Часть 2.1

      Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. А без гусляра, быстро поняла Марья-царевна, дело бы и вовсе стало. Какие тридевять земель, какие сухие леса да солёные озера?! До ворот бы городских не дошла, стражи бы зоркие вздорную девицу назад поворотили, к батюшке в терем. А так…       Взял гусляр её за руку и прошли они сквозь сторожу легко, как ниточка в иголочку, никто и не посмотрел. Привёл коня доброго да быстрого, одёжу принёс – не девичью, мужскую. Застегнула Марьюшка пуговички резные, натянула сапожки высокие, спрятала косу светлую под шапку с алым верхом – и сама собой залюбовалась, в озерцо глядючи. А что щеки от стыда горят, а девичья скромность от мужской одежды воем заходится – так это ничего, повоет и перестанет. Зато никто в ней царевну не узнает. Ведь ищет её батюшка, не может не искать дочь родную.       - Не бойся того, - отрезал гусляр. Видать, на лице у неё все мысли написаны! - Ищут тебя, да найти смогут, только если я захочу.       Ехали гусляр с царевной по дорогам лесным, по тропинкам луговым, через реки и озера перебирались, через города и деревни путь искали. У каждого встречного-поперечного спрашивали: где найти Кота-Баюна, где отыскать чудище поганое? Кто с добром отвечал, пожалев двух путников пригожих, а кто и злое замысливал…       - Закрой, царевна, глаза, - ласково попросил гусляр и передал Марьюшке поводья своего гнедого конька.       Закрыла Марьюшка послушно глаза, стиснула в ладони кожаные ремешки. Так и стояла, пока всё не затихло.       - Открывай глаза, царевна.       Стоял гусляр у поваленной поперёк дороги берёзы, одной рукой шапку поправлял, а второй – держал за горло мужичка приметного, что с утра на гостином дворе в охотку советы давал, где Кота-Баюна отыскать.       - Ах ты, разбойничек окаянный! Ах ты, нечисть людская! – с лаской говорил гусляр, но от той ласки у Марьюшки по спине мурашки побежали. – Что ж тебе на тёплом месте не сиделось? Что ж тебе честно не служилось? От раскидистой вербы да солнцу навстречу, а там от луговины широкой да к северу, говоришь?       Зашуршало за спиной. Обернулась Марьюшка в испуге, но лишь увидела, как мелькнул в густом осиннике ободранный кафтан злого подельника. А у гусляра даже палец не дрогнул:       - Ну, что ж мне с тобой делать, а? На этом самом месте в землю вбить, чтоб разбойничать боле не смел? Сколько ж ты душ человечьих погубил, душегуб?!       - Ни одной! – не прокричал, просипел разбойник. – Грабил я, каюсь! Кошели тяжелые да товары богатые у купчишек крал! Но, клянусь тебе животом своим, нет на моих руках ничьей жизни!       Впился взглядом гусляр душегубу в очи, посмотрел и… разжал руку.       - Верю. Не соврал ты. Проваливай на все четыре стороны, да быстро! А ежели узнаю, что ты с дружками за старое принялся… Найду я тебя, обещаю. Веришь ли мне?       Закивал разбойник, с трудом превеликим на ноги поднимаясь. Поверил. И Марьюшка поверила. Нельзя было гусляру-недобро молодцу не верить, когда он так говорил.       - Не испугалась, девица? Добро, – забрал гусляр поводья и в седло вскочил. Посмотрел, как разбойник своего товарища на загривок поднимает, в деревню тащить, травами лечить. – Видно, не сильно я в нём ошибся. Жаль только, к Коту-Баюну дороги не знает.       - К Бабе Яге идите, - буркнул под нос разбойник. – Старая карга всё ведает.       Нырнул в кусты и был таков.       Посмотрел ему вслед гусляр и плечами пожал:       - К Яге, так к Яге.       И свернули они в дремучий лес.

***

      Долго ехали гусляр и царевна, тяжко им пришлось – через овраги да буераки пробирались, в болоте вязли, сквозь колючки продирались. День прошёл, и второй прошёл. А на третий раздался позади стук копыт.       Смотрят гусляр с царевной, а по небу скачет всадник красный. И кафтан у него красный, и штаны, и сапоги. И конь у него красный с гривой золотой, а от подков багряных искры по небу разлетаются.       Испугалась Марьюшка, задрожали руки девичьи.       - Не бойся, царевна, - покачал головой гусляр. – Верно идём, Заря это.       И впрямь! Пронёсся всадник красный, разлетелись искры по широкому небу – и взошло солнце. День настал.       Едут дальше гусляр с царевной, не останавливаются. Назад не поворачивают.       А когда дошло солнце до края небосвода, острых ёлок коснулось, снова послышался стук копыт позади.       Скачет по небу всадник белый. И кафтан у него белый, и штаны, и сапоги. И конь у него белый с гривой серою, а от копыт полосы тумана по небу расходятся.       Посмотрел гусляр на царевну, улыбнулся:       - То Вечер торопится. И нам поспешать надо, царевна.       Тропинка лесная становилась всё уже и уже. Растопырили лапы мохнатые тёмные ели, за плечи путников хватают, за гриву лошадей цепляют, шепчут недоброе:       «Не ходи, кость человечья! Не вернёшься обратно… В землю ляжешь, корнем древесным прорастёшь. Мошкой в паутине завязнешь, листом осенним на ветру трепыхаться останешься…»       Но упрямей склонял голову гусляр, а за ним шла, ни жива, ни мертва, Марьюшка.       Раздался стук копыт позади и по небу пронёсся всадник чёрный на чёрном коне. А от подков его звезды рассыпались.       - Ночь это, - сказала царевна и поглядела на гусляра: - Поторопимся?       Подхлестнули они коней и сквозь ночь поскакали. Страшно было Марьюшке как никогда допрежде. Долго ли, коротко ли они скакали, что во тьме таилось – никогда она о том гусляра не спрашивала. Но вот расступились колючие ели – и вылетели гусляр с царевной на опушку. И светло стало, почти как днём.       Подняла Марьюшка голову к небу и ахнула – не закатным и не рассветным оно было, ни чёрным ночным и не синим, как в ясный день. Медным было, как таз, в котором летом поварихи варенье на зиму варят. И низким было, казалось – протяни руку и дотронешься.       - Ну вот мы и на месте, - молвил гусляр и спрыгнул с коня.