Часть 1

«За дальними морями, за тридевять земель,

В сухом безжизненном лесу стоит кривая ель.

А рядом врыт железный столб, на нём — ужасный кот,

Стальные когти точит он и в тишине поет…»

Кот-Баюн, «Кот-Баюн»

      В тридевятом царстве в тридесятом государстве жил-был царь, и было у него три дочери…       — А по весне, на Красну горку и ты замуж пойдёшь, — царь потрепал Марьюшку по щеке и отвернулся. Махнул рукой: — А ну! Где певцы? Где калики перехожие?! Следующего давайте!       — Следующего! Следующего! — пробежал шёпоток, и помчался-полетел расторопный служка, только тканная шёлком опояска махнула в воздухе.       Поднялся с обитого драгоценными гвоздиками стула знатный купчина. В бобровой шапке с бархатным донцом, в шитом серебром и золотом кафтане с соболями, раскрасневшийся как девица на выданье… Да ить не каждый день единственный сын женится на царской дочери!       — Здоровье молодых! — гаркнул гость торговый. Хорошо, громко, так, чтоб по ушам прошлось.       Кивнул, поднял кубок царь-батюшка, и грянула здравица многоголосная, звоном радостным отбиваясь по стенам светлой царёвой горницы:       — Здоровье молодых! Здоровье! Здоровье!       Встали Несмеяна с мужем. Чинно поцеловались, согласно обычаю, но Марьюшка приметила, как сверкнули глаза сестры и как нежно держал узкие пальчики новоявленный зять. Приметила — и чуть не задохнулась от горечи и горя, пусть даже мёд в кубке её был слаще сладкого. Улыбнулась сестре и спряталась за кубком, опустив голову низко-низко. Кто ж тому виной, что ей, третьей из сестёр, самой младшей, не повезло?       А меж тем в горницу, низко склонившись под притолокой, шагнул последний из захожалых гусляров, что позвал на свадебный пир, приманив богатыми дарами и песенным состязанием, царь.       Шагнул гусляр — и затихли все.       Был он хорош собой — ни в сказке сказать, ни пером описать. Плечи как у молодого дубка, брови чёрные, губы червлёные, очи — соколиные, ланиты румянцем тронуты, тонкий стан алым кушаком перетянут, а на грудь широкую свешивалась толстая, не хуже девичьей, смоляная коса. А в руках статный молодец легко, играючи, держал гусли тяжёлые многострунные.       Царь аж крякнул.       — Ты ли калика перехожий?! Иль подшутить на нами решил? Чьей ты дружины? Под чьим стягом ходишь, чей ты воин?       — Ничей я, — усмехнулся гусляр. — Ничью руку не держу, по чужому слову меч не поднимаю, никому ни головой, ни знаменем не обязан. По дорогам хожу, пыль глотаю да песни слагаю. Звал ты петь, царь! Так будешь ли слушать?       Подскочил, не дожидаясь царёва одобрения, служка с расписной скамеечкой. Калика сел, положил на колени гусли и, будто лаская любимую, провёл беззвучно по тугим струнам. Окинул цепким взглядом замерший вокруг добрый люд… И вздрогнула от глаз молодца Марьюшка — будто нож острый по сердцу прошёлся!       Нет. Не нож, а луч яркий солнечный, какой поутру бывает. Первый.       Рассветный.       Ударили струны, разбежались морским приливом, застучали каплями родника лесного, запели трелями птичьими звонкими. Омыли гусли сердца людские, как лица умывает весенняя талая вода, и отхлынули, выпуская на простор голос небывалый.       Развернул калика песню как рушник вышитый. Позвал за собой, руку протянул — сильную, властную. И пошёл за ним люд добрый в грёзу невозможную.       О чём петь на свадьбе? Пел калика о том, что сильнее чародеев сгорбленных и чернокнижников, мудрецов седых и богов забытых, мечей острых и копий славных. Пел о добром молодце, жизни не пожалевшем за невесту свою, и о деве, ставшей лебедью, спасшей жениха из когтей волка лютого. О любви он пел…       Стихли струны, умолк голос и долго сидели гости званые недвижно, заворожено, будто глухие — впервые услышав слова матери, будто — чудо перед ними.       Первым вскочил царь-батюшка.       — Мёду! — каркнул он и поморщился, услыхав себя. — Да не мне! Ему! В моём кубке! И кубок — ему!       Налил расторопный служка сладкого пьяного мёду в украшенный самоцветными каменьями золотой кубок, поднёс певцу. Гусляр выпил, обтёр тонкими перстами алые губы, поклонился.       Зашумели, загомонили гости царёвы, наперебой славословя певца. Тот принимал похвалу спокойно, будто теплый летний ветерок в лицо. И ответил низким поклоном, лишь когда поднялся со своего места у дверей слепой и седой как лунь старик с мальчишкой-поводырём — был старик до того лучшим из всех, кто пришел петь на свадьбе у царёвой дочери…       — Шубу, лучшую, с моего плеча! — махнул рукой царь, и побежали слуги вытаскивать на свет божий неподъёмные сундуки. — И пояс! Пояс золотой, с сернами горными, что дарен чёрными гостями с жаркого юга!       Вдруг вспыхнули глаза у царя, провёл он рукой по роскошной своей бороде, и велел калике златоголосому:       — У меня останешься. В парче ходить будешь, на лебяжьих перинах спать, с золота и серебра есть. Изумрудами и яхонтами осыплю! Только пой для меня! А этих, — и царь ткнул пальцем в старика-слепца, — гнать со двора. Пусть ворон на дороге перехожей пугают!       Подхватили служки старика и мальчишку под локотки, потащили ко двери…       — Стой! — грозой набряк голос гусляра, сверкнули глаза под соболиными бровями. Шагнул он — и затихли все. — Что ж ты, царь, делаешь? Пели они тебе — хороши были, а я появился — так их на порог выкидываешь? Вежество забыл?       Нахмурился царь, схватился рукой за бархатную скатерть расписную, смял в кулаке:       — По первый раз — прощаю тебя, гусляр! Эй! Пусть остаются. Увести на кухню и накормить! А ты, — царь окинул молодца недобрым взглядом. — Пой!       Качнул буйной головушкой гусляр, упала с плеч царская шуба:       — Не буду. Не для тебя мои песни.       — Мне?! Отказываешь?! — полетели на пол драгоценные блюда, сбитые вскочившим государем. — Да я тебя в темнице сгною! А ну, пой!       Потемнело в горнице, будто солнце спряталось.       — Не буду, — упрямо повторил гусляр. — Не поют птицы против воли.       — Во двор… — прохрипел царь, терзая бороду. — Головой ответишь… Стража!       Развернул плечи калика — и отступила стража храбрая…. А дальше Марьюшка не глядела — вцепилась царю-батюшке в левый рукав. А за правый схватилась сестра, Несмеяна. В два голоса принялись они упрашивать пощадить гусляра, не омрачать свадьбу пролитой кровью.       Послушался дочерей царь.       — Уходи, недобрый молодец, — махнул он рукой. — Прочь иди. Чтоб глаза мои тебя не видели.       Окинул калика примолкших гостей взглядом — мелькнуло в нём что-то горькое — развернулся и ушёл. Только остался, покачиваясь, лежать на полу опрокинутый золотой кубок.       А за гусляром выскользнула из горницы и Марьюшка.       Сбежала по расписными — петухи да единороги всё! — ступенькам царского терема, глянула вправо — нет гусляра. Глянула влево — а там кончик смоляной косы мелькнул за поворотом. Подхватила она подол парчовый и, не жалея шёлковых башмачков, побежала по осенним, багряными листьями убранным, лужам.       Догнала, только руку протянула к высокому плечу — и оказалась лицом к лицу с гусляром. А глаза его были — как стена, об которую голову расшибешь, а не пройдешь. Засмущалась Марьюшка, отступила, потупив очи, а гусляр и говорит ей:       — Куда спешишь, царевна? Али ты, девица знатная да родовитая, за мной поспешила, чтобы я тебя отблагодарил? За жизнь свою, у твоего отца тобой да сестрой вымоленную? Раз так — спасибо тебе, царевна.       Поклонился гусляр, а Марью аж в красный, свекольный цвет бросило.       — Нет, гусляр! Нет, добрый молодец! Не за тем я за тобой побежала, не за тем из терема отцовского поспешила. Вот, — стащила она с тонких запястий окружья золотые богатые. — Вот, гусляр, возьми! За песню твою плачу, за голос небывалый — золотом за золото! И за обиду плачу, что тебе батюшка нанёс. Прости ты его, не держи сердца!       Поклонилась ему низко, в пояс, а когда выпрямилась — удивилась, как разгладились его нахмуренные брови, а в глазах будто тучи разошлись.       — Спасибо тебе, девица, — раз! — и золотые окружья вернулись на руки Марьюшки. Она только ресницами хлопнула. — Но цену песням своим я сам назначаю, а тебе прощения просить не за что. Иди себе, царевна, домой. А хочешь меня порадовать — улыбнись. Негоже на пиру свадебном сидеть будто на тризне горестной!       Улыбнуться хотела Марьюшка, да не вышло — носом хлюпнула. И второй. И третий. А там и разревелась в голос, только слезы капали сквозь пальцы.       Так и стояла, уткнувшись в чужака-гусляра, посреди дороги. А когда рукава вымокли, а спину устали жечь взгляды любопытных слуг, отстранилась царевна.       — Прости меня, гусляр. Прости, что слёз не сдержала, девка глупая. Прости и прощай! Удержал её за руку гусляр:       — Стой, царевна. Ну-ка, посмотри на меня, — по-девичьи тонкими пальцами взял он её за подбородок, в глаза глянул, будто прочитал. И велел: — Рассказывай.

***

      Хорошо было в лесу — сосенки ровные, как на подбор, стволы пёстро-серые как оперенье соловьиное, мох мягкий как постель царская, а под пышной шуршащей хвоей прятались налитые боровички. Один — два, а тут и россыпь целая.       Обрадовалась Марья-царевна, принялась собирать в круглобокую корзинку. Здесь шажок, там шажок… То овражек, то кусты. Сама не заметила, как стихли голоса дворовых девок, с которыми упросила отца отпустить в лес по грибы, хоть денёк почувствовать себя не царевной в парче, а девчонкой крестьянской.       А когда набрала корзину, подняла голову — глядь, уже и смеркаться начало и тихо стало в лесу. Страшно.       Побежала Марьюшка в одну сторону — никого. Побежала в другую — никого, только из чащи мигнул круглый жёлтый глаз да захлопали, приближаясь, тяжёлые крылья. Прислонилась царевна к сосне столетней, зажмурилась, приготовилась неминучую смертушку встретить, и корзинку сжала — отбиваться…       — Волка ждёшь, девица?       Распахнула глаза царевна — глядь, а перед ней человек стоит, зубы жемчужные в усмешке незлобливой скалит. Через плечо колчан охотничий висит, с луком ясеневым и стрелами острыми, а на поясе свисают два тетерева в ярком оперении.       — Пойдем, — протянул ей руку охотник. — Из леса выведу. Ты, небось, из царевых служанок, что с царевной приехали? Наши-то девки соснячок этот назубок знают, не заплутают. Пойдём, а то ночь на носу.       Звали его Андрей-стрелок и был он охотником царским. А ему она назвалась Марьюшкой.       Служанкой.       Быстро, быстрей облаков по небу, пролетело лето для Марьюшки. Чуть вечер спускался, бежала она к забору. Тянулись две руки — одна девичья мягкая, нежная, и вторая — мужская, к тетиве да рогатине привыкшая. И молчали девки её дворовые, боясь, что расскажет она царю, как потеряли они царевну в лесу.       А когда лето кончилось совсем, и Андрей-стрелок засобирался за зазнобой своей в град стольный, к отцу-матушке её в ножки поклониться да замуж позвать… Тогда призналась Марьюшка, что не слуги она дочь и не прислужницы, не купца и не боярина, а царская.       Закусил Андрей-стрелок губу нижнюю, губу алую, взмахнул кудрявым чубом и упрямо сощурил зоркие, по-соколиному, глаза:       — Всё равно пойду. Царь — не царь, а люблю я тебя. Душа ты моя, а кто ж без души прожить сможет?!

***

      За белыми городскими стенами садилось солнце, одевая в золото серые плашки деревянных крыш. Из отворённых окон царского терема доносились здравицы и стучали кубки.       Молчала и плакала Марья-царевна. Молчал и ждал гусляр захожий, ждал, когда боль из сердца слезами выльется. Попросил мягко, будто дитя уговаривал:       — Доскажи, царевна, чем дело кончилось. Вижу, не добром обернулось оно для тебя и твоего стрелка. Отказал отец?       — Нет! — раненной птицей вскинулась Марья, сминая вышитые рукава в горсти. — Но лучше б отказал. Лучше б отказал! Условие батюшка поставил. Страшное, невыполнимое, небывалое… Не царевич Андрей, не королевич мой избранный, ни серебра-золота, ни земель богатых, ни мошны тяжелой нет у него, а потому батюшка поручил ему службу… — примолкла Марья-царевна, вспоминая, как выслушала жестокие слова. — Велел батюшка моему наречённому отправится за тридевять земель, за глухие леса, за мертвые озера и привести на цепи к отцовскому престолу Кота-Баюна! Страшен Кот-Баюн и огромен, зубами острыми блещет пасть его, когтями длинными точит он железный столб в сухом лесу. Чародей Баюн, ворожбу злую ведает! Черно колдовство — стоит ему запеть, как теряют удальцы, бросившие ему вызов, память и засыпают сном смертным беспробудным. А другим он сказку сказывает — и превращаются они в мышей. Играет Кот-Баюн с ними, человечьими душами, а потом — съедает! И нет от него ни спасения, ни милости. И говорят люди, что живет Кот-Баюн с испокон века и знает тайну жизни вечной… Потому батюшка и задал Андрею этакую службу. Выполнит — стану я его женой, откажется — пусть идет себе подобру-поздорову…       — И что же суженый твой решил? — прищурился гусляр. — Благословила ты его на вызов и подвиг?       Марьюшка аж отшатнулась:       — Что ты?! Что ты, добрый молодец! Просила я его забыть меня, со двора гнала — лишь бы жил! Пусть не мой, но живой! А он… он…       — Принял вызов, — за неё закончил гусляр, и отчего-то грустная улыбка мелькнула на губах у него. — Так ведь, девица?       — Так, добрый молодец. Сдернул Андреюшка шапку, в пояс батюшке моему поклонился и сказал, мол, охотник он, на зверя лютого с детских лет хаживал, и не на таких чудовищ управу и силок находил. Развернулся и… — царевна вдруг покраснела, залилась жаром до ушей с сережками звонкими и закончила тихо, смотря под ноги: — Расцеловал он меня, прямо в уста, при всех, как жену венчаную целуют, и ушёл. И не… не…       Были б у Марьи-царевны слёзы, заплакала бы вновь, но, видать, выплакала все, оттого лишь за горло схватилась, слова выдавливая:       — Год уж минул, как вестей от него нет. Батюшка забыть велит, замуж отдать хочет, женихов присылает, сёстры советы дают — смирись, счастливей будешь…       — Так, может, и правы они? — склонил голову набок, словно хищная птица, гусляр — Выходи, девица, замуж, выбери жениха доброго да надежного, богатого да тихого. Может, и впрямь твой стрелок последнюю стрелу мимо цели отправил, и косточки его обглодал зверь-чудовище? А, может, и передумал жених твой по дороге дальней, жизни своей молодой пожалел? Сколько ж ты ждать его будешь, девица? Смотреть на мир из окошка терема? Не вечна ведь жизнь твоя, время твоё коротко. Памятью да ожиданием дышать тяжело. Что скажешь, царевна?        Посмотрела Марья у глаза гусляру, в глаза серые, в глаза колючие и покачала головой:       — Скажу, что не верю тебе, недобрый молодец. Скажу, что жив мой нареченный. Скажу — не отказался от меня он, — вздохнула она, утерла солёные щёки. — И спасибо скажу тебе, калика захожий. За утешение твое, за жалость твою, за разговор наш. Прав ты, ждать и догонять — две беды, но ждать — худшая.       Поклонилась Марья-царевна низко-низко, одернула парчовое платье своё и только шагнула мимо гусляра, как тот остановил её. И словами, а для верности и рукой придержал:       — Погоди, девица. Куда ж ты собралась? Терем царский, твоего отца-батюшки, в другой стороне.       Отвела его руку Марьюшка, ответила:       — За Андреем иду. Ноги собью, сапоги сношу, но дойду! За тридевять земель пойду, за глухие леса и солёные озёра. Найду я его!       Покачал головой гусляр:       — Эх, девица-краса, длинная коса! Не ведаешь ты, чего задумала, не знаешь, что ждёт тебя за порогом царского двора. И всё ж идёшь… Вот так, в парчовом платье да шёлковых башмачках…       За белыми городскими стенами садилось солнце. Упал луч яркий закатный сквозь узорную решётку, отразился в лужах осенних, расстелил дорожку золотую от крыльца царского и до самых городских ворот.       — Подожди, — сказал гусляр, и вспыхнули в его глазах искры солнечные. — Подожди, Марьюшка. Вместе пойдём.