Кривоуховы топи

      Она снилась ему. Такая легкая, воздушная, с широкой улыбкой, радующаяся новому мечу с гравировкой «Зираэль». И ничто не могло ее испортить. Ни шрам на левой стороне лица, ни ее испачканная грязью и кровью накеров одежда. Ласточка звонко смеялась, когда стукнулась пивной кружкой с волком. Крепко, практически до удушья обнимала его перед тем, как покинуть и отправиться в свое личное путешествие, начать путь ведьмачки, нести вперед себя медальон с волчьей головой, показывая, что она — выходец школы волка. Она Цири, не Цирилла, только Цири, Зираэль, ласточка Геральта из Ривии.       Ведьмак обещал Калантэ, Йеннифэр, Трисс, да он всем клялся, что защитит зеленоглазую бестию. Он не сдержал слова, когда Лео Бонарт издевался над ней, когда Стефан оставил ей шрам. И сейчас снова подвел ее. Ничего не смог сделать, не смог отговорить. Он проклинал пророчество Итлины, Белый Хлад. Плевать ему на этот хлад. Не будет никого, когда придет этот лед. Ни его, ни Цири. Так зачем нужна была такая огромная жертва? Для кого и для чего? Не все ли равно, что будет через тысячи лет? Зачем оставлять такую огромную кровоточащую и незаживающую рану?

***

      — Геральт! — закричала Цири, перепрыгивая с брусьев на брусья на маятнике. Весемир снова не уследил за ней, уснув где-нибудь, что ж, возраст брал свое.       — Сколько можно повторять, чтобы не тренировалась сама? Ты закрепляешь ошибки, — Геральт осел под дырявым навесом, наблюдая за девчонкой. Сделал ей только замечание и не собирался больше добавлять что-либо. Пусть ребенок радуется, пока вредный Весемир спит, потом снова ей придется засесть за книги, заучивать бестиарий от корки до корки.       — А с кем? — Цири спрыгнула на землю и наклонила голову, щурясь от слепящего глаза солнца. — Эскель и Ламберт приедут только на зимовку, дядя Весемир заставляет только книжки читать, а ты вечно с Йеннифэр в комнате. Уж извини, еще чуть-чуть и я с Плотвой заговорю как с сестрой родной.       Геральт только улыбнулся словам девочки и не спеша поднялся.       — Так, и чем же ты хочешь заняться?       — Твое счастье, что сейчас не зима, я бы снова тебя заставила кататься на коньках.       — Ох, ты самая настоящая садистка, — Геральт прыснул смехом, уперев руки в бока. В груди было так спокойно, словно он выпил не одну кружку меда.       — Я хочу просто поговорить с тобой, — пожала плечами девочка, затянув сильнее и без того тугой хвост, хотя сейчас он был больше похож на крысиный, совсем тонкий. — Только давай возле озера, а то дядюшка Весемир заругает, что опять ничего не делаю.       — Ладно, только удочки возьму, хоть рыбы наловим.       Цири весело вприпрыжку скакала впереди Геральта, пока тот неспеша шагал, зажимая подмышкой удочки. Маленькая, неугомонная, он редко когда мог отказать ей в чем-то. Она больше не была предназначением. Стала куда ближе, роднее. Дочерью, пусть и неродной. Да и бывают ли чужие дети? Ведьмак видел в ней продолжение себя, даже специфичный цвет волос буквально кричал об этом. Он жалел лишь о том, что не увидел девочку совсем маленькой.       — Меня тоже будут испытывать травами? — задалась вопросом ласточка, закинув свою удочку вслед за Геральтом. В ее взгляде быстрой рысью проскочило волнение и растворилось в зелени глаз. Цири слышала и изучила достаточно о мутациях, и эти знания пугали ее, хоть она старалась этого и не показывать.       — Нет, — как-то слишком резко отрезал ведьмак, видимо, даже и думать об этом не хотел. Не позволил бы. — Женский организм намного слабее мужского, ты попросту не выдержишь и первичных испытаний. Да и к тому же, в этом нет необходимости. Ты очень сильная и без мутаций, Цири.       — Ты… — вдруг запнулась ласточка, стиснув в руках удочку. Вопрос уже давно мучил, но она все никак не решалась задать его, страшась ответа, как бешеная собака воды. Но и томиться, проращивая в себе зерно сомнения уж было совсем невыносимо. — Ты ведь не отдашь меня Нильфгаарду?       Цири не смела поднять взгляда на названного отца, потому неотрывно смотрела на ровную гладь озера. Геральт же нахмурился, а затем покачал головой, отгоняя наваждение. Он не давал повода для таких мыслей. Отвернулся на секунду, чтобы скрыть печальную улыбку. Конечно же, он ее не отдаст Эмгыру.       — А остальному миру? Что ты можешь сделать? Ты же простой ведьмак.       Шум плескавшихся волн стих, его заменил гул, потрескивание. А прежнего тепла уже не было. Ничтожной секунды хватило, чтобы, обернувшись, белый волк увидел не маленькую Цири у озера, а подросшую ведьмачку у портала в башне.       — Ты ничто против всего мира. Ничто против Белого Хлада. Ничто, Геральт, абсолютное ничто, — тихо проговорила девушка, опустив взгляд зеленых глаз и шагнула в сторону сияния.       Геральт хотел было закричать, но голос застрял в горле, зацепившись колючками за глотку. Хотел сорваться с места и остановить ласточку, но не мог двинуться с места. Не мог пошевелить и пальцем. А Цири мучительно, невыносимо медленно приближалась к порталу.       Стой! Стой же! Хотя бы секунду! Милая Зираэль! Не оставляй рану, никогда не зарастающую рану!       А она остановилась совсем рядом с сиянием, в последний раз глянув на ведьмака полным больной печалью взглядом. Она разочаровалась, и теперь осуждала. Вырывала куски плоти из груди и без того полной шрамов груди ведьмака, наровясь оставить самый глубокий.       Уходи же! Прекрати мучить! Молю тебя, хватит! Родная Цири!

***

      Геральт вскочил с холодной земли в таком же холодном поту. Принялся быстро, почти истерично расстегивая доспех, — воздуха не хватало. Его душили кошмары уже на протяжении почти четырех лет. Каждую ночь одно и тоже. Каждую ночь, будь они прокляты! Они лезли в голову, наваливались на грудь как Мары, рвали изнутри. Он мог залечить физические раны, но те не были видны глазу даже самых искусных врачевателей. Те гноились, а гной копился внутри, отравляя организм хуже всякого яда.       Он скинул жилет, растянул рубаху за ворот и согнулся пополам, уперевшись руками в колени. Его жгло изнутри, тянуло блевать.       — Цири, — прохрипел ведьмак сквозь боль произнесенных звуков. — Зачем?..       Холодная вода помогла немного смыть ощущение удушья и прийти в себя. Четыре года и ни дня покоя. Все это время текло как один нескончаемый, отвратный и гнусный день. Такой же гнусный, как болота, как топи. Такой же отвратительный, как ведьмы, как эльфы, как все, кому так нужна была Цири. Такой же нескончаемый, как и его любовь.       Трисс говорила, что ей так жаль, Йен уверяла, что понимает. Им больно, без сомнений, больно ровно так же, как и ему. Но его боль другая, и ее не понять ни одной, ни другой, никому другому. Она сидела внутри и выжигала все там. Медленно и мучительно сводила с ума. Это была злость, самая настоящая ненависть.       Почему она не остановилась? Почему ее никто не остановил? Пусть он будет хоть трижды эгоистом, но он променял бы весь мир за нее. Весь этот чертов мир, каждого человека, что трясется перед пророчеством. Белый хлад… Плевать ему на белый хлад! Когда он наступит? Когда?! Когда ни его, ни Йен, возможно, даже Региса не будет? Мнимый страх, как говно, поднятое на вилы. Оно того стоило? Стоило, блять, или нет?!       Кто ему ответит?       — Солнце уже встает, — проговорил Геральт, натягивая жилет обратно. Затушил тлеющий костер, присыпав его влажной землей. — Опять это противное чувство, — ребра и бока била мелкая вибрация. Такое бывает, когда долго спишь, когда тело уже начинает думать, что ты умер. — Разомнусь немного, и пойдем? — впрочем та была согласна на все. — Хороший ты собеседник, Плотва.

***

      Перед тем, как отправиться к Регису, Геральт принял решение все же наведаться в Кривоуховы топи, надеясь найти там что-то стоящее. Где-то в глубинах сознания он старался отговорить сам себя. В ту сторону даже смотреть не хотелось.       Поехал через Штейгеры. Привычное, впрочем, не менее удручающее зрелище. Пороги хат поросли травой, все растащили мародеры. Сами хаты немного перекосились.       Геральт хмыкнул, остановив Плотву на проселочной дороге. У каждой хаты высажен куст розмарина. У каждой.       — Что у нее в голове творится? — спросил он сам себя и пришпорил лошадь, направляясь к болотам. — Знаешь, Плотва, как было бы мне проще, знай я хоть один мотив ее действий? А ее ж хер разберешь. Да, в этом ты права. Ничего хорошего жать от нее не стоит…       Когда-то протоптанную тропинку со сладостями теперь не узнать. Заросла, местами ушла в топь. Подвешенные пряники засохли, склевались птицами. Оно и не удивительно, Геральт все еще слишком отчетливо помнил начинку сладостей. Черви, плотоядные личинки. Его скривило на секунду от воспоминаний, и он дернул поводья, ускоряясь. Где-то в стороне шипели и булькали болотники, потому ведьмак старался держаться стороной. Он не за тем здесь. Тратить силы и запасы на пару-тройку утопцев сейчас не резон.       Приют за четыре года ушел в болото на несколько сантиметров, и кажется, никто сюда больше не суется. Ни следа человека или какой-нибудь разумной жизни. Геральт, осматриваясь вокруг надеялся на то, что дети, который увел дух, живы и смогли найти нормальный приют, где их не растят как свиней на убой.       — Кровь, — пробубнил под нос ведьмак, принюхиваясь. — но очень старая…       Пойманный обонянием след привел Геральта в тот самый злополучный дом, где Анна связывалась с ведьмами. Где он пытался остаться навсегда. Именно туда, к старому, изорванному гобелену из волос. Не просто разодран, он был истерзан, выжжен и обуглен в тех местах, где раньше виднелись красивые лица хозяек леса. Теперь же он висел на одной только петельке, срываясь нижним краем в засохшую лужу крови.       — Хм, здесь приносили жертву? — ведьмак опустился рядом со старыми следами и начал осматривать. Вороньи перья, несколько толстых черных волос, похожие на лошадиные. — Не похоже, что ведьмам. Их явно не возлюбили, — и убедился, вновь глянул на выжженые лица. — И медальон дрожит…       Кроме запаха гари и крови не было ничего, но отчего-то Геральт был уверен, что его таинственная бестия была здесь. И возможно, даже все это ее рук дело. Гарантии, конечно, ему никто дать не мог, но в поведении вампирши было столько странного, что он бы и обращению к хозяйкам не удивился. Не к ним, к их матери? Может, попросила магию? От того и колдовать умеет. Или просила больше силы, а та наградила вампиризмом?       Столько вопросов, а ответы дать некому.       — Здесь я больше ничего не найду, — выдохнул Геральт, поднимаясь. Вскользь он глянул на старые шкафы. Пусты. Ни книжки, ни склянки какой-нибудь. — Может, она коллекционер? Антиквариат или мусор всякий собирает? Такие кадры и убить за цацку могут.       Геральта будто молнией в спину ударило. Больно так, но отрезвляюще. Он вышел на улицу, осмотрелся, прислушался и крикнул:       — Ивасик! — голос эхом разлетелся по лесу на добрые десятки метров, но ответа не послышалось ни через минуту, ни через две, ни даже через пять. — Ивасик! — повторил Геральт, однако ответ остался таким же безмолвным. — Он, должно быть, ушел отсюда после того, что тут произошло…       И правильно сделал.       — Холера, — от негодования Геральт пнул камень и упер руки в бока, погружаясь в мысли.       Приходит, уходит, когда вздумается… Ни следа, ни запаха, кроме розмарина. Будто испаряется. Будто видение, иллюзия. Будто это его собственный бред. Ну не могла же она просто сквозь землю провалиться? Даже высшие вампиры след оставляют!       Ладно, с Детлаффом тоже непросто было. Прорвется.       Геральт хотел было уже уходить, как Плотва взбрыкнула, заржала и дернулась, чтобы убежать. Пришлось усмирить ее аксием, потому как в следующий же момент топи и лес вокруг взорвался таким громким гарканьем воронов, что уши заложило. Черная туча птиц взвилась под мрачное небо, вскружила над приютом и разлетелась, словно и не было ничего. Все стихло лишь на секунду, а после Плотва заржала уже от волчьего воя. Громкого, протяжного, будто бы со всех сторон.       Тут уже даже Геральт напрягся. Успокоив кобылу очередным аксием, потянулся за серебряным мечом и напрягся весь, становясь сплошным эхолокатором. А у самого холод по спине пошел.       Леший.       Только лешие на болотах не водятся.       А тем временем недалеко от приюта покачнулось одно дерево, другое, третье… Чтобы то ни было, оно приближалось сюда. Оно не рычало, ни шипело. Дышало тяжело и вроде как свистело, словно у него грудина пробита.       Геральт попятился, когда деревья покачнулись совсем близко. А потом и вовсе замер. Он… Оно было похоже на лешего, но настолько отвратительно и непонятно своим происхождением, что невозможно отнести к кому-то виду и роду. Такое же высокое, но не тощее. Обросшее мхом, облепленное человеческими костями и гнилым мясом. И кости мелкие, детские. На огромных рогах свисали куски посиневшей кожи и засохшие куски мяса, которые с жадностью поклевывали вороны, усевшиеся на этих самых рогах. Где-то висел пряник, где-то еще какая сладость. Эту тварь будто создали сами топи. Выплюнули из себя.       Ведьмак сделал шаг в сторону лошади. Самоубийство — бросаться грудью на эту… Этого… На это. Чудище сделало глубокий вдох, грудина его раздулась, и Геральт увидел, что под деревянными ребрами, бьется что-то огромное, похожее на сердце из мха. Оно сочилось грязью этих болот.       — Зараза, — резюмировал он, ища пути отступления. При себе не было ни масла от реликтов, ни бомбы какой. Кто ж знал, что тут такая тварь завелась за четыре-то года…       Оно отчего-то стояло неподвижно и, кажется, атаковать не собиралось. Ждало приказа?       Один из воронов, что клевал мясо, взлетел повыше, уселся на ответвление рога и глянул на ведьмака. В одну сторону голову наклонил, в другую, разглядывая чернющими пуговицами незваного гостя.       — Это место плохое, — уже знакомый голос раздался также неожиданно, как и в первый раз. И снова ниоткуда, но Геральту казалось, что говорит тот самый ворон. — грязное, оскверненное и больное. Зачем ты пришел? Сюда больше никто не ходит.       — Ты знаешь, — крикнул он ворону, на что тот только повернул голову в другую сторону. — Оно служит тебе?       — Он чистит это место от грязи. Охраняет топи, чтобы больше никто сюда не приходил.       — Он не похож на лешего. И они не водятся в таких местах. Ты создала его, как?       — Никак. Я позвала его, и он пришел. Из болот, из приюта, из боли и страха детей, похороненных в этих местах. Это — память топей.       Геральт нервно хмыкнул, облизал пересохшие губы и отчего-то опустил меч:       — А ты, что же, в местные божки подалась? Кто ты?!       Вороны от крика волка взлетели и ринулись вниз. Короткий писк и хруст хрупких костей, когда птицы разбились о землю, так и утонул в топи.       Геральт же двинуться не мог, стоял словно парализованный. Хорошо лишь то, что и леший стоял также недвижно.       — Зачем ты ищешь верной смерти? — и в этот раз ведьмак уже не мог определить, откуда шел звук. Он был всюду. Слева, справа, сверху и снизу. Он был в голове. Тихий и холодный голос. — Медальон не спасет тебя от боли. И быстрая смерть не избавит от нее.       — Мне смерть уже не страшна, — отозвался белый волк, с болью осознавая свою беспомощность. И, кажется, он был этому рад. Может, оно так даже лучше? Покончить со всем и уйти на вечный покой? — Ни смерть, ни боль, ни ты.       — Ты лжешь, — голос в голове разразился громом, ударил по вискам. — Ты боишься, потому что избавиться от нее не можешь. Я вижу эту дыру, которую ты прикрываешь медальоном. Я вижу, как гниют твои раны. Я вижу, какую ты боль носишь в себе.       — Убирайся из моей головы! — зарычал Геральт, схватившись за голову. Надавил пальцами на пульсирующие виски и зажмурился, едва ли не согнувшись пополам. — Что ты такое?!       Он замахнулся, рассек воздух с закрытыми глазами, ударил аардом и сам чуть не отлетел в сторону. Грудь пошла ходуном от тяжелого и глубоко дыхания.       — Хватит прятаться! — с криком он слепо замахнулся мечом снова. И снова ничего. Снова водит его вокруг пальца. — Не зли ведьмака. У меня нет настроения играть в твои игры!       — Уходи! — ее голос ревел отовсюду. Гремел со всех сторон, подрывая из глубин леса птиц, и те опять ринулись вниз, отдавая свои крошечные жизни и души этим топям. — Твоей смерти здесь нет и никогда не будет! Убирайся!       Леший двинулся вместе с голосом, и под ногами ведьмака, как черви, зашевелись сотни корней, волной пошли из-под земли, отодвигая Геральта дальше. Он вонзил в один из самых толстых корней меч. Из рваной грудины лешего вырвался рык-свист, и раненным деревянным червем он двинул волка так, что тот отлетел в сторону, успев только немного подпалить корешок игни.       От удара о ствол дерева в спине закололо, в ушах зазвенело, а перед глазами, будто в горячке, заплясали вороны. Они кричали, сгорая в черном пламени и рассыпались пеплом, наваливая на глаза ведьмака невыносимую усталость. Он рухнул на колени в попытке подняться, противился как мог, упираясь руками в мокрую земли, вырывая мох с нее, лишь бы остаться в сознании.       — Тебе здесь не место, — прошептал голос, и Геральт рухнул на бок. — Никогда не возвращайся, — пепел перед глазами закружился в мелком вихре, ведьмак увидел лишь подол черного платья, но сил поднять взгляд выше уже не было.       Тьма.

***

      Его будто ледяной водой окатило. Дернулся и застонал от боли во всем теле. Даже мизинцы на ногах и те ломило. Во рту, такое чувство, будто он пепел всю ночь жрал. Причем раскаленный, потому что языка он не чувствовал, как это часто бывает при ожоге кипятком.       — Холера, — прорычал он, вспоминая все. — Что за ебань?! — хрипло взревел, распухнув глаза. — Чтоб тебя, — на ватных ногах кое-как поднялся и разразился сотнями проклятий. — Сука! Сука! — заорал Геральт, осматривая мокрый песок под ногами и треснувший камень оксенфуртского моста.       Она была так близко!