Часть 10

После ночного облюбовывания чешского колорита, обессиленные восторгом от пражской архитектуры, по приходу в номер мы сразу же упали на кровать и тотчас же заснули. Макрон встал раньше меня и позаботился о том, чтоб заказать завтрак и такси в аэропорт, я же спала, как убитая вплоть до того, пока ночной романтик не начал будить меня поцелуями в шею. — Мхммм, ну что такое,— промычала я в подушку. — Вставай, цветочек — Я тебе не член, чтоб по утрам вставать,— ответила спросонья я, очевидно забыв про такую штуку, как этикет. — Ника! Ну в самом деле,— и тут меня резко перекрутило.. что это сейчас было? Мне не послышалось, он назвал меня Никой? Да, очевидно, время для грустного лирического отступления пришло. «Что тут такого»— подумаете вы. Дело в том, что Никой, то бишь сокращенно от моего имени, меня называла только мама́, к слову, благодаря этому я могла легко определять какое у нее настроение: когда она была в приподнятом духе (это было довольно часто, мама́ была очень и очень счастливым человечком), то всегда можно было услышать ласковое «Ничка», когда же я что-то натворила, то из уст вылетало грозное «Веро́ника», и я тотчас готовилась к моральному терзанию, хотя вовсе это были не терзания. Мама́ была на редкость сдержанной и удивительно спокойной женщинной. Кроме нее слово «Ника» я слышала только из украинских сериалов, а после их с папа́ гибели и вовсе позабыла, как оно звучит… — Ты сказал….. Ника?— поднявшись с подушки, и поправив лезущие в лицо пряди волос, спросила я. — Да, не надо было? Тебя ведь можно так звать? — обеспокоенно спросил он, видно было, что он испугался, то сказал что-то не то. — Да… просто так меня звала только мама́, 9 лет назад..— мне почему-то стало очень грустно, хотя обычно разговоры про родителей меня особо не трогают. Уж не сочтите меня совсем бессердечной, но, право, столько лет прошло, время лечит— боль затихает. Не скажу, что это никогда меня не торкало, но чтобы так резко душа дала слабину и глаза засверкали от подступающих, норовящих скатиться по щекам слёз— такое случалось редко. — Ох чёрт, прости, я как-то и не… не подумал, вернее я не знал, я просто…. Прости, Веро́ника, мне,право, очень и очень жаль… Я понятия не имею, что такое потерять родителей… Я ничего не сказав, просто поджала губы и чутка наклонила голову. Макрон без лишних слов притянул меня к себе и крепко-крепко обнял. В его обьятьях я чувствовала себя, словно под куполом, состоящим из самых тёплых чувств, да и он сам был таким тёплым, большим и казался мне чем-то таким невозможным. Я часто думала над тем, как мне везло любить его и быть любимой им, со временем я даже свыклась с тем, что наши отношения приходилось очень и очень тщательно скрывать и что риск раскрытия тайны был колосально велик; чувство вины перед Бриджит тоже ушло на второй план, я тогда руководствовалась своими, да и сама женщина ушла для меня на второй план : мы всё реже и реже с ней виделись и общались, но,кажется, никому от этого плохо не было. Как же жаль, что чертовка-судьба всё же умеет раставлять всё по своим местам и, к сожалению, не только в книгах. И он и я расплатились за содеянное. «Неправильные отношения» когда-то сказал он, а бывают ли вообще «правильные»? Не знаю, не думала об этом, да и сейчас вряд ли буду думать, оставляю вам это на собственный анализ. В 3 часа дня мы вылетели в Мюнхен. Я благополучно добирала свою норму сна, Макрон капошился в документах и читал какую-то политическую литературу. Здесь ситуация насчёт того, как поступить по прилёту, чтоб никто не увидел нас вместе, обстояла по-сложнее, так что нам пришлось разделиться и добраться до «Andaz Munich Schwabinger Tor - a concept by Hyatt» разными машинами; встретились мы уже у входа в апартаменты и, оставив там вещи и не успев перевести дух после несколькочасового рейса, уже собирались ехать в «одно место», как сказал мне Эмм, я особо не спрашивала, и в общем-то никогда и не заваливала его вопросами: если он говорил с загадкой, значит это стопудово что-то интересное — таков принцип. — Я обещал сюрприз,— сказал он,когда мы входили в Мюнхенскую арт галерею Энди Уорхола. Освещение было тусклым, угнетающим, но не давящим, эта «тусклость» не обременяла, а скорее добавляла атмосферу уединения и спокойствия. Здесь были знаменитые «Застреленные Мэрилин», «Царствующие королевы», «Лиз Тэйлор» и другие знаменитые работы Уорхола. Я не фанатка этого художника, но он весьма заметная персона в сфере дизайна, кинорежиссуры и литературы, да и если говорить о живописи, он между прочим заслуженный носитель звания короля поп-арта, такие люди мне всегда нравились. Но это был лишь первый зал, и он был полностью посвящён творчеству Уорхола, тут висели исключительно его картины на продажу, цены говорить не буду, думаю, вы и сами понимаете— искусство стоит дорого) Собственно говоря, таких залов там было 6, мы прошли 3 из них и поднялись на второй этаж. Там нас встретил мужчина в маске средних лет, который пожал руку Макрону, и отправился за чем-то в другую комнату, как я поняла, это было типа служебного помещения. Оттуда минуты через две он вышел с картиной Герхарда Рихтера— немецкого абстракциониста, чьи картины считаются самыми дорогими в этом стиле живописи в Германии. Да-да, абстракционизм— тот самый непонятный стиль для многих, но выходцы из высших европейских учебных заведений живописи, умеющие понимать «Женщину I», Виллем де Кунинг и вынужденные объяснять смысл «Мужчины и женщины перед кучей экскрементов» Жоана Миро, (люди чекните эту картину, вы афигеете, до жути мерзкая работа) лишь протрут перед вами лоб и скажут: «ну ведь тут же всё предельно ясно». Мужчина передал картину Эммануэлю, рассматривающему «Авиньйонских девиц» Пикассо, а тот в свою очередь взял ее и обратился ко мне: — Она твоя. Я взяла из его рук картину, которая,кстати, была довольно тяжелой, и начала ее расматривать. Абстрактное полотно, мне нравится, я вообще на самом деле тот самый человек, который вызовет 50 оттенков ахуенеза у людей, узнавших сколько я готова потратить на те или иные картины; не очень люблю реализм, классицизм и не ссусь кипятком от эпохи возрождения в живописи, мне больше нравятся неординарные, одиозные и непонятные картины, я считаю, что очень дорогого стоит вложить смысл в каждый мазок и умело передать его даже через нарушение перспективы, необычные сочетания цветов и бесформенность. Чем непонятнее картина, тем она больше вызывает интерес, искусство тем и прекрасно, что заставляет вскопать глубокую яму внутри себя и понять какие чувства и эмоции у тебя вызывает та или иная картина. Не знаю, сколько я стояла с лицом сосредоточеного человека, но ,вероятно, минут 10 точно.Макрон подошёл ко мне сзади и уткнулся подбородком мне в плечо. — Я подумал, тебе понравится, почему-то мне кажется это в твоём вкусе. — Да, да, мне очень нравится, ты не прогадал. Это прекрасно — Сам я,честно говоря, не особо понимаю всего этого, но,знаешь, я просто вот как-то поглядел на неё, и мне показалось, будто там ты, не знаю… это же абстракция, тут каждый видит своё, но я подумал, что если не возьму, буду жалеть. Мне так нравилось слушать, как он нелепо пытался мне объяснить своё виденье картины, делал он это,кстати, всегда смешно, но так искренне и с широкой улыбкой, что можно было смотреть на это вечность. На улице уже было темно,когда мы шли обратно. Я упросила Эмма не заказывать такси и пройтись до отеля пешком; всё это время мы болтали, смеялись и попутно любовались красотой немецких улочек. И тут в мою голову пришла идея ударить его по плечу, крикнув «ты во́да!» и побежать вперёд, что собственно я и сделала. Макрон, вероятно, не ожидал такого поворота событий, но быстро сориентировался и начал меня догонять. Бегала я быстро, но не учла тот факт, что мой французкий флэш — любитель поиграть в футбол, соотвественно и скилл бега у него прокачан. Пробежав две узких улочки между домами, я уже выдохлась и начала сбавлять темп, а мой соперник воспользовался моментом и догнал меня. Он резко впечатал меня в стену со словами: — Попалась. А потом, не успела я отдышаться, как его губы накрыли мои, и одни лишь только стены огромных домов запечатлили то маленькое приключение, произошедшее в тот вечер.