Небосвод, темнеющий грозно

Кэйа и Аделинда попадают на винокурню в один день. Альбериха приводит Крепус поздно вечером, а Аделинда, приехавшая с чемоданом в полдень, ко времени появления хозяина с ещё одним ребёнком уже успела сбиться с ног от поручений старшей горничной. Так что, когда её вызывают в конце рабочего дня, ей стоит довольно больших усилий натянуть благожелательное выражение лица, снова завязать только что развязанный фартук и впихнуть опухшие и намозоленные ноги в ненавистные неразношенные, но такие красивые туфли. В столовой она обнаруживает мастера Крепуса, почтительно ему кланяется, удивляясь их с сыном поразительной схожести. С Рагнвиндром младшим она уже успела познакомиться, и он был самым очаровательным и воспитанным ребёнком, с которым ей доводилось встречаться. Разве что чуть замкнутый, но, возможно, лишь по отношению к незнакомцам. В любом случае, её опасения, что ей придется выполнять капризы избалованного богатого наследника были приятно развеяны. Зато вот ещё один ребёнок — дрожащий от холода и глядящий на всех волком — заставил её нахмуриться. Но это всё же был ребёнок, и она без промедления идёт за горячими полотенцами и просьбой разогреть остатки ужина на кухне. — Я Дилюк! Мы можем вместе играть! — слышит она звонкий голос появившегося маленького хозяина, возвращаясь с полотенцами. — У меня есть меч! А у тебя есть? Мы можем найти тебе тоже, если у тебя нет! Хочешь посмотреть мою комнату? Ты мог бы остаться у меня! У меня такая классная вторая кровать есть! Правда, она из гостевой спальни и её скоро унесут, но… — Дилюк, — осторожно прерывает восторженное счастье Крепус, принимая из рук горничной принесённое. — Кэйа пока поживет с прислугой. До тех пор, пока мы не закончим ремонт, по крайней мере. Дилюк реагирует на это круглыми глазами. Синеволосый мальчик едва заметно меняется в лице, и Аделинда может сказать, что так выглядит уязвленность, но эта эмоция не задерживается дольше пары секунд. Или ей просто не видно, после того, как мальчик забирает из рук взрослого полотенце, предпочитая сушить волосы самостоятельно. — С прислугой? — немного грустно спрашивает Дилюк и садится рядом с Кэйей за стол. — А разве он не… — он хмурится, пытаясь найти слова. — Не как Джинн? — Я не знаю, огонёк, — Крепус гладит алую макушку и провожает взглядом женщину с тарелкой супа, которую Аделинда пока ещё не встречала. — Я нашёл его под дождём, и он был не особо разговорчив, пока мы шли домой. Не приставай к нему с вопросами, если он не захочет говорить, хорошо? Горничная слышит по тону хозяина и видит по настороженной реакции найденного мальчика, что это не вся правда, но её это никак не касается. — Мы путешествовали, — сурово заявляет Кэйа, появляясь нахохленным взъерошенным воробьём из-под ткани, и с удивлением смотрит на восхищённую реакцию своего нового приятеля. — Так ты потерялся? — уверенно спрашивает Дилюк, всё для себя уже решив, не особо прислушиваясь к ответу, даже если бы он был, но Кэйа и не опровергает его слова. Дети — один, разглядывающий обстановку и людей вокруг, пока второй разливается соловьём, пересказывая какую-то легенду из книжек — в целом смотрятся так, словно всю жизнь провели вместе. Хоть и разные до невозможности и только-только встретились. — Я прошу прощения… — обращается к ней Крепус, с виноватым видом и задумчивой складкой между бровей. — Аделинда, — подсказывает она. — Прошу прощения, Аделинда, вы не против, если мальчик пока поживёт с вами в комнате? Только у вас есть свободная кровать, и как только мы закончим ремонтные работы, этот вопрос сразу же решим. Это новость неприятная. Спать в одной комнате с иностранным ребёнком, когда в последнее время участились набеги разбойников с гор, да и просто развелось всяких мошенников, не очень комфортно. Но она не собирается терять работу из-за какого-то там мальца или создавать себе репутацию несговорчивой и высокомерной, поэтому растягивает губы в выученной вежливой улыбке: — Конечно. Она просто надеется, что если этот мальчик послан сюда бандитами, чтобы, разжалобив хозяина грустным видом мокрых волос и повязки на глаз, обокрасть особняк ночью и исчезнуть под утро, то он не решит перерезать ей горло во сне, чтобы она не спутала ему планы. Совсем недавно она слышала историю, как какая-то девочка убила предводителя банды в горах и едва не прикончила отряд рыцарей. Так что особых иллюзий о невинности грустно выглядящих детей она не питает. Но Кэйа оказывается вполне приемлемым ребёнком. И спасибо, что не попытался её убить во сне в первую же ночь. И не особо-то собирался. Или украсть что-нибудь, например, тоже. Он вообще выглядит так, словно планирует остаться здесь на ближайшие пару лет. Так как они попали в поместье одновременно, им вместе проводят экскурсию, объясняют обязанности и Кэйю приставляют к ней, чтобы она научила его базовым вещам. Вообще хороший возраст, чтобы начать обучение на отличного слугу, и хоть Кэйа никогда не возмущался, но она видит, что это точно не та жизнь, к которой он привык, и не та, на которую он рассчитывал. Они живут в одной комнате полгода, пока заканчивается ремонт, и за это время Аделинда на удивление сильно к нему привязывается. Как и Крепус с Дилюком. Но в отличие от них, они с Кэйей принадлежат другой части дома. К той, которая не может по сиюминутному желанию бросить всё и уехать в город или в лес развеяться. Или взять перерыв от работы и праздно проваляться весь стужий зимний день в постели, читая увеселительную литературу и хрустя печеньем. Нет, они принадлежат к той части дома, что зациклена сама на себе, работает как безостановочная машина нескончаемых дел, а малейший простой или отклонение от графика грозит штрафами от стоящей на самом верху в центре всей этой системы — главной горничной. Она же госпожа домоправительница. Она же Мисс Майнер. Страшная женщина. И так как эта часть дома оказалась лишена особых праздников жизни и была постоянно утомлена тяжёлой работой, то все неизменно развлекаются примерно одним и тем же — сплетнями, слухами и интригами. Даже Мисс Майнер. Она особенно. И если у Аделинды как у нового предлога для сплетен шанс избежать большей части этого есть в силу того, что она не очень-то интересна, то вот у неизвестного ребёнка, явно выделяющегося на фоне остальных и оттенком кожи, и глазной повязкой, и неожиданно лояльным отношением господ, шансов нет никаких. Последнее, естественно, порождает зависть, а где зависть, там и жестокость. Поэтому совершенно не удивительно, что она видит, как его задирают дети, стоит Дилюку отвернуться. Видит, как он ловко избегает драк, чем, вероятно, злит своих противников ещё больше. Хотя иногда ей кажется, что он делает это специально. Поначалу ей в общем-то было всё равно. В первую очередь её интересовали она сама и как бы не вылететь с такого места, не справившись с работой. Хоть она и видела настороженное отношение к ребёнку со стороны остальных, это не выглядело чем-то страшным. Но чем дольше они жили вместе, чем чаще Кэйа с Дилюком, разливаясь хохотом на все поместье, проносились мимо неё, тем больше она начинала привязываться, а вместе с тем и волноваться о нём. Первый звоночек искренней вовлечённости в жизнь ребёнка прозвенел, когда выпал первый снег. У неё чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда из окон третьего этажа она смотрела, как мальчика внезапно окружила явно не дружелюбная толпа, где многие были много старше него самого. Конфликт решился чертовски просто. С какой-то нечеловеческой скоростью Кэйа прошмыгнул из окружения, птицей взлетел на крышу конюшни и через неё, дальше по веткам старого клёна добрался до окон спальни Дилюка, после чего задорно рассмеявшись был утянут испуганным красноволосым мальчиком внутрь комнаты. Решило ли это конфликт сейчас? Да. Усугубит ли это ситуацию в будущем? Да. Понимал ли это Кэйа? Аделинда почти полностью уверена, что он отлично это понимал. Она слышит, как все шепчутся, когда Кэйа всё чаще торчит в кабинете Крепуса, или всё чаще остается на ночь в спальне Дилюка на второй кровати, или когда сам хозяин относит уснувших перед камином детей в одну комнату. Её начинают раздражать пересуды насчёт едва слышного акцента Кэйи и его необычной внешности. Но больше всего слухов и нездорового любопытства вызывала его повязка. Никто не знал, что под ней. Когда завязывалась драка, все неизменно пытались ухватить его за кожаный ремешок и стянуть ткань с головы. И, наверное, это редкие случаи, когда мальчишка становился серьёзен. Движения приобретали убийственную чёткость, сосредоточенность и свирепость. Единожды он действительно вступил в бой, когда повязку всё-таки сдернули. Ему пришлось драться, закрывая глаз одной рукой, но это не помешало ему разбить три носа, сломать кому-то руку, выбить коленную чашечку и едва не сломать бедро, но внезапно появившийся Варка вовремя вмешался. Аделинда была уверена, что всё это было спланировано заранее, чтобы выставить Кэйю в плохом свете перед важными гостями, учинить скандал, в центре которого он бы и оказался, а это привело бы к ярости Крепуса и в конце концов к тому, что мальчика вышвырнули бы из поместья, но получилось ровно наоборот. Именно из-за этого случая Варка его заметил. Заставил детей вернуть повязку. Спросил, умеет ли мальчик использовать какие-либо виды оружия, а после вполне впечатляющей демонстрации владения любыми клинками не длиннее полуторника и небольших спаррингов непосредственно с Варкой, мужчина договорился с Крепусом об уроках и для второго мальчика тоже. А дальше понеслось: тренировки, подготовка к экзаменам для поступления в Ордо Фавониус, ещё больше особого отношения. В общем, да. Ситуации это не исправило. Месяц, что Дилюк с отцом провели в городе, оставаясь на всё время празднования Луди Гарпастум и немного после этого, проходит тяжелее всего. Нет ни Крепуса, который утащит Кэйю на какой-нибудь занятный разговор или покажет что-нибудь обоим детям, ни Дилюка, который просто выкрадет Альбериха себе в пользование, и они весь день проторчат на улице, рыбача, охотясь или просто валяя дурака, и вернутся под самый вечер перепачканные в чем-нибудь, но счастливые. Не было даже нудных уроков или тренировок в Ордене, ведь всех распустили на летние каникулы. И начинается самая настоящая травля со стороны прислуги и их детей. Если раньше это были неприятные, но достаточно безобидные детские насмешки, подножки или дразнилки, то сейчас, подстегнутые лояльным отношением и бонусами от домоправительницы тем, кто хоть как-то испортит мальчику жизнь, к этому подключаются и взрослые. И Аделинда уже не так уверена, что Кэйа с этим справится так же беззаботно и легко, как и до этого. Ответить дразнилкой на дразнилку, убежать или просто ткнуть куда-то пальцем, чтобы твой такой же малолетний, как и ты, соперник внезапно скорчился от резкой боли, было легко. Перечить женщине, которая знала всё про всех и обладала на этой территории почти неограниченной властью над всем живым и сущим, было сложнее. Сначала были упрёки и выговоры. Потом это разрослось до отчитываний и придирок по поводу и без при огромной толпе народа. Но потом всё это резко закончилось, словно женщина успокоилась и смирилась с тем, что виноватым мальчик чувствовать себя не собирался, а ошибки исправлял быстро и вежливо. И Аделинда решает, что все, наконец, успокоились. Но позже она начинает замечать, что даже в самые жаркие дни Кэйа носит длинные рубашки. Когда она по привычке тянется погладить его по голове перед сном, он отскакивает от её протянутой руки с такой скоростью, что оказывается на другом конце комнаты и настороженно смотрит на неё. — Кэйа? — она непонимающе моргает, удивлённая подобным поведением. Впрочем он тут же исправляется, вытягивается по стойке и нацепляет вежливую улыбку, опуская глаза в пол. Она помнит, когда он застывал в подобных позах — когда мисс Майнер его отчитывала за очередной испорченный не им набор салфеток. И к ней закрадывается очень и очень страшная мысль. — Подойди сюда, будь добр, — она ласково зовёт его, протягивая ладонь. Он колеблется пару мгновений и подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Могу я попросить тебя закатать рукава? — она говорит так мягко, как только может. Её сердце стучит как безумное, руки едва заметно трясутся и становятся такими ледяными, словно сейчас самая лютая зимняя метель, а не тёплый летний вечер. Архонты, хоть бы она ошиблась! Всё то время, пока он расстёгивает пуговички манжет и поднимает ткань, она не дышит. И в ужасе хватает ртом воздух, когда видит намотанные бинты. — Кэйа, — она внимательно смотрит ему в глаз, — я понимаю, что, может быть, прошло слишком мало времени, чтобы заслужить твоё доверие, но мне нужно взглянуть. Ты позволишь? — Там… там некрасиво, — предупреждает её Кэйа и чуть отступает назад. Он выглядит так, словно ещё одно неосторожное слово с её стороны, и он исчезнет из этой комнаты со скоростью вспышки молнии. — Я думаю, бинты уже нужно поменять, — горничная отчаянно пытается придумать причину, чтобы взглянуть, и на удивление попадает в точку. Мальчик хмурится, но всё же кивает и отходит к постели, выуживая из-под подушки какие-то склянки и чистые бинты. Сердце вновь пропускает удар. Так вот почему в последний месяц по вечерам он так долго торчал в ванном уголке. — Позволь мне помочь, — она осторожно присаживается на стул рядом с его кроватью, — я знаю как это делать, несколько месяцев я работала в лазарете при храме. — Ты уверена? Там правда не очень. — Уверена, — твёрдо кивает она и протягивает ладонь, — давай начнём с левой. Она набирает в грудь воздуха и аккуратно берёт тёмную ладошку, начиная разматывать бинт. Невольно поражается, отмечая аккуратность и правильность перевязки и немного неожиданный способ, который она ещё не встречала. Позже она попросит его научить её так же. Ладно, может, там всё не так плохо. Но стоит ей увидеть предплечье, как дыхание сбивается, и она поражённо охает. «Там правда не очень» — это кровавое месиво тонких полосок, их так много и они так ужасно выглядят. И они все чертовски свежие. Архонты, ну почему она не заметила раньше?! Перед глазами на мгновение темнеет, и её рука дрожит, что не укрывается от цепкого взгляда мальчика. Он вскакивает и пытается выдернуть руку, но она крепко держит за ладошку. — Кто? Кэйа, кто это сделал? — ледяным тоном спрашивает горничная, не в силах представить, что кто-то способен на такое по отношению к ребёнку. А потом к ней закрадывается ещё более жуткая мысль. Когда она работала в соборе, к ним поступила одна девочка с исполосованными руками, едва-едва живая от потери крови. Позже Аделинда выяснила, что несчастный подросток сделала это сама, не справившись с душевной болью. Тогда она была в шоке, что кто-то согласен добровольно заниматься таким, и надеялась, что никогда больше ей не придется сталкиваться с подобным. Во-первых, она к этому не готова, во-вторых, это слишком тяжело. Поэтому в порыве малодушия горничная молится, чтобы он назвал кого угодно. Кого угодно, кроме самого себя. — Кэйа, кто? — дрожащим голосом повторяет вопрос девушка. Он серьёзно смотрит ей в глаза, не говоря ответ. Архонты, Барбатос, пожалуйста, кто угодно, лишь бы не он сам! Ему двенадцать. Ему двенадцать, черт возьми! — Кэйа? — Мисс Майнер. Кэйа говорит тихо, но Аделинда так счастлива это слышать, что не может сдержать облегчённого вздоха и утыкается лбом в холодную тёмную ладошку. — Аделинда? — Кэйа озадаченно смотрит на неё, пока она берёт себя в руки и всё-таки делает то, на что напросилась — занимается перевязкой. — Прости меня, — она аккуратно снимает бинты до конца и берёт в руки одну из склянок, — всё в порядке. Мы разберёмся с этим, я обещаю тебе. Кэйа молчит на это заявление и наблюдает за ней, когда она тянется к склянке с лекарством. Это очень хорошее средство. Хорошее и очень дорогое. На мгновение, она даже задумывается, где мальчик взял его. — Я не украл, — озвучивает её мысли Кэйа, заставляя вспыхнуть виноватым румянцем, — мисс Майнер дала. И свежие бинты каждое утро тоже она приносит, когда вы уходите на кухню. Если я не обработаю руки вечером, к утру ничего не заживёт, и мне же будет больнее, — мальчик насмешливо фыркает. — Она так говорит. На самом деле она просто не хочет, чтобы кто-то заметил. И ещё до ужаса боится, что с утра внезапно приедет мастер Крепус и всё узнает. Действительно. Это было одно из тех средств из храма Барбатоса, что изготавливали с помощью целительской силы глаза Бога. Невероятная щедрость, хотя учитывая наличие в доме Дилюка, не удивительно, что подобных лекарств в достатке, чтобы выделить одну ради сокрытия собственных прихотей. Когда Аделинда думает об этом, её охватывает такая нечеловеческая злость, что не будь она занята руками ребёнка, она бы совершила страшное членовредительство по отношению к одной конкретной женщине. — Мы разберёмся с этим. Я поговорю с ней. Она пылает решимостью, но внезапно спокойный голос Альбериха её останавливает. — Не стоит. — Почему? — она ошарашено смотрит на него. — Потому что сейчас не сезон. И все крупные дома уже набрали достаточно прислуги. Тебя никто не возьмёт, — внезапно говорит он, и Аделинда теряется, не улавливая связь. — Твой разговор с мисс Майнер выйдет в крупную ссору, потому что она будет в ужасе, что кто-то узнал и сделает всё, чтобы тебя выгнали отсюда как можно скорее. Ты, конечно, можешь наняться куда угодно, но такой же оплаты ты нигде не найдешь, а лекарства для твоей матери стоят слишком дорого, чтобы так рисковать. Он испытующе смотрит на неё, словно ожидая подтверждения или опровержения своих слов. Ничего про её мать он знать не мог, она никогда об этом не говорила. И увидев по её реакции, что то, о чём он говорит, верно, мальчик удовлетворённо кивает и продолжает: — Мисс Майнер любезно поделилась со мной этой информацией, чтобы я не шёл к тебе за помощью, потому что это будет бесполезно. Видимо, она права. — Мы можем рассказать всё мастеру Крепусу, он не допустит подобного в своем доме! — Тоже не подходит, — Кэйа устало вздыхает, очевидно озвучивая следующие доводы главной домоправительницы и собственные заключения, — во-первых, она в еженедельных отчетах пишет ему, сколько проблем я приношу и сколько убытков в общем я уже принёс, — он на мгновение мрачнеет, становясь действительно озабоченным. — Пятьдесят семь тысяч четыреста тридцать четыре моры на сегодняшний день, если тебе интересно. Так что вряд ли мастер Крепус будет добродушен и займет мою сторону, едва приедет. Полагаю, меня всё ещё не выгнали лишь потому, что он хочет убедиться, как много я ошибаюсь, собственными глазами. — А во-вторых? — с падающим сердцем после каждого его слова спрашивает горничная, заканчивая с одной рукой, осторожно принимаясь за вторую. Там зрелище не лучше. — А во-вторых, у меня не будет никаких доказательств на момент их прибытия, — он логично указывает на бутылку с лекарством. — Никто из прислуги не встанет на мою сторону или из тех же побуждений, что и у мисс Майнер, или из страха перед ней. Ты не в счёт, — перебивает он её попытку вмешаться, — всё ещё твоя мать, и мисс Майнер всё ещё будет легко убедить мастера Крепуса, что ты покрываешь меня из-за твоего тёплого отношения ко мне. Аделинда с ненавистью бросает окровавленный бинт на пол. Она знала, что домоправительница последняя стерва, но чтобы настолько! Двуличная и хладнокровная сволочь! — Я могу написать мастеру Крепусу, — внезапно говорит она, обрадованная, что хоть что-то может сделать. — Даже если он уже зол на тебя, когда он получит вторую точку зрения, пусть даже и ненадёжную из-за, как ты сказал, моего тёплого к тебе отношения, то не сможет не принять это во внимание. — Аделинда. — Да? — Кто занимается всей почтой? Её воодушевлённое сердце снова тяжёлым грузом падает вниз. — Мисс Майнер. — Ага, — мальчик кивает и утешающе гладит её запястье большим пальцем, хотя это она должна была его успокаивать. — Даже если бы она не читала все письма, что пишут сотрудники, чем она занимается по вечерам до утренней отправки, письмо адресованное на квартиру Рагнвиндров она точно не пропустит, — Кэйа вдруг легко усмехается. — Кстати, не упоминай её больше в письмах к матери. Из-за того, что ты называешь её бешеной перепёлкой, она так сильно тебя ненавидит. — По крайней мере, она этого заслуживает, — хмыкает женщина, и сердце слегка отпускает, когда она видит искреннюю яркую улыбку ребёнка. Как же сильно ей не хватало этого последнее время! Она заканчивает с перевязкой и не удерживается от того, чтобы начать разглаживать голубые прядки, аккуратно раскладывая и поправляя. А затем и вовсе притянуть ребёнка к себе в утешительных объятиях так необходимых обоим. Она как-то даже не предполагала, что всё может дойти до такого. И как бы ей не хотелось вмешаться, она действительно не может рисковать здоровьем матери. Но это же совершенно ужасная ситуация! Но она так боится! И помимо её личного страха перед этой женщиной, перед страхом потерять работу из-за ничейного ребёнка, перед страхом остаться одной с испорченной репутацией после скандала в большом доме, где она не продержалась и полугода, был ещё один вполне обоснованный страх. Что, если она расскажет и сделает только хуже? Если эта женщина всё замнёт, выкрутится и по-настоящему обозлится на ребёнка. Ни у Кэйи, ни у Аделинды нет никакой власти или значимости, чтобы их слова были хотя бы на равных со словами этой женщины. — Ох, и что же нам делать? — невольно вырывается у неё, пока она прижимает его голову к себе, чувствуя тонкие детские руки вокруг своей талии. — Дождаться, пока она ошибётся, — безразлично пожимает плечами мальчик. — Хотя, если вдруг очень повезёт, и мастер Крепус приедет внезапно, не предупредив, и увидит всё сам, тогда будет неплохо. А если нет, то… я видел объявление из Спрингвейла, что им нужен помощник охотника. Ты не могла бы… не могла бы, если что, написать им, что я прекрасно вижу даже одним глазом? Пожалуйста! Мне они не поверят, а если будет написано на бумаге из богатого дома, то шанс будет. Я, правда, хорошо охочусь, но если они сразу откажут, мне не дадут даже возможности доказать. — Хорошо, — её сердце бесконечно умирает от того, что ему в таком возрасте вообще приходится задумываться о подобном, — конечно, я напишу, если придётся. Им не везёт. Мастер Крепус предупреждает о своем приезде, и мисс Майнер не оставляет следов. В присутствии домоправительницы винодел делает мальчику выговор и просит быть осторожнее. У Кэйи не было и шанса сказать что-либо в свою защиту с цепкой хваткой женщины на плече. Железные линейки, кнуты, указки и всё, чем она пользовалась раньше, по возвращении хозяина с молодым господином заменяются до абсурдного простым. Всем, что горячо. Заставить держать руку над пламенем свечи или уголёк на ладони, пока она считает, ударить раскалённым кухонным ножом или просто ошпарить кипятком до банального просто. И самое смешное, все безоговорочно верили, что это последствия общения с Дилюком. И иногда даже ожоги, которые были видны, списывались на неосторожность Дилюка, а учитывая, что тот и вправду иногда имел проблемы с контролем и действительно обжигал Альбериха у многих на глазах, какие-то другие варианты вообще не принимались во внимание. Повзрослевший Дилюк с мертвенно бледным лицом сидит на залитой солнечным светом кухне с остывшей чашкой чая в руках. — Как… — он не может выдавить из себя больше ничего, потому что горло внезапно сводит, но он справляется с собой через какое-то время. — Как долго это длилось? — До признания Кэйи мастером Крепусом своим подопечным, — Аделинда тяжело вздыхает, бросая извиняющийся взгляд на капитана, который изначально был против, чтобы она вообще распространялась на эту тему. — То есть ещё три года, — подсчитывает Дилюк, прикрывая глаза рукой, а потом сердито смотрит на Альбериха. — Почему ты мне не сказал? Мы бы убедили отца! — Нам бы не поверили, — легко пожимает плечами Кэйа, — подумали, что я убедил тебя, чтобы досадить ей. Она всегда была очень осторожна. А если бы это вдруг хоть как-то всплыло, она из просто расчётливой и жестокой превратилась бы в яростную и беспощадную. Она определенно могла. — И ты терпел всё это время? — не прекращает допрос винодел. — А что ты хочешь? Я был никем для вас на тот момент. Единственное, почему я держался в вашем доме, это благородные порывы твоего отца и то, что у тебя, наконец-то, появился друг не за несколько миль от винокурни, — Кэйа премило улыбается, оставляя взгляд холодным. — Благородные порывы сходят на нет, когда страдает собственный комфорт, а найти ребёнку нового друга можно и другими способами. Я просто удачно подвернулся. К тому же, это было время, когда мы начали ходить в орден на тренировки, и это решило бы проблемы. Ты нашел бы новых друзей, а меня можно было сдать Варке в казармы. Сирот они тоже принимают. Только боюсь, лишившись денег твоего отца и его покровительства, такой блистательной карьеры, — он жёстоко усмехается, — я бы не дождался. Торчал бы на кухнях, прислуживая на складе или меня вообще сдали бы в храм как калеку. Извини, но лучше эта стерва, чем подобное. Дилюк понимает, что Альберих намеренно задевает самые его больные места: и одиночество, преследующее его всю жизнь, и всю тему с орденом, чтобы перевести внимание на другое, но Дилюк не собирается съезжать с темы. Внезапная догадка вдруг щёлкает в его голове: — Поэтому ты сошёлся с Розарией? Хотел узнать, чем они занимаются в соборе? Очередь Кэйи удивлённо вскидывать брови. — Частично из-за этого, — немного уязвлённо произносит он. В кухне повисает тишина, когда Дилюк пытается осознать всё только что услышанное, Кэйа бездумно мешает чай, пялясь в пустоту столешницы, а Аделинда разрывается между ними двумя, не зная, что ей делать и нужно ли вообще. — Отец ведь узнал? — напряжённо спрашивает Дилюк. Кэйа молча сопит в ледяную чашку, Дилюк прожигает его взглядом, а тишина на кухне скоро разобьёт все бокалы в шкафчиках. — Мастер Крепус случайно зашёл ночью на кухню, когда она дала ему пощёчину, — аккуратно вмешивается Аделинда, пододвигая к Кэйе вазочку с ореховым печеньем в попытке задобрить, — ужасно разозлился, сказал, что насилия над детьми в своём доме не потерпит и… …и Кэйа тогда впервые ударился в истерику, сначала смеясь до боли в животе от нелепости и лёгкости издевательства, на котором эта женщина попалась, а потом плача Аделинде в плечо так долго, что её рукав промок чуть ли не до локтя. Хвала архонтам, что он продержался со спокойным лицом всё то время, пока Крепус расходился в праведном гневе, и сорвался лишь тогда, когда в кухне не осталось никого, кроме Аделинды. — Вот! — восклицает Дилюк, ударяя по столу кулаком и заставляя горничную вздрогнуть. — Тебе нужно было рассказать намного раньше! — Дилюк, — устало вздыхает Кэйа. Он не может ему сейчас сказать, что, вообще-то, он говорил. Трижды. И ни к чему это не привело, кроме того, что Крепус мягко улыбался и говорил, что, должно быть, Кэйа преувеличивает масштабы, но он поговорит с домоправительницей. Он и без того должен этой семье чересчур много, чтобы портить впечатления Дилюка о своем отце, поэтому вспоминает другой случай, — помнишь, ты разбил сервиз из Ли Юэ? Дилюк хмурится, но кивает. Он прекрасно помнит, как влетел в шкаф с дорогущей посудой, а обвинили в этом Альбериха, хоть винодел и пытался доказать, что на самом деле виноват он сам. — Помнишь, кто потом неделю заменял мойщицу на кухне? Дилюк уязвлённо кивает вновь. — Тогда позволь ещё напомнить, кто рассказал все мастеру Крепусу. — Мисс Майнер, — мрачно заканчивает за него Дилюк. Тогда он вдоволь назлорадствовался над Альберихом, приходя на кухню и болтая о мелочах, пока Кэйа стоял в фартуке перед мойкой. Ему хочется ударить себя, когда он понимает, что всё было до ужаса очевидно. Ведь ещё тогда ему показалось, что вода, которую неизменно приносили по приказу домоправительницы, чересчур горячая. Даже для него. Кэйа тогда на его замечание отшутился, что Дилюк просто неженка и не знает при какой температуре нужно мыть посуду, но сейчас он почти уверен, что на кухне заполненной работниками, до трясучки боящихся этой женщины, у Альбериха просто не было другого выхода. — Архонты! — выдыхает Дилюк. — Я ведь думал, что она чудесная женщина! — Не корите себя, вы ведь были ребёнком, — мягко говорит Аделинда, накрывая его ладонь своей маленькой аккуратной ладошкой. — Но ведь он тоже! — обвинительно-сокрушённо тыкает пальцем Дилюк в сидящего Альбериха. Кэйа внезапно чувствует себя до неловкого маленьким. — Это ведь был мой выбор, — осторожно начинает Кэйа, вставая на очень скользкую дорожку и понимая по лицу Дилюка, что это точно не лучшая тема, меняет русло разговора. Он несколько виновато вертит кружку в руках и бросает опасливый взгляд на винодела. — К тому же, не то, чтобы прямо всё было незаслуженно. — Да брось, — фыркает Дилюк, — что можно было сделать, чтобы получить подобные наказания? — Да много чего, — усмехается Кэйа, сверкая тем взглядом, который Дилюк классифицировал как «очень опасный». — Помнишь, я учил тебя делать чучела животных? Знаешь, почему мы тренировались на летучих мышах? — Дай угадаю, — мрачно говорит винодел. — Потому что она их боялась? — До кошмаров по ночам, — с почти хищной улыбкой подтверждает Кэйа и продолжает. — Я мог быть отвратительным. От лёгких мелочей, вроде постоянного перекладывания каких-то мелких вещей с привычных ей мест, пугания неожиданным появлением перед ней, когда она не ждёт, или, например, убедить мастера Крепуса, что зелёный — цвет, который она терпеть не может — очень хорошо подходит для формы прислуги и так делают в Инадзуме… до не самых безобидных. В четырнадцать я выяснил, что она алкоголичка, и шантажировал её этим около года, особенно когда обнаружил её ночью среди ваших погребов. В пятнадцать я пустил в городе слух, что она, скажем, довольно скверно отзывалась о Барбатосе и Архонтах, а вы же помните, какой она была набожной. В соборе к ней всё ещё относятся с подозрением. Ещё её больше не принимает ни один алхимик тоже из-за меня, когда я сказал, как она, якобы, нелестно характеризовала их способности пред мастером Крепусом. А все сапожники берут с неё двойную цену после моих слухов о том, что прикрываясь именем Рагнвиндров, она выторговывает себе скидку. В общем я достаточно сильно подпортил ей жизнь. — Это всё равно её не оправдывает, — замечает Дилюк, — к тому же, это даже близко не стоит к тому, чтобы причинять физический вред, — а потом усмехается так, словно это абсолютный бред. — Не травил же ты её, чтобы она так обозлилась. Кэйа загадочно молчит. — Ты же не?.. — Не то, чтобы прямо травил, — осторожно говорит Кэйа, — но некоторое время я подливал ей или снотворное, или бодрящие эликсиры, чтобы сбить режим сна, и когда она становилась достаточно разбитой и потерянной от недосыпа, я пытался убедить её, что всё, что происходит вокруг, нереально и лишь снится ей. — Некоторое время? — Я почти убедил её спрыгнуть с крыши в таком состоянии, — Кэйа неловко разглаживает фантик, который он стащил у Дилюка. — Ты примерно тогда же начал постоянно говорить на тему смерти, после того, как мы не очень изящно перерубили лагерь похитителей, и я подумал, что её смерть будет не кстати. Аделинда с расширенными от ужаса зрачками прикрывает рот ладошками, а Дилюк хмурится, совсем как Крепус, и Кэйа неожиданно чувствует потребность рассказать всё и до конца: — После этого я не заходил так далеко, но почти каждой весной я развлекался тем, что раскладывал везде свежие цветы закатников, особенно где-нибудь рядом с ней. Когда у нас начались курсы алхимии, я сделал запас масла на основе нектара и время от времени подливал ей куда-нибудь. — Кэйа! — недовольно вскрикивает Аделинда. — Я думала, ты просто был милым! — Это тоже. Но хорошо же, когда есть и вторичные выгоды от одного действия, правда? — Что? — хмурится Дилюк. — При чëм здесь закатники? — У Мисс Майнер была ужасная аллергия на цветущие закатники, до страшных мигреней и обмороков, — поясняет Аделинда, и вдруг её глаза загораются осознанием, она ошарашено смотрит на капитана. — Так когда у неё начались обмороки, в то время, как я едва не потеряла здесь место из-за коллекции господина Дилюка, это твоих рук дело?! — Я не хотел, чтобы ты уходила, — пожимает плечами Кэйа. — И ни у Дилюка, ни у мастера Крепуса претензий к тебе не было. — Кэйа, — очень строго говорит Аделинда. — Да? — Это плохо, — осуждающе качает головой горничная, — даже если она это заслужила. — Я знаю, — он не выглядит ни капли виноватым. — И я знал об этом тогда, но всё равно продолжал это делать, хотя вполне был способен прекратить это. — И зачем тогда это всё было? — скептично вскидывает бровь Дилюк. Они пересекаются взглядами и винодел не может утверждать, что значит выражение глаза капитана сейчас. Что-то среднее между сожалением и ещё чем-то непонятным. Но Кэйа всё-таки выдыхает ответ, и сердцем Дилюк чувствует, что это точно будет не ложь: — Ну знаешь, она была довольно сильно похожа на отца, я имею в виду… — Я понял. На твоего отца. Кэйа кивает и продолжает: — Братья и мама научили меня, как реагировать на него, так что Майнер была давно уже пройденным материалом. К тому же, она явно уступала отцу в изощрëнности. Аделинда и Дилюк застывают. На их общей памяти это первый раз, когда Кэйа вообще заговорил про свою семью. И они не смеют шелохнуться, боясь услышать что-то или сбить его с мысли, чтобы он снова не закрылся на Архонты знают сколько лет. — Когда мы были все вместе, это было просто. Всегда был кто-то, кто заступился бы или просто увел всё в шутку, рассказал, что делать. У мамы всегда потрясающе получалось успокаивать его, — глаз Кэйи загорается ярким светом, буквально лучась любовью и обожанием, — она могла договориться с кем угодно, а папа явно был упрямей нефритовой скалы. Он замолкает ненадолго, так и не глядя куда-то дальше небольшого пространства стола, ограниченного сахарницей, чайником и его чашкой, но всё же продолжает. — Потом, когда мы остались с ним вдвоем, было, конечно, кошмарно. Тогда вообще ничего не работало. Ни один мамин приём, потому что он знал, что это её приёмы, и я знал, что он знает, и мы с ней всегда были так похожи, а её ещё и… в общем не важно, — он рвано проводит пальцами по повязке, неровно поправляя её, словно пытаясь ещё сильнее натянуть на глаз. — Майнер была почти в точности такой же, как отец времён, когда всё было хорошо. Все приёмы, которыми мы пользовались тогда против папы, так легко и красиво работали с ней. И от этого становилось так спокойно, ведь она была единственной понятной и предсказуемой во всём вашем непонятном Мондштадте, особенно когда отбрасывала все правила и становилась тем человеком, каким являлась на самом деле. Отвратительным, но честным. В какой-то момент я даже почти научился выбирать себе наказание или хотя бы предугадывать его, в общем-то это было забавно. И что удивительно, что несмотря на то, что она давно знает, как именно я её провоцирую, это всё ещё работает. — Ты встречался с ней после? — удивленно взлетают алые брови. — После всего, что она сделала? — После того, как ты продал поместье, она устроилась к Лоуренсам, я захожу к ним время от времени по делам ордена, — пожимает плечами Кэйа. — В городе она стала просто неоценимым хранилищем всех сплетен и слухов. Дилюку хочется начать спорить. Ему хочется начать выспрашивать. Ему хочется сделать или сказать хоть что-нибудь, но интонация, с которой Кэйа это всё рассказывал, расслабленная поза и в целом безмятежное выражение лица заставляют его неловко сжаться в комок внутри себя и молчать. На самом деле он совершенно не хочет слышать ни слова о прошлом Кэйи. Частично из страха, частично из сожаления, частично из-за непредсказуемости собственной реакции. Дилюк почему-то опять чувствует себя обманутым и, внезапно, виноватым, когда понимает, что даже жизнь вместе, когда они почти всё делали бок о бок, была для них разной, и какую-то часть себя Альберих постоянно скрывал от него. Нет, он всё понимает. И обижаться сейчас из-за этого было бы, по крайней мере, несправедливо, но он ничего не может сделать с этим горьким чувством. Словно… словно Дилюк не смог стать тем, кому хотелось бы… — Я доверял тебе, — мягко говорит Кэйа, угадывая ещё даже не оформившиеся мысли, — просто не хотел, чтобы ты думал об этом. Хоть у кого-то из нас должно было быть относительно нормальное детство. Дилюк ошарашено смотрит на слегка смущённого своими же словами Альбериха. — Ты!.. — не находится со словами Дилюк, ударяет его в плечо, а потом тянет за локоть на себя, заставляя опереться о свою грудь, и заключает в объятия. — Ты такой идиот, Кэйа! Он слышит тихий смех где-то у себя на рёбрах и зарывается носом в синие волосы. Сердце, тревожно стучавшее с самого начала этого ужасного рассказа, наконец, успокаивается, когда он чувствует ответные объятия.