Сказки в темноте

— А это не опасно? — спрашивает Джинн, осторожно проходя вглубь пещеры, и встряхивает мокрыми волосами. — Если здесь есть чурлы, то тут мало пространства для манёвра. — Если так, то мы просто сожжём их рассеянным Пиро, — говорит Дилюк, убирая назад с лица свою налипшую чёлку. — Остаться под дождём да ещё с такой видимостью намного опаснее. — Мне всё равно не по себе, — ведёт плечами девушка, вглядываясь в черноту пещеры, но ничего не видит, — как будто тут кто-то есть. — Можешь привязать лошадей, а я разожгу костёр, — тактично предлагает Дилюк. Он помнит, как сильно Джинн боялась темноты в детстве, а Кэйа с хитрым пламенем в глазах, едва узнав об этом, начал развлекаться, постоянно поддразнивая её на эту тему, и таскал по тёмным местам, рассказывая жуткие вещи, пугая ещё и Дилюка заодно. Джинн, судя по всему, тоже это помнила и предпочла пойти на опережение дразнилок: — Я не трусишка! С гордо поднятой головой она сурово шагает вглубь пещеры, оставляя за спиной Рагнвиндра, что тихо улыбается, скрываясь за тёплым боком лошади. Когда Дилюк заканчивает с лошадьми, убедившись, что они крепко привязаны, а ледяные потоки воды с неба до них не достают, он внезапно обнаруживает себя в гордом одиночестве. — Джинн? И в ответ ему звучат глухая тишина впереди и рёв дождя позади. И лошадиное фырчание под рукой. — Джинн, это не смешно, — устало говорит Дилюк, но в груди немного холодеет, когда ответ он так и не слышит. Неужели она оказалась права, и здесь действительно кто-то есть? Или это просто глупая шутка? Нет, всё-таки подобные розыгрыши больше в духе Кэйи, чем Джинн. Или пещера оказалась большой, и она просто ушла так далеко, что ничего не слышит? Но он знает эту пещеру, и никаких следов монстров или людей на входе не было. А вдруг Джинн в опасности? Ему нужно торопиться? Или наоборот, спешить не стоит, чтобы не угодить в ту же ловушку и остаться без шанса на спасение? Будь здесь Кэйа, он бы точно знал, что делать. Но здесь только Дилюк. Вполне логично, что стоит обзавестись светом. Доставать двуручник смысла нет — места и впрямь мало, зато пустить пламя по маленькому кинжалу он может — и свет, и оружие. Пространство пещеры лишь на мгновение освещается, но он не успевает ничего разглядеть — дунувший в лицо промозглый воздух тушит даже пламя его клинка. Дилюк пытается запретить себе паниковать. С таким он ещё не сталкивался. Его Пиро гасло само по себе так давно, что он уже и не помнит когда. А чтобы какой-то хиленький поток ветра? Ну уж нет! Он пытается зажечь клинок вновь, но пламя, даже не успев вспыхнуть как следует, вновь гаснет, а лезвие покрывается изморозью, и вот теперь сердце в ужасе падает. Внезапный страх, что он не сможет зажечь даже крохотный огонёк, не то что пустить своего любимого феникса, сковывает его льдом. Дилюк старательно игнорирует всё больше и больше зарождающееся отчаяние, но всё равно нервно сглатывает и переводит дыхание. — Джинн? Ты здесь? — предпринимает новую попытку Дилюк, но опять ответом ему служит лишь звенящая пустота и эхо его голоса. Чертыхнувшись, он упрямо идёт внутрь пещеры. Даже если это что-то так не хочет, чтобы он пользовался своим элементом, что ж, отлично! Его навыки фехтования и ближнего боя ещё никто не отменял! Он идёт вперёд с пылающей решительностью, пока не раздаётся душераздирающий вой, который длится несколько мгновений и так же внезапно обрывается, но очень стремительно гасит запал Дилюка. Так же, как ветер, пламя на клинке до этого. Его пробирает до костей. Он вспоминает все истории об исполинских монстрах и таинственных чудовищах, что способны превращаться в тень, истории, которые загадочным шёпотом и с убийственной серьёзностью рассказывал ему Кэйа в темноте чулана или под одеялом глубокой ночью. Тогда можно было распахнуть двери и вылезти на теплый солнечный свет или выпрыгнуть из-под одеяла, чтобы зажечь свечу, а вот сейчас он даже уйти отсюда не может. Дилюк делает ещё несколько осторожных шагов вперёд, и внезапно раздаётся тихий стук справа от него, едва он поворачивает голову, точно такой же раздаётся слева. Ощущается очень нервозно. Как будто кто-то огромный настолько, что потолок пещеры — это огромное брюхо, и сейчас этот кто-то медленно перебирает конечностями прямо над головой Дилюка.

Тук справа.

Тук слева.

Тук-тук справа.

Тук слева. — Ну всё, хватит, Дилюк я… — взволнованный голос Джинн доносится откуда-то сбоку, но она не успевает закончить фразу, как всё обрывается, словно что-то закрыло ей рот. — Джинн? Где ты? И вновь этот нечеловеческий вой, но уже намного ближе к нему, чем в прошлый раз, и теперь из-за спины. Он подмечает чью-то быстро мелькнувшую тень, что скользнула сзади. Дилюк мгновенно поворачивается, хватает рукой, но ловит лишь пустоту. Зато это что-то выдергивает из его пальцев клинок, оставляя его почти полностью безоружным, заставляя нервничать ещё сильнее. Он вертится на месте ещё пару раз, но ничего кроме всепоглощающей тьмы не видит. И тут жизнь проносится перед глазами, когда что-то больно хватает его за бока, словно две пасти вонзились в него с двух сторон. Он резко разворачивается, целясь локтем туда, где предположительно могла бы быть голова существа, но лишь рассекает им воздух. Опять. Словно оно знает, что Рагнвиндр так сделает. Дилюк оборачивается, натыкается на сверкающий глаз и чувствует тяжёлое дыхание: — Бу! И Дилюк без каких-либо колебаний с силой бьёт головой вперёд. Раздаётся вполне себе здоровский хруст костей, кто-то болезненно вскрикивает, и пещера вдруг наполняется звуками, а потом ещё мягким голубым сиянием. И он, наконец, возвращает себе способность видеть. — Кэйа?! Ты совсем поехавший? Это вообще не смешно! Альберих стоит от него в паре шагов, злобно сверкая взглядом и зажимая рукой нос, из которого хлещет кровь. — Дилюк! Не злись! — внезапно вклинивается смущённая Джинн, вполне себе целая и невредимая. — Это я виновата, я не должна была соглашаться на их розыгрыш! — Розыгрыш?! — Отличная реакция, Дилюк! — гнусаво перебивает его ярость Кэйа, разочарованно разглядывая кровавые следы на одежде. — Только вот соображаешь туговато! — Сам виноват, — безразлично пожимает плечами Рагнвиндр, но всё же достаёт из кармана платок. Сердце, испуганное несколько раз за последние минуты, что показались вечностью, тяжело ухает, но уже не так тревожно полыхает в груди. — Как вам удалось погасить Пиро? — интересуется он, разглядывая нос Альбериха, когда кровавые потоки более менее поутихли. — Просто Анемо его нельзя загасить. — Зато если использовать Крио, то можно, — отвечает ему из темноты появившаяся Розария, немного грубовато оттесняя его от внезапно побелевшего Альбериха. — Не надо! — Кэйа выставляет перед ней руки, отступая назад. — Может, лучше Джинн? У нее всё-таки целительские способности. — Её Анемо не вправляет кости, Альберих! Замри! — она хватает его за подбородок, вынуждая остановиться. — Может, само заживёт? — Не заживёт. — А может… — Нет, — отрезает Розария и предупреждает, — вправляю на счёт три. — Может пять? — Раз… Раздается всё тот же хруст костей, но не такой звонкий, как в тот раз. Кэйа грязно выругивается, издав что-то среднее между рыком и стоном. — Беспощадная рука церкви, — бурчит он, утирая остатки крови на лице, — я думал, Барбатос проповедует милосердие. — Для конкретных индивидов есть исключения. Розария разглядывает свои пальцы в чужой крови и с вредной усмешкой тянется к белоснежной альбериховской рубашке. Разгадав подлый план за считанные секунды до катастрофы, Кэйа перехватывает её руку и тщательно оттирает всю кровь дилюковским платком. На всякий случай оглядывает руку со всех сторон, внимательно смотрит на вторую и отпускает, вспомнив всё-таки о себе. Дилюк и Джинн, неловко переминавшиеся с ноги на ногу во время этой сцены, находят себе применение в разжигании костра, сушке одежды, хотя бы верхней, и приготовлении скудного ужина из всех припасов, что у них имеются. Они все дружно отбирают у Альбериха мясо птицы, когда видят, как он тянется к закатнику, и внимательно следят за ним, пока он методично нарезает овощи. Но к сожалению, лишь в салат. Без специй. К его глубокому огорчению. Дождь всё так же гремит, но в глубине пещеры это почти не ощущается. Треск костра, горячая еда, что отогрела их до конца, и умиротворённая лень после тяжёлого и плодотворного дня разнеживают их до состояния слаймов, но недостаточно, чтобы усыпить окончательно. — Так что вы здесь делали? — интересуется Джинн, как-то не совсем по-доброму глядя то на послушницу, то на Альбериха, и немного провокационно-невинным тоном добавляет. — Вдвоем в тёмной пещере, я имею ввиду.  — Очевидно, собирались предаваться постыдному грехопадению, — отрезает Розария, заставляя Джинн вспыхнуть. — Просто попали под дождь, как и вы, — мягким и спокойным голосом разбавляет градус напряжения Кэйа, ставя чайник на огонь. — Как патруль на озере Звездопадов? Майкл в тот раз говорил, что там теперь куча чурлов ошивается. Да ещё и с шаманами. Дилюк спешит перехватить у Джинн нить разговора и совместно с Альберихом увести разговор в мирное русло: — Больше их там нет. Мы выжгли их. Всех, — совсем слегка самодовольно говорит Дилюк, но глянув вбок сдается и всё же спрашивает. — А вы?.. — Тебе запретили об этом говорить, — прерывает уже открывшего рот Альбериха сестра, впихивая ему в руки чашку. — Даже твоему капитану. — Мне запретили об этом говорить, даже моему капитану, — послушно повторяет Кэйа, и, едко улыбаясь Розарии, плюхает ей в чашку кубик сахара, поднимая противные брызги. Но потом поворачивается к ним с уже нормальной полуулыбкой. — Ничего интересного, на самом деле, проверить места, поставить маячки. Джинн, слушая всё это, недовольно хмурится. — Вы были на Хребте? — больше утверждает, чем спрашивает девушка. — Я слышала, что Варка послал кого-то из рыцарей. Я тогда ещё подумала, что это странно, что кто-то один идёт в такое место. Особенно без Глаза Бога! О чём он думал? — У Розарии есть глаз бога, — осторожно напоминает Кэйа. — Сестра Розария не является рыцарем Ордо Фавониус, — ледяным тоном рубит Джинн и вдруг так едко прищуривается, что у Кэйи мурашки бегут по спине. — Вы же пошли по дороге? — спрашивает она, пристально вглядываясь ему в глаз, но когда не слышит ответа, суровеет в тоне. — Не говорите мне, что вы пользовались тепелопортом! Кэйа! Ты же знаешь, что это запрещено для простых… кхм… для тех, кто не имеет Глаз Бога! Это же опасно! Дилюк! Скажи ему! Дилюк методично помешивает растаявший сахар в чашке, избегая её взгляда. — Дилюк?! — она смотрит на него несколько секунд, прежде чем разочарованно вздохнуть. — Ты тоже таскаешь его через телепорт! — Варка не против, — осторожно вклинивается Кэйа, выглядя безобидным ангелом. — К тому же, я ведь в порядке. Я тронут твоей заботой, но всё правда нормально, Джинн. Джинн не выглядит ни капли убеждённой. Но внезапный порыв ветра заставляет её поёжиться и скрестить руки на груди. Дилюк заботливо предлагает ей свой уже высохший плащ, предусмотрительно перед этим подогретый. Кэйа на пару с Розарией, глядя на это, делают многозначительные лица, мол, вы посмотрите на этого истинного джентльмена. Розария сидит слишком далеко, поэтому нравоучительный и совершенно неджентльменский пинок получает Кэйа. — Айзека, между прочим, так и не нашли, — сердито говорит Джинн, пропустив эту молчаливую сцену. Она вспомнила про парнишку, которого его друг, Гидро каталист из Спрингвейла, провёл через телепорт до Утеса Звездолова. Из поселения исчезли двое, а вот на Утёсе появился лишь один. После этого правила их использования ужесточили ещё сильнее. — О, я не потеряюсь, — слишком бодро говорит Кэйа и так же бодро затыкается. Не может же он им сказать, что в основе телепорта механизм, который был создан на его родине и был изменён во время войны Архонтов. Тогда было так много шпионов среди обычных людей, что не оставляли после себя никаких следов, что систему дилетантски переделали. Ни для Кэйи, ни для его отца обойти простенький механизм не было большой проблемой. Правда, в первый раз, когда он по привычке едва не пошёл сквозь телепорт перед Дилюком, ему пришлось тормознуть себя и спешно изображать театр одного актёра под названием «как это не работает, если нет Глаза Бога?» и оставлять буквально миллиметры между камнем и кожей, делая вид, что коснулся и ничего не сработало. Разговор никак не вяжется. Джинн с Розарией едва молниями из глаз друг в друга не швыряются, и как Дилюк с Кэйей не пытаются разбавить обстановку, это, кажется, приводит только к ещё более плачевным последствиям. Всё же, какой жизнерадостной и бодрой не пытается казаться Джинн, она всё ещё глубоко переживает разрыв родителей и уход сестры под крыло Барбатоса, так что не удивительно, что с послушницей собора у неё как-то не складывается. Да ещё и с такой, что совсем не милосердно реагирует на скрытую или открытую агрессию. Иногда Кэйе даже кажется, что Джинн становится как будто легче, когда она самоутверждается за счёт такой неправильной Розарии. Звучит, конечно, ужасно, но после их перепалок она действительно становится оживлённей. По-настоящему, а не прикрываясь навязанным оптимизмом и верой в себя, ведь по другому рыцарь жить не может. Так что, всё, что оставалось детям Крепуса, это не дать девушкам перегрызть друг другу глотки. — Расскажи что-нибудь, — Дилюк кидает в Кэйю ириску, привлекая внимание и пытаясь отвлечь всех. Кэйа мгновенно оживляется, угадывая его мысль, и спешно закидывает конфетку в рот. — Хочешь сказку? — хитро спрашивает Альберих, кидая обратно фантик, что красиво сгорает дотла в полёте. — Или наш маленький мастер Дилюк уже достаточно пугался за сегодня? — Я смотрю, тебе понравилось вправлять нос, Альберих, — замечает Розария. — Не хотите, сами рассказывайте, — обиженно скрещивает руки на груди Кэйа. — Ладно-ладно, мы все очень хотим послушать, что ты нам расскажешь, — вздыхает Дилюк, но выглядит правда заинтересованным. К тому же, сейчас действительно можно вылезти из-под одеяла и зажечь свет. Да и делать особо нечего, а если Кэйа войдёт в раж, он сможет довести их до нервного напряжения и так морально вымотать под конец истории, что они уснут через несколько минут после финала рассказа совершенно обессиленные. Могло случиться и наоборот, что никто не сможет и глаз сомкнуть, но такие истории Кэйа приберегает для особых случаев и обычно единственно для Дилюка, которому нравится время от времени пощекотать себе нервы. А может, это будет что-то лёгкое и ненапряжное. Или безумная смесь всего и понемногу. Или вообще что-то новое. Дилюк никогда не может угадать в начале повествования и зачастую остаётся в загадках до самого конца истории. Кэйа в этот момент откашливается, кидает подозрительный взгляд на Дилюка и, приняв свою позу рассказчика, начинает мягким вкрадчивым голосом представление: — В очень далёком месте, куда не падал даже взор Богов, настолько тёмном, что даже самый тусклый свет казался ослепительной звездой, — Дилюк послушно убавляет яркость пламени после повелительного взгляда, чтобы задать атмосферу, а Кэйа продолжает, — жили два брата. Они были не разлей вода, а место — полно ужаса и коварства, и по-другому выжить бы не получилось. У них не было ни цели, чтобы идти к ней сквозь всю жизнь, ни путеводной звезды-мечты, чтобы освещала им путь, на безрадостной тропе судьбы, но они были друг у друга, и это было им утешением. Впрочем ни один, ни другой не думали о таких возвышенных вещах, слишком увлечённые опасной, жуткой, непредсказуемой, но такой настоящей жизнью. Многие дни они скитались по выжженным смертью пустынным местам, находя обломки тронных залов, залезая на священные алтари и засыпая на ладонях каменных статуй богов и великих героев, ведь не было никого, кто мог бы запретить им. Не было никого, кто мог бы предупредить их о жестокой расправе Богов. И однажды в своем путешествии они зашли слишком далеко и сунули нос совсем не туда, куда следовало бы. — Знаешь, мне кажется, мы тут уже были, — отзывается младший, пиная какой-то тусклый булыжник, который, перевернувшись, оказывается частью фрески, — я точно уже видел вон то дерево! Он указывает пальцем куда-то влево, обращая внимание брата. — Угу, — кивает парень, — только вот оно было как-то побольше. — Ага, конечно, и уменьшилось в несколько раз, пока мы ходили кругами, — усмехается младший, в разочарованной усталости плюхаясь на какой-то камень. — Если мы отсюда не выберемся, это будет твоя вина. — Это ты ныл, что тебе хочется искупаться, — бурчит второй, садясь рядом, — а ведь мы всё время возвращаемся к этому озеру. Может, в нём причина? Они смотрят на вполне себе безобидное озеро. Черная вода хоть и выглядит довольно угрожающе, но не пытается растворить кости, стоит лишь коснуться её, а идеально ровная гладь не бурлит внезапными пузырями, сообщая о том, что со дна поднимается кто-то огромный и голодный. Водоём вообще выглядит мёртвым и лишённым любой живности. — Думаешь, оно хочет утащить нас под воду и сожрать? — Тебя же не утащило, пока ты там плескался, — возражает старший, вытягивая ноги. — Может, оно хочет, чтобы мы сами утопились? Мальчик поднимает какой-то плоский камушек и запускает по озеру блинчики. Расходящиеся круги успокаиваются слишком быстро, а камень исчезает в толщах вод совершенно беззвучно. — Слишком муторно, оно бы не стало так заморачиваться. — Ну, может, оно просто долго переваривает добычу и ему хватает, — пожимает мальчишка плечами и вскакивает на ноги. — Может оно на дне? Ой! А если это барьер? И мы там что-нибудь найдём, такое особенное? Я нырну посмотреть! — Стой! — вскрикивает его брат и бежит следом. Но уже поздно. Скинув лёгкие одежды мальчишка ныряет в озеро с головой и плывёт на самое дно, но или озеро слишком глубокое, или толща воды настолько плотна, что не позволяет увидеть ничего в этой темноте. Он пытается всё же отыскать хоть что-нибудь, случайно зацепиться хоть за что-то, но озеро оказывается бездонным и пустым. Когда кислород начинает заканчиваться, ему приходится разочарованно всплыть, отдышаться и нырнуть обратно, но что-то кажется ему неправильным. Что-то точно не так. Он уже почти опускается обратно под воду, чтобы поразмышлять в процессе поисков, пока внезапно не осознаёт. Он нигде не видит своего брата. Даже его одежды на берегу. А зная его, он бы точно не полез в воду, не скинув с себя тяжёлую накидку. Но по инерции он уже опускается с головой под воду всего лишь на мгновение, а когда поднимается вновь видит, как брат с перекошенным от злости лицом идёт по озеру, попутно скидывая с себя одежды. — А ну-ка, возвращайся! Забавно. Его не было здесь буквально секунду назад. Захваченный любопытной мыслью мальчишка вновь опускается под воду с головой, а когда выныривает, видит уставшего мокрого брата, сидящего на берегу у умирающего костерка. Он сидит с таким видом, словно проискал кого-то в воде несколько часов, но так никого и не нашел. Мальчик слишком пугается, что его ждёт жутчайший разнос, и вновь скрывается под водой. После очередного погружения он видит самого себя, идущего по берегу озера вместе с братом. Тогда он ещё не порвал штанину, значит, это было два дня назад. Черт! Это получается, озеро может переносить тебя во времени? Его сердце наполняется взволнованным энтузиазмом. У мальчишки были небольшие, самые-самые базовые знания о том, как управлять временем в таких аномальных местах, и окрылённый этими знанием и верой в собственную непобедимость он вновь скрывается в толще воды, пытаясь сосредоточить мысли. Это не очень трудно, ведь глубоко внутри его никогда не оставляла надежда вновь взглянуть… Пару раз, когда он всплывает вновь, ничего особо не меняется, кроме высоты деревьев. Когда он выныривает и видит полностью выжженные земли, он понимает, что на верном пути, и с удвоенным энтузиазмом опускается под воду. Следующий подъем с глубины заканчивается слепящей вспышкой. Мальчик долго промаргивается, пытаясь привыкнуть к яркому свету, и чтобы ненароком снова не опуститься под воду, он плывёт на спине. Когда ему, наконец, удаётся привыкнуть и открыть глаза, он видит перед собой то, что так мечтал увидеть. У него получилось! У него действительно получилось! Он, правда, сделал это! Сам! Без подсказок брата! Бескрайнее чистое небо с миллиардами ярчайших звёзд, что бесконечными огнями рассыпались по небесной простыне. Слишком захваченный этим зрелищем он не смеет пошевелиться, паря на поверхности кристальной воды и вглядываясь в потрясающую красоту над собой. Немного отойдя от захлестнувших его эмоций, он с любопытством оглядывается по сторонам и так же поражённо застывает. И едва не уходит на дно, потеряв концентрацию, но быстро собирается и шустро преодолевает расстояние до берега. Бесконечные лучащиеся тёплым серебристым светом поля белоснежных цветов, нежных, как самый дорогой шёлк, и таких ароматных, что кружится голова. Мальчишка в эйфории падает в цветущее великолепие, зарываясь лицом, комкая в грубых ладонях мягчайшие лепестки. Он не помнит, сколько он пролежал в этом счастье. Не помнит, как долго и громко смеялся до сорванного голоса. Не помнит, как долго упивался чистым воздухом, наполненным жизнью. Он умирает внутри, когда видит над собой неторопливо пролетающую бабочку с искрящимися миллионами оттенков белого крыльями, что с лёгким перезвоном проскользнула мимо него. Но он помнит момент животрепещущего огня в сердце, когда он вскакивает из объятий цветов. Ему нужно показать это брату! Они могут вернуться сюда и остаться здесь навсегда! Всё равно у них больше никого нет, так почему бы им не остаться? Он бежит в воду, по пути поражаясь кристальной чистоте воды, зачерпывает в ладошку и пробует на вкус. Он может поклясться своей жизнью, что это лучшее, что он пробовал за последние несколько лет. Но всё ещё его брат. Нужно показать ему! Нужно привести его! Мальчишка очень крепко держится за это место мысленно, пока ныряет в зеркальные воды с головой, держится, когда выныривает и чувствует резко бьющие в нос пыльный воздух, запах смерти и горечи мест, откуда они пришли. В удивлении он моргает, когда видит лишь тьму, а когда через несколько минут во тьме появляются очертания хоть чего-то, он в беспокойстве смотрит на двигающиеся тени. Он моргает достаточно, чтобы увидеть всё отчётливо и пугается. А потом в ужасе замирает, когда видит, как через тело его брата проходит окровавленный клинок. Старший в неверии смотрит себе на грудь и безвольно падает на землю, чтобы больше не двинуться. Мальчишка едва успевает вновь нырнуть под воду, когда прямо в него летит пущенная убийцей стрела. С бешено колотящимся сердцем, мальчишка на несколько мгновений застывает под водой в безопасной тишине. А потом в ужасной панике плывёт наверх. Он видит тьму и пустой берег. Снова вниз. Наверх. Какие-то чужие люди. Вниз. Наверх. Пустота и заблудившееся дикое животное с рогами на водопое. Вниз. Наверх. Пустота. Вниз. Наверх. Мёртвое тело брата. Вниз. Наверх. Белые кости. Вниз. Наверх. Вниз. Наверх. Вниз. Скрючиться в комочек и зарыдать под водой. Перестать думать о смерти брата! Наверх! Думать о звёздном небе! Наверх! Думать о белоснежных цветах и кристальных бабочках! Наверх! Наверх! В безмятежность и счастье! Наверх. И увидеть мёртвое тело брата. Кэйа, сидящий в оглушительной тишине и почти в полном мраке от тлеющего костра, ёжится и подбрасывает веток, заставляя стайку искорок взметнуться в воздух. — И что было дальше? — в нетерпении спрашивает Дилюк, машинально добавляя Пиро веткам, и касается руки Кэйи, чтобы немного согреть и его. — Он вернулся в прошлое к живому брату и спас его? — Что? — переспрашивает Кэйа, чересчур удивлённый. — Нет, конечно. Если ты умер, то ты умер. Дилюк поражённо застывает: — Нет. — Смерть так работает, Дилюк, увы. — То есть, это всё? — возмущённо взлетают алые брови. — Всё? Конец истории? Кэйа нечитаемо смотрит на него пару секунд так, что Дилюк сомневается в себе и в своей реакции, но всё же Альберих кивает головой и осторожно говорит: — Да, это конец истории. — Это отвратительная история, — Рагнвиндр отклоняется назад, отрицающе скрещивая руки на груди. — Заявок не было, — уязвлённо зеркалит позу Кэйа, — к тому же, если история рассказана хорошо, то история хорошая. — И что было с мальчиком потом? — вмешивается в их зарождающийся спор Джинн. Кэйа переводит взгляд на неё и пожимает плечами. — Вероятно, жил дальше? Оплакал смерть близкого и собственную глупость и шёл вперёд по дороге жизни. Дилюк фыркает: — Сказки, должны заканчиваться хорошо, — а потом резко добавляет, явно с желанием уколоть, приструнить и надавить на больное. — В Мондштадте сказки заканчиваются хорошо. — Даже в Мондштадте, сказки рассказываются в первую очередь, чтобы чему-то научить и от чего-то уберечь, — крысится Кэйа, враждебно глядя Дилюку в глаза. — Да что ты?! И чему же должна была научить твоя? — Не лезть туда, куда не стоит, — вместо Кэйи отвечает Розария, деловито вороша затухающий костёр, — и не надеяться на лучший исход, когда знаешь, что он предназначен не для тебя. От её ледяного тона Дилюк теряется в своём желании поспорить, особенно когда она командным голосом объявляет: — Хватит на сегодня. Останемся на ночь здесь, и чтобы через пять минут все спали, — потом она поворачивается к Джинн. — Гуннхильдр, у меня есть второй спальник, верни Рагнвиндру его плащ. И она зыркает на всех так сурово, что все вспоминают крутые правила церкви и строгости монашеской жизни. Отчасти благодарно, отчасти испуганно, всё-таки иногда Розария становилась ужасно похожа на злобных сестер церкви, Кэйа оперативно готовится ко сну, избегая чьего-либо взгляда. Братьям придётся ютиться на одном спальнике Кэйи, укрываясь плащами и шёпотом выяснить, что два спальника Розарии нужно, потому что она мёрзнет по ночам. И нет, Дилюк, ей не нужен твой плащ, у неё есть грелка для таких случаев. Нет, Джинн тоже не нужен твой плащ, потому что своим я делиться не собираюсь. Удручëнный Дилюк заворачивается в плащ, повернувшись спиной к Альбериху. И бесконечно варится в сомнениях от недосказанности. Нет, ну серьёзно. Какие истории так заканчиваются? Когда с женской части пещеры слышится сонное сопение, Дилюк поворачивается на другой бок, сталкиваясь взглядом с сонной звёздочкой почти скрытой ресницами. — Кэйа? — М? Дилюк молчит, собираясь с мыслями, не особо понимая, хочет ли он узнать как можно больше или не хочет знать совсем. Но всё-таки спрашивает, когда Кэйа лежит в ожидании, сгоняя с себя сон: — Это ведь был не ты? Ты ведь никогда не был в том озере? — на грани слышимости говорит Дилюк, пытаясь упереться взглядом хоть куда-нибудь кроме Альбериха, но они лежат так близко, что смотреть куда-то кроме него просто физически невозможно. — Нет, конечно, — легко опровергает Кэйа и сонно потягивается, устраиваясь поудобнее — Мне дед рассказывал. А он пират, сам понимаешь, он бы врать не стал. Дилюк усмехается и чувствует, как напряжение уходит, выпуская его плечи из своих когтей. — Твой дед не был пиратом, — фыркает Рагнвиндр. — И вообще, не бывает озёр, которые могут перемещать во времени. Почему-то Дилюку очень важно, чтобы всё, что рассказал Кэйа оказалось неправдой. Глупой выдумкой, которую Альберих сочинил на ходу, чтобы Джинн с Розарией отвлеклись друг от друга, а Джинн ещё и от темы с телепортами. — Конечно, — соглашается Кэйа, отлично понимая и взгляд Дилюка, и чего он на самом деле от него хочет, — конечно, не был. И озёр с временными аномалиями не бывает, и раз таких не бывает, — он не удерживается и машинально поправляет повязку, — то и я, разумеется, никогда не смог бы в него нырнуть. — Хорошо, — серьёзно кивает Дилюк, пытаясь всеми силами игнорировать последний альбериховский жест, — хорошо. Спокойной ночи, Кэйа. — Спокойной ночи, Дилюк. Дилюк ещё ворочается какое-то время, случайно касается ледяных пальцев, ужасается и срочно берёт их в свои ладони, пропуская согревающее Пиро через них обоих. Успокаивается, почти засыпает и вновь просыпается: — Кэйа? — максимально тихо шепчет Рагнвиндр на случай, если второй уже спит. — М? — А ты не?.. — Если вы оба сейчас не заткнётесь, — угрожающе шипит Розария с другого конца пещеры, и оба чувствуют, как на головы упало что-то холодное и пока что лёгкое, — то, можете быть уверены, последнее слово станет действительно последним. Спустя мгновение тишина пещеры нарушается сдавленным смехом и разочарованным стоном послушницы: — А ты чего смеёшься, Гуннхильдр? — Я сплю, меня здесь нет, — глухо говорит Джинн откуда-то из глубин спальника. Но они всё ещё трясутся от смеха. Слишком сильный контраст между грозным началом предложения, когда чувствовалось угроза, и его окончанием, когда Розария сбилась на протяжный умилительный зевок посередине фразы. Впрочем, ещё что-то говорить никто не осмеливается, и пещера, наконец, погружается в глубокий сон.