах звон, плач, крик, взрыв, помилование, просьба, обвинения, правда. Под носом запах гари, разлагающихся тел, засохшей и венозной крови. На шерсти температура горящего бензина, домов, нефти, плазменных лучей. Вокруг роботы, машины, оружие, прицел на ногах, теле, голове, летающие механизмы, и он — его самый первый друг, соратник, напарник, ставший проклятьем. Но в голове ничего. В миг всё затихло. Больше ничего. Абсолютно. Он больше ничего не чувствует: ни вины, ни грусти, ни радости, ни печали, горя или потери. В одно мгновенье его лучшим другом стала ярость. Всё, чему он себя и других учил, умерло, пропав в забвенье. Боль от потери обернулась удовольствием от убийств, но он всё ещё стоял на месте, а за его спиной вдалеке стояла главная цель, причина и смысл. В руке в одночасье оказался целый мир, и Соник будет с удовольствием смотреть, как он горит яростным пламенем, больше не прося о пощаде.

***

Вспоротые раны, разбитые кулаки, локти и колени, глубокие и не очень порезы, рассечённые брови и кровоточащие нос с губой, кровавые плевки, множество рваных ран на голове, вырванные иголки, порванное ухо, изодранные кроссовки, разорванные, валяющиеся где-то на земле бинты, порезанные пальцы, синяки, царапины, шишки, ссадины и внутреннее кровотечение органов. Солнце, готовящееся к падению, поднимающийся в небо дым, выходящий из нескольких на земле мест, вроде больших роботов, хранилищ с топливом и уничтоженная база, небесный смог снова затмил звезду, но небо было ярко-жёлтым с оттенком стихии разрушения. Разорванные тела, оторванные манипуляторы, вонзённые в искру, вырванные и раздавленные окуляры, порванный корпус, отметины от обуви на железе, река из протекающего топлива, электрический звук торчащих проводов. Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? Сколько роботов он уничтожил? Сколько разорвал, вскрыв топливную ячейку, оставив истекать важным ресурсом? Сколько тротила взлетело на воздух, высвободив дым, загрязняя атмосферу? Сколько дыма видно за километры отсюда? Как много крови потерял, и сколько боли чувствует? Чтож… в любом случае, за несколько минут он всё равно потерял больше, чем тот, кто лежал перед ним, умирая. Всё, что он создал, изобрёл, открыл, дал жизнь — всё это уничтожено одной лишь яростью. Недостаточно, чтобы было обидно. И недостаточно, чтобы было приятно. Но достаточно, чтобы всё закончилось раз и навсегда. — Приятно, не правда ли? — голос Ови слаб, охрип, звучал сквозь силы, но разочарования в нём не было. Наоборот: даже какое-то удовольствие. Но от чего? — Разнести в щепки всё, что так обожал твой ненавистник, чтобы он ощущал боль от потери. И чтобы в последствии убить и его. Я не смог тебя убить, да и не хотел, — измученные, злые глаза следили за каждым движением, не обращая внимания, ударит ли кто-то сзади, со сторон, или ещё один фокус от него. Или кто стоял за ним. — Я как ты — ощущал удовольствие от соперничества с тобой. И сама мысль о твоей смерти заставляла меня грустить, ведь я не знал, что я буду делать без тебя. Кто снова мне нагадит, испортит мои планы? Я всю жизнь думал о завоевании мира, но лежа здесь, полумёртвый, начинаю думать о всём, что сделал, представляя, если бы я решил всё обернуть светлой стороной. Ни убийств, ни моих любимых роботов, ни планов. Только помощь и доброе сердце. И мы оба помним, кем я был в прошлом, — фиолетовые очки разбились, обнажив синие уставшие глаза и синяки под ними. Лысая голова одета в кровавую шляпу, светя пробитой дырой выше левого глазного яблока, а из живота прыскала человеческая кровь; если оно кровоточит, значит его можно убить. — Я не вижу в твоём взгляде радости от победы. Как и ты не видел в моих, когда лежал там, разбитый и почти убитый. Я понимаю твою боль, но сожалеть не могу. Я смог сломать тебя, пробудив зверя, прочувствовав гнев, и пал перед ним, — боль отзывается в горле, вдохнув достаточно гари, начав кашлять, видя кровь на подбородке. — Не вини себя за злодеяния старика и несправедливость этого мира. Жизнь откликается бумерангом и в конце пути нас будет ждать то, что создавали собственными руками: я создал свой мир, ты создал мир во всём мире, принеся в жертву самого себя. Ты победил в битве, которой не было, изничтожив собственную мораль и долгий путь Героя. И поэтому я победил тебя, Соник… Не так всё должно было быть. Но это было похоже на конец истории. Конец вражды. Он убил того, кто убил его. И стоя здесь, перед его бездыханным телом, Соник не чувствует удовольствия, или расслабления. Но бушующая ярость постепенно рассеивается, а в голову приходит осознание всего вокруг. Всё, уничтоженное им, не успокаивало душу, переполняющаяся эмоциями. Он уничтожил дружбу между многими, обрёк на смерть миллионы, убил всего лишь одного, а потерял всё. Столько лет соперничества, которое преобразилось в ненависть, чтобы сдеградировать до мести. Им управляла месть, желание отомстить за всю боль, которую Айво причинил ему… но не им. Соник отомстил за себя, но потерянное кровью не вернуть. Атмосфера давила на него, смотря на мёртвого друга, а вокруг — всего лишь жестянки, но казалось, словно реальные люди, убитые им; те самые, кто не спаслись, снова сгорев в огне, не видя над головой мирное небо. Он поднимает голову, ощущая опустошённость, не зная, что будет теперь. Он сделал то, что так хотел эти годы, получив взамен ничего. Убив Роботника, убитые им не воскреснут. Что дала его смерть? Ничего, кроме призрачного удовольствия, ушедшего из его жизни вместе с Майлзом. Он снова смотрит на доктора, вспоминая всё пережитое, не веря, что смерть ему подарил именно он. Его убила не старость и даже не жизнь. Он убийца, проливший чужую кровь, и нет ему прощения. Что впереди? Соник не знает. С Тейлзом ушли силы радоваться, а с Ови — воля к жизни. Вдали пустое поле, без травы и солнца. — Ты солгал мне, Соник, — голос такой нежный, но полный обиды, а вспомнив о ней, он всё равно ничего не чувствует. Даже той боли от рваных ран, из которых алая жидкость не перестаёт сочиться. Ничего, кроме неосознанного шока: апатия незаметна, но после него наступает адская боль. Изуродованное тело героя разворачивается, чтобы встретить чьи-то родные глаза, не испытывая радости, что она в порядке, волнения, что с ней здесь может что-то случиться, вины за ложь, просьбы о помощи, бросаясь в объятья, плача, ненавидя себя за грехи. Он просто смотрел на неё, ничего не понимая и не хотя понимать. — Всё кончено, Блейз… Я убил его, — она смотрела на лицо, шокированная тем, что видела: уничтоженное логово, вся техника вокруг, мёртвый Эггман, погибший Тейлз, изуродованное кровавое тело Соника, и то, что стало с ним. Глаза выглядели такими уставшими от всего пережитого, а не от израсходованной выносливости. Но в них виднелось что-то страшнее злости, презрения, желания рвать и метать. Там была боль. Просто боль, не имело значения, от чего, сколько, насколько сильно, или сколько раз это было сказано, но Сонику было плохо. Казалось… он постарел. Голос хрипел; настолько низкий… Запредельный стресс высасывал из него все соки, но лицо не двигалось. Он просто смотрел на неё выражением непонимания настолько, будто не знал, где он, кто он. Что он теперь… — Зачем ты это сделал? — она была одета в фиолетовый фрак, белая внутри и с хвостиком; такая же, как и в прошлом. — Почему ты меня не послушал? — убийца не двигался, а Блейз медленно подходила к нему. — Я бы всё сделала сама, в этом не было нужды. Ты должен был остаться дома! — голос постепенно становился громче, эмоции брали вверх, а страх за любимого брал своё. — Я должен был убить его! — но слёзы снова подступают к красно-изумрудным глазам, а горло, в котором першило, отдавало болью; его голос тоже повышался. Только теперь не было понятно, кто, где и в чём прав. По крайней мере, для него. — Ты убила его! — левая изуродованная рука обвиняюще указала на девушку, вставшую на месте. — Это было необходимостью и обязанностью. Он был слишком опасен, и я должна была убить его, чтобы мой мир был спокоен, чему меня научил ты, — шокированный этой новостью, Соник тогда просто задал ей вопрос, не испытывала ли она ненависти за себя, или грусти от потери врага. Может, презрение по отношению к себе за убийство человека. Это всего лишь жертва и он знал, что за жестокие поступки в последствии будет гореть заживо. Она всего лишь отомстила за их смерть, подарив планете тот мир, который они заслужили, улыбаясь им улыбкой, полной искренности, обещая то, что сможет сдержать. Всё, что он сказал ей… — Я пошла на жертвы, закрыв глаза на то, что ты сказал мне, приняв решение отобрать жизнь таким жестоким способом. И я могла бы сделать то же самое и с Роботником у всего Мобиуса на глазах, если бы ты просто дал мне время. Я не могла рисковать жизнью любимого и поэтому хотела запереть тебя в своём мире, чтобы взять на себя твою роль и завершить путь, спася последние части твоей психики, — Блейз подошла к своему принцу почти в упор, говоря сдержанно, держа руку у сердца, пытаясь достучаться до его, видя, как он закрылся, опустив голову, сжав кулаки от нарастающей злости. — Если бы не ты, Тейлз был бы жив, и я могла бы сп… — она не договорила, когда через несколько мгновений несчастную пару пронзил страх за содеянное. Блейз просто лежала на земле и смотрела на него и его взгляд от того, что он сейчас сделал. На её лице остался кровавый след, а из разбитого носа полилась кровь; ей было плевать, но шокированные глаза прикованы к убитым и плачущим. Соник плачет: от потери друзей, символа, ПТСР из-за мертвецов, смерти младшего брата и из-за неё. На первых двух костяшках остались призрачные следы любимого человека, отзывавшихся костями. Указав левой, он ударил правой. Маленький ёжик столько всего натворил, что сейчас просто хочет упасть на землю, приземлившись изнеможёнными ногами, начав рыдать, кричать, молить о прощении, или взять рядом валявшийся острый кусок металла и пройтись лезвием по жилам руки или шеи, закончив начатое, потому что смерть Айво ничего не закончила. Они смотрели друг другу в глаза: Блейз было страшно, ведь с каждой секундой она теряла его, а Сонику, потому что вспомнил о ней — последний лучик надежды, который он погасил одним взмахом руки. Ему жаль. Он не хотел. Его слёзы не смогут сказать об этом больше, чем глаза или избитое лицо. Но он просит её простить его, даже если они больше никогда не увидятся. А Блейз просто смотрела на голубой след, оставленный им на прощание. Она осталась одна. Всё разрушено, похоронено под обломками семьи, дружбы, психики, счастливой жизни и любимых и не очень людей. Всё вокруг мертво, и не до конца понятно, чьих это рук дело: безумного одинокого старого маразматика или потерянного и разбитого с сердцем ребёнка. А может, её? Она опоздала. И сейчас склонила голову к земле, сжимая чёрный грунт и глаза, всхлипывая, взрыдывая, теряя самообладание, приступив к излитию души, изливая слёзы, больше не стесняясь, крича. Её душа и сердце болят от потери самого важного в её никчёмной жизни королевы. Блейз не винит Соника ни в чём, но ненавидит себя за бездействие. Презирает за то, что не смогла спасти последнюю надежду её жизни и жизни других, снова и снова видя знакомые лица, поглощённые смертью. Всё падает, взрывается, разрушается, горит, а она лежит на коленях, без сил, вспоминая о прошлом, мечтая сделать всё таким, каким оно было когда-то.

***

Здесь всё и началось. Началась история каждого из них. Первая встреча, начавшаяся с одной улыбки, закончившаяся жестоким прощанием. Оглядываясь назад, это место кажется тем домом, которое нельзя заменить. Именно здесь он и хотел умереть, счастливо прожив жизнь. И он её прожил, начав жить иначе, немного реальнее. Больно смотреть, зная, что сюда он больше никогда не придёт, и они никогда не увидятся. Больше никаких улыбок, смеха, красок и детских личностей. Неизвестно, что вообще будет теперь, что будет завтра или через год. Казалось, что всё закончилось и теперь жизнь будет иначе, легче. Но снова наступил этап принятия. Сколько бы не прошло лет, надо двигаться дальше, но прямо сейчас она стоит на месте, снова смотря на солнце, которое он так любил. Он хотел, чтобы здесь всё и закончилось, но его путь не оборван. Не знает, сам или жизнь в этом виновата, но все пути и линии оказались жестоко разорваны, растоптаны и закопаны. Необходимо создавать всё заново, но как раньше уже не будет. Пора отпустить груз, летя свободно и во все стороны, как развеянный прах. Боль всё ещё пульсировала в груди, но время всё залечит. Иронично, забавно, смешно… То, что их уничтожило, их и спасёт. Каждый потерял самое дорогое, что они пытались отгородить, защитить, бесконечно любить, спрятав в сердце, пока не наступит момент, чтобы вытащить наружу и пустить по морю. С детства ничего никогда не было, а теперь и вовсе не осталось. Материальная ценность ничего не значила, когда хотелось жить ради чего-то или кого. Всё, что у неё осталось, — это память обо всём, что было вчера. Вспоминать о счастливом, не сдерживая улыбки, вспоминая, как правильно ступать по лесенкам счастья, больше не осматриваясь, не зная горя. Они оба знают, что это им не поможет. Слишком много жестокого истязания дорогих вещей им пришлось наблюдать. Оно будет там всегда, и от этого не спрятаться даже в своей голове. Но опускать голову будет худшим из подведения итогов, распадаясь, падая в бездну, становясь не лучше решений прошлого. Поэтому взор снова поднят, делая вдох, готовясь к чему-то новому. В мире осталось ещё столько всего неизведанного, прекрасного. То, что есть сейчас, — всего лишь ещё одна полоса, скрывающая за собой что-то яркое и полное жизни. Нельзя сдаваться никогда, пока в твоём мире есть что-то любимое. Прах Майлза развеян по небу, соединяясь со своим родным домом, избавляясь от больных видений и пережитой тревоги пропавшего брата. Дух лисёнка останется здесь навсегда, в ожидании родной души, пропавшей в никуда. Королева стояла в поле, не улыбаясь, не радуясь, но успокаивая внутренний мир, убеждая себя, что её совесть чиста. Его брат остался здесь, не боясь нарушения покоя упокоенных духов, и теперь будет спокойно спать вечность, наблюдая за всем из пушистых облаков. И его история закончилась, существуя в сердцах тех, кто искренне любил беззаботного ребёнка. Он не один, пока о нём помнят, но в памяти он будет всегда. И она не одна, ведь тоже любима, вспоминая одного ёжика и его улыбку, говорящая ей, что всё будет хорошо, и она справится, сумев жить дальше, когда его не станет. Герой Мобиуса умер, пожертвовав своей жизнью и её опорой, смотря на всё с улыбкой, никогда не расстраиваясь, не падая духом, чтобы другие могли быть счастливы. И они счастливы, не зная, какой ценой ему обошлось их счастье, ни о чём не жалея, ведь так будет правильнее. Она не знает, где он, что с ним, в спокойствии ли его душа, но она готова защитить каждый уголок вселенной, чтобы поддерживать его титул, не хороня в сознании его имя. Ни капельки вины за него, но столь огромное сожаление за себя. Она смогла и сможет дальше защищать их планеты, не сумев спасти того, кто заменил им потерянную семью. Память о нём не забыта, его счастливая улыбка тоже, а глаза сияют пламенем.

A & Ω

Вечер светился зашедшим за горизонт солнцем, а на небе поместились сумерки. Даже тогда жизнь могла бегать и играть, но здесь никого. Они ушли, оставив его одного, и он не знает, почему они ушли. Зачем? Испугались того, что он принесёт за собой смерть и разрушения? Они оказались правы. Но он не хотел причинять боль или травмировать, ему просто нужна была помощь: то ли от боли в боку, то ли в сердце. Но мысль об опустошении самого нетронутого места на планете добила его, поставив подножку, падая на колени, сдерживаясь, чтобы не закричать, но слёзы как были, так и остались, а выплакаться окончательно было невозможно, хотя казалось, что дальше некуда. Когда он думал, что достиг дна, то снова постучал под себя. Капли крови падали, слёзы тоже, казалось, будто слёзы кончились, и теперь пора рыдать кровью, которая так и хлещела, но мысль об операции в голову не приходила: места для полезных идей не осталось, всё занято негативными эмоциями, перемешанными, выблевав мозг по пути сюда. Вокруг люди, но в голове пустота. Вокруг никого, но в голове пожар, катастрофа, буйства и стихия, лавой, стекающей в грудную клетку, обжигая тело; больно везде, а не только в душе. Эта тишина давила сильнее, голоса замолчали. Больше никто не пошутит, не посмеётся, не обнимет, а он этого не увидит. Когда-то давно он наблюдал за тем, как женщина кормила больного ребёнка тортиком на его день рождения, а он радовался этому зрелищу. Их больше нет. Кайла и Фредди ушли вместе со всеми, а он не может подойти к кому-нибудь и попросить о помощи или простить его; лишь бы ему помогли, напомнив, что он не один. Но прямо сейчас его окружала смерть. Никого не было, не осталось в живых, в голове генерируются их лица и спокойное небо над головой, а теперь даже погода твердила ему, что он больше никому не нужен. Тишина и спокойствие, о которых он так мечтал, наконец-то постучали ему в черепную коробку, проникнув в сердце и сделав глубокий надрез. Соник остался один, только теперь — навсегда. Измученный ёж лежал на полу в тёмной комнате, заливая его кровью, но ему было плевать. Сотни ран на его изуродованном теле, лишившие бывшей красоты, но ему наплевать. Он просто хотел выбросить всё из головы, закрыв глаза, заснув и больше никогда не просыпаясь, желая увидеть счастливого лисёнка, гревшего потухшее сердце. Всё, что ему причинило боль, теперь в полной мере давит прессом, сплющивая, что-то выкрикивая, к кому-то обращаясь. Все друзья, семья, враги, они погибли, больше не приходя к нему во сне и благодаря его за всё, что он сделал. Возможно видения или бред сумасшедшего, но возникают в ушах отголоски обвинения. А он соглашается, ничего не отрицая, уложив голову вниз, смотря куда-то вперёд, свернувшись калачиком, ощущая, как боль уходит. Он уходит тоже, не возражая. Пропадает то ли из реального мира, то ли из мира живых, но всё, что держало, отпустило, и теперь он может двигаться дальше где-то на другой стороне жизни. Близкие ушли, семья погибла на глазах, последняя надежда отброшена, а он остался с самим собой, больше ничего не слыша и не чувствуя. Ёжик хотел увидеть лисёнка, сказав спасибо, попрощавшись, чтобы встретиться снова, потому что всё осталось недосказанным, а слёзы — вытекшими. Родные люди на внешней стороне теперь существуют для себя, не чувствуя обязанности перед чем-то, начиная жить свободно, ощущая счастье. Солнце больше не светит, душа больше не горит, а жизненное поле так и осталось в мечтах, живущих в сердце, убитое временем, не сумев спасти самого себя от жизненных реалий. Его тело изуродовано, его психика измучена, его душа изувечена. Внизу трава, по бокам деревья, сверху оранжевое небо, впереди солнце, а он здесь. Несуществующие трагедии, шрамы и прошлое забываются. Боль ушла вместе с жизнью, но красота душевного мира всё ещё в его сердце. Сколько бы не прошло времени, она будет жить вечно, пока улыбающийся ребёнок бегает на фоне солнечной звезды, обнимая пламя.