Часть 4. Как мы в казино ходили.

— В общем, есть у нас тут один чел, ему деньги нужны были, чтобы в универ поступить. Он и открыл казино, как понимаешь. В универ он, конечно, поступил, а вот казино прикрывать не стал, — отмахнулся Пик. — Это скорее даже не казино, а игорный дом, так ничего интересного. — Слушай, подзаработать там можно? — хитро усмехнулся я. — Оно тебе надо? Этот чел умный пиздец, и карты у него кропленные. Так что это дело пропащее, — хмыкнул Пик. — Ну а так, ради интереса? — Ну, если ради интереса… Хотя, блять, ты же еврей. Пошли казино выносить.       И мы вприпрыжку погнали в библиотеку. Клянюсь, это был единственный раз за всю жизнь, когда я шёл туда добровольно. Захар за нами увязался. На вопрос, хуле он домой не идёт, он лишь пожал плечами и сказал: — Если я приду домой после того, как меня целую ночь там не было, то меня расстреляют с винтовки Мосина. У меня брат когда-то был, с ним так и случилось.       Говорил он всё это с максимально каменным ебалом. И тогда я подумал, что если кто-то и вынесет сейчас казино, то это будет именно он.       До библиотеки мы всё же дошагали. От количества пыли там я чуть не задохнулся. Сонная библиотекарша лишь подняла на нас глаза и, словно египетский сфинкс, задала вопрос: — Ответите на загадку, пропущу в казино.       Я с такого немного прихуел, потому что к такому готов не был. Пик положил руку мне на плечо, говоря этим жестом: «Это здесь обычное дело, привыкай». — Кто ходит утром на четырех ногах, днем — на двух и вечером — на трех ногах? — проскрипела библиотекарша.       Я почесал в голове. Библиотекарша посмотрела на нас так, будто если мы не ответим, то она сожрёт нас с костями. — Это же баба Люба! Она утром после пьянки на четвереньках до магазина доползает, днём нормально ходит, а вечером на трёх конечностях ползёт, потому что в одной конечности у неё бутылка водки, — ответил наконец я. — Приудрок, неправильно. Ответ — человек, — обозлилась библиотекарша. — Так баба Люба ведь человек, значит ответ правильный. — Софист гребанный, идите в свое казино, — шикнула библиотекарша, уронила голову на грудь и захрапела.       Мы спустились в подвал библиотеки. Ох ебать, красота тут была, конечно! Какой-то бильярдный стол, на нём карты и шахматная доска, а за столом несколько кресел (видимо, из читального зала), у задней стены камин (зачем они летом камин топят, невыгодно же). А по стенам советские плакаты. Со вкусом, в общем. Вкусом старья и гуталина.       За столом сидел какой-то чел в позе лотоса, попивающий чай. Волосы у него стояли дыбом, видимо, током шибануло, а сверху волос галстук красный, пионерский, повязан. Рядом, закинув ногу на ногу, восседал седой чел в очках и рубашке. Выглядел он как комсомолец. Я раньше не знал, как выглядят комсомольцы, но теперь понял это в полной мере.       Комсомолец повернул голову на нас. Дыбоволосый вообще внимания на нас не обратил. Ему, кажется, было на все пофиг. — А, Игнат Кондратьевич, здравствуй, — сжав зубы сказал комсомолец. — И тебе не хворать, Максим Улукбекович, — прошипел Пик. — По какой причине пришёл? Столько лет не виделись, — искривил губы в злой усмешке Максим. — Да вот, молодняк привёл, — Пик ткнул меня пальцем в спину, — с тобой поиграть хочет.       Мне что-то перехотелось играть. Да и деньги не нужны как-то стали (Господи, мне после таких мыслей евреем стыдно называться, ну да ладно). Я неловко вышел навстречу Максиму. И тут дыбчатый оживился. — Чаю? — спросил он. — Не бери, у него в чае самогон. Видишь, он сам уже под кайфом, — прошипел мне на ухо Пик.       Я очень вежливо отказался. Дыбчатый пожал плечами и продолжил сам своим чаем впариваться. А тем временем Максим мешал карты. Он посмотрел на меня из-под очков и насмешливо спросил: — Что ставишь, юнец?       Я почесал в голове. Ставить мне было нечего. Кроме тех очков, которые валялись у меня в кармане. Их я и достал, гордо демонстрируя Максиму. Он посмотрел на меня как Ленин на буржуазию. — И что это за хуйня? — Это — чудо очки! — воскликнул я. — Через них даже призраков увидеть можно! Вот! Очень полезная вещь, стоит минимум три тысячи. Но тебе, так уж и быть, разрешу поставить только две.       Моё заявление на Максима на сработало. Он опять посмотрел на меня как на долбоеба. Тут Игнат Кондратьевич подсуетился, и сказал мне выйти, на пару слов. Мы поднялись обратно в библиотеку. — Слушай, ты ведь с этим комсомольцем и раньше знаком был, да? — сходу начал я. — Верно, — кивнул Пик, — печальная история между нами, так сказать. Мы раньше корешами были, я даже внимания не обращал, что у него батька в полиции работает. Так, думал, хороший он полицейский. Ан нет, оказалось. Яблоко от яблони.       Он молча постоял, глядя на дрыхнущую библиотекаршу. А потом, воровато оглянувшись на лестницу в подвал, наклонился ко мне и продолжил: — У моего деда раньше самогонный аппарат был. Всю деревню обеспечивали, и деньги хорошие гребли. А потом Максим меня батьке своему заложил, и его батька самогонку конфисковал, а Максим её себе в казино утащил. Теперь он себе сидит в казино и чай с самогонкой хлещет, а мне сиди, бедняком. Вот так мы с ним и поссорились.       У меня аж лицо вытянулось от такой драмы. Вот это да! — А че это за хрен дыбоволосый рядом сидел? — А, это Данилка. Он буддист. Его не трогать лучше, — отмахнулся Пик, а потом взял меня за плечи. — Варух, собери всё своё еврейское и хитрое в кулак, и отыграй мне мой самогонный аппарат. За деда. Пожалуйста.       Я аж проникнулся. А ещё подумал, что если отыграю самогонку, то и сам смогу ей пользоваться, так что одни плюсы, одни плюсы. И пошли мы опять в казино. — Значит так, Курочкин Максим Улукбекович, этот пацан сейчас играет с тобой в карты. Если выигрывает он, то ты отдаёшь мне мой самогонный аппарат, — самоуверенно заявил Игнат, уперевшись ладонями в стол. — А если выигрыш за мной? — искривил губы в усмешке Максим. — Тогда забирай его в рабство. — Э, алло! Какое рабство! — быстро возмутился я. — А знаете, кто ещё евреев в рабство брал?       Максим аж скривился. Для него, видимо, оба варианта были проигрышными. Потому что ни самогонку отдавать, ни брать еврея в рабство, он не хотел. Придётся мне выигрывать.       И прежде чем я успел возразить что-то против моего же рабства, Максим уже разметал карты. Дурак. Ясно. — О, козыри пики, вот это заебись, конечно. — Удачная масть? — с интересом спросил Максим. — Конечно удачная, я в пять лет пикой как-то от гуся спасся. Ну, это не пика, конечно была, а обломок забора, но похоже было. Вот, теперь всегда выигрываю с пиками. Ну, если округлить.       Максим опять посмотрел на меня как ан еблана. Я уже начал задумываться, то ли это я настолько еблан, что на меня только так и смотреть, то ли это просто взгляд у Максима такой. Первая версия была уж очень притянутой за уши и невозможной, так что я остановился на второй.       А игра, тем временем, шла не в мою сторону. И тогда я сделал хитрый-прехитрый ход. Я очень аккуратно смел колоду со стола, так, чтобы половина карт улетела в камин. Максим такое ебало скукурузил, что я чуть от смеха не лопнул. А потом он как зарядил мне «Капиталом» Марка Карлса по башке, что желание смеяться у меня надолго отпало. — Ты что наделал, жид недоношенный! Да чтоб тебя в костре десять раз перекоптило! Подавись свининой, капиталист ебучий! — прикрикнул он.       Я аж охуел от такого. Вот так меня ещё не оскорбляли. Я ему как вмазал по морде, а он мне как в ответ в живот, а я ему… — Ребят, м-может миром всё решите? — робко вмешался Захар.       Мы так подумали, и решили, что Захар, в общем-то, разумную мысль сказал. — Слушайте, ну, раз карт нет больше, может в шахматы? — потерев руки сказал я. — Ты? В шахматы? — насмешливо спросил меня Максим. — Слушай сюда, — я встал в стойку, — я, Рабинович Варух Дмитриевич, еврей, который в России живёт с рождения, а ты ещё думаешь, что я в шахматы не умею? Да меня в детстве за каждую проигранную пешку раскалённой кочергой по спине колотили! И ты ещё думаешь, что… — Про кочергу загнул, — прервал меня Пик. — Ну ладно, ладно, загнул, — смирился я. — И всё равно, я, своего рода, гроссмейстер, понял? — Ясно. Ну, садись, — оскалился Максим.       Ну с шахматами у меня лучше пошло. Хорошо всё шло, а потом я вдруг опять начал проигрывать. Смести и шахматы в камин мне не позволяла совесть. Но и в рабство мне уходить не хотелось. Тогда я собрал в кулак всю свою артистичность и актёрское мастерство, и упал со стула, прижимая руки к груди. — Ты чего? — недоуменно спросил Игнат. — Ты умираешь? Тебе помочь? — встревоженно подскочил ко мне Захар. — Помню, как-то раз, недельку так назад, свинины поел, — голосом умирающего лебедя начал я. — И тут, представьте себе, вспомнил, решил покаяться, — я вздохнул, поднимаясь с пола. — Божья кара настигла. — А я коня съел, — кивнул Максим на доску. — А всё уже, сегодня не могу продолжить игру. Закон такой еврейский есть: «Коль Божья кара настигла тебя, так в день тот в шахматы не играй более». Так что всё, в следующий раз, — возразил я и бодренько ускакал из казино.       Сижу я, значит, на крылечке библиотеки на небо пялюсь, и понимаю, что нужно ещё что-то выдумать, чтобы бабка пиздюлей не дала. Как вдруг подходят ко мне мои товарищи со спины и рядом садятся. — Ты какого хрена ушёл? — с досадой оскалился на меня Игнат. — Говорю же, по Божьему веленью. — Слушай, ну богохульство это, так про религию врать. Ну нет ведь нигде такой заповеди, — тоскливо вмешался Захар. — Ой, да какая разница, — махнул рукой я, — самогонку надо как-то по-другому отыграть. Каким-нибудь хитрым ходом. — Я над этим подумаю, — задумчиво сказал Пик. — А пока, бывайте.       И ушёл в закат. А мы с Захарчиком одни остались. Он сидит, вздыхает и вздыхает, вздыхает и вздыхает. Меня это выбесило, я ему как затрещину дал, он аж чуть не расплакался. — Ты чего меня бьёшь? — А ты чего дышишь? — рыкнул на него я. — А че нет, воздух бесплатный вообще-то.       Вот ведь верно говорят — с кем проведёшься, от того и наберёшься. Хорошо, что он с евреем повёлся, а не с цыганьем каким-то. — Да я вот думаю, как я домой возвращаться буду, — опять вздохнул он. — Эх, а я вот теперь тоже думаю. Меня ведь бабка наверное и ремнем отхерачит. — А моя с Мосинки стрельнет — Ремнем больнее, — протянул я.       Вот так сидели мы вдвоём, и вздыхали. И тут ко мне в голову пришла гениальная и очень светлая мысль. — А хочешь, на сеновале у меня заночуешь?       Захар аж посветлел. Посмотрел на меня, как на мессию, и с придыханьем сказал: — Правда? О, ты так добр! — Да-да, конечно, мы же друзья, в конце-концов, — отводя взгляд сказал я, в мыслях подсчитывая, сколько можно будет сдёрнуть с него за проживание.       Вприпрыжку мы пошли к моему дому. Я с гордостью открыл перед Захаром дверь на сеновал. — А почему у тебя корова на сеновале живёт? — недоуменно спросил он. — Ну потому что отдельно хранить корову, а отдельно сено выходит слишком затратно. А так и корову вести никуда не надо, — заявил я. — М, ясно. Уютненько у тебя тут, — с мрачным видом сказал он. — Тебе сеновал мой не нравится? Тогда иди вон отсюда, к своей бабке, — разозлился я. — Всё отлично, превосходно просто! — быстро открестился он. — Ну вот и отлично. Ладно, спи, а я домой пошёл. Эт самое, если кричать из дома сильно начнут, то топор возьми, в окно постучи, ладно?       Захар так сильно поднял брови, что я аж подумал, будто у него сейчас глаза вывалятся. Но нет, всё нормально. — Что? — Ничего, всё отлично, — ответил я и смылся домой, оставляя Захара одного в тени сеновала.       Мой приход бабка восприняла нормально. Ну, не считая того, что она отхлестала меня мокрой тряпкой, потаскала за уши, пару раз хлестанула веником по спине, ошпарила кипятком, приложила два раза об дверной косяк и отколотила раскаленной кочергой. Ну ладно. С кочергой загнул. А так всё отлично было. И я, с чистой совестью, пошёл спать.