3.

Вечное лето, море, и юные мы

Никогда не случится ядерной войны, зимы

и моих не нужных надежд.

По его грубой коже лица скользили влажные, ароматные и мягкие губы, оставляющие прозрачные следы любви на его скулах, а позже — и губах. Это сразу разбудило Алексея и он медленно приоткрыл глаза, размазываясь в опьянённой улыбке и смотря на Юлю хмельным взглядом. — Долго же ты спал, — прижималась она своим лицом к его, продолжая целовать. Он, сонный и слегка удивлённый, всеми силами старался отвечать на поцелуи, но лишь проскользнув верхней губой по её зубам, засмеялся и просто притянул её к себе за талию так, что у Юли, с её блестящими глазами и влюблённым улыбкой, вырвался смешок. — Не думал, — потирая свои глаза, начал тот, — что ты проснёшься раньше меня! В ответ лишь сладкое мычание и оставленное в его ухе её дыхание, охватывающее всё — от корней его каштановых волос, бредущее по солнечному сплетению, петлящее в животе, стягивающее в артериях, до кончиков его пальцев, остающееся на путешествующих по её бархатной коже фалангах. Летняя прохлада, сочащаяся сквозь полуоткрытое окно, прилипала к их телам, когда они раздражённо откинули мешающее одеяло. А тела прилипали друг к другу. Его осоловелые небесно-атласные глаза юрко перемещались по каждой чёрточке её нежного лица, а её ласковые пальцы вжимались в его шею. Он наблюдал за колышущимися её ресницами, а она — ощущала его быструю пульсацию. Они молчали и взаимно утопали в васильковых радужках, пока фаланги их пальцев растворялись и становились единым целым с кожей друг друга, словно проникая всё глубже и странствуя по каждому атому. — Мне кажется, — лениво протянул это ей в губы Алексей, — что мы что-то забыли. Не думаешь? — Не знаю... да вроде всё так? — с недоверчивой улыбкой спросила та полушёпотом. — Нет, что-то... — Дети, блин, — вырвалось со стыдливым смехом у Юли и они в то же мгновение синхронно отлипли друг от друга, потягиваясь к своим тумбочкам и беря телефон, — ну, в целом всё нормально. Один пропущенный от Даши. — А у меня один от Захара, — недоумённо хмыкнул Алексей, — а обычно всё наоборот. — Может он высказать тебе претензии по поводу приставки? — А у тебя спросить про цветы, потому что считает тебя более ответственной? Они в унисон засмеялись, набирая детей и медленно приподнимаясь с кровати. Юля поплелась к окну, чтобы раздвинуть шторы и залить комнату палящим и блестящим солнцем, а Алексей неторопливо шагал на кухню, чтобы достать упаковку холодного апельсинового сока, и, разговаривая с сыном и расспрашивая его о первых впечатлениях этого лета, начал его жадно пить. — Даша не берёт, — вслед за ним вошла Юля и в этот же момент Алексей сбросил трубку. — Ага, она пошла в душ, Захар сказал. Говорит, спасается от жары. — И как им там? — Навальная подошла к нему впритык и потянула руку за соком, который он оставлял около своих губ и хищно улыбался, не демонстрируя никаких намерений делиться своим сокровищем. — Ну, Захар, — в конце концов сжалился над её милыми глазами Алексей, подавая сок, — говорит, что пока норм, заняться есть чем, и качели в саду прикольные. А Даша... умирает от жары. Остатки капель падали ей на язык с небольшой высоты, когда она пыталась выжать из этой упаковки всё, до последнего. А он стоял рядом, облокотившись на кухонные тумбы и жутко умилялся. — Ужас, да, — выдохнула Юля, — надеюсь, что спасётся. Когда обещал позвонить? — Сказал, что вечером созвонимся. — Ну и отлично! Следующий час они ели и болтали, сидя на кухне. Сначала, как цивилизованные ЗОЖники — обычный салат. Но потом набросились на банку Нутеллы, которую Алексей обнаружил в одном из шкафчиков. И тогда, ощущая чувство скорейшего приступа смерти от переедания, поползли в спальню валяться в объятиях друг друга с открытым нараспашку окном и смеяться с каких-то глупых твитов или мемов в Инстаграме. — Кстати, Лёш, а ты бегать будешь? — вдруг спросила она, отвлекая его от сёрфинга ленты и почёсывания её головы. — Бегать? Ну-у... Юль, — он положил на себя телефон с протяжным вздохом, — бегать, это понимаешь, это ж настроиться надо. Нет, ну бегать-то точно буду... вопрос времени, понимаешь. Тут вот ну такие обстоятельства, что бегай-не бегай, а-... — Ясно-ясно, — звонко засмеялась та, вжимаясь носом в его плечо, — короче не будешь. — Ну что ты меня запрягаешь... вроде только должны были расслабиться, а вот уже бег какой-то появился, — лениво и запутанно протягивал он, — ну зачем нам этот бег... мне... И сам, не выдержав, тут же рассмеялся.

***

Солнце вплетало свои лучи в их растрёпанные волосы, заботливо и бережно лаская мягкую кожу переплетённых пальцев и заглядывая прямо в их глаза, походящие на промёрзшие океаны (лишь только оттенком — на самом деле они были такими тёплыми и любящими, что сотни мурашек обрушались то на Юлины, то на Лёшины плечи). Они шагали по Набережной неподалёку от Автозаводской, выйдя на неё полчаса назад, как и планировалось, вечером. На длинной, полупрозрачной реке по правую сторону от них блестели капли густого мёда, стекающие с небес. Так блестели, так широко раскидывались, так переливались мягким горизонтом, что хотелось залипнуть на эти искрящиеся мякоти и сидеть на этом бережку до самых сумерек. А то и до самого рассвета. Алексей был в белой лёгкой расстёгнутой ветровке с тонкими чёрными полосами по швам на плечах, она просто была прекрасна — в своих светлых джинсах-бананах и огромном бежевом худи, которое ему не совсем нравилось, но он каждый раз улыбался и целовал её в висок, видя, как восхищается она им. От них веяло беспечностью, юностью (а ведь годы должны этому противоречить уже очень давно!) и комфортом. Спереди, левее, мелькали какие-то цветущие деревья и проходящие мимо толпы людей — это все выглядело, как парк или его окрестности. Или не мелькали — всё это пластилиновая бесцветная масса, неясные и аморфные силуэты, бессмысленные отражения, не имеющие никакого значения. Алексей вдруг ткнул туда пальцем и громко-громко декларировал: — Вот там я тебе цветы сорвал, кстати. Хочешь пойти и посмотреть, а? — Да я не верю, что ты притронулся к чужой клумбе, Лё-ё-ш. — Не веришь? Мне? — он не иронично удивлялся так, словно она только что призналась в массовых убийствах. Но на самом деле ему просто очень хотелось смеяться, сгибаясь напополам и, сжимая её руку, бежать вглубь этого крохотного парка. Так он и сделал — покрепче переплёл пальцы и рванул с места так, что Юля еле поспевала за ним, всё убирая выпадывающие из-за уха локоны с лица и крича ему вслед: — Эй, ну давай не так быстро! — Сейчас добежим и покажу! — отвечал он, моментами оглядываясь на супругу и на её лучезарную улыбку и разливающийся по каждой его вене смех. Они бежали так, что некоторые прохожие останавливались и оборачивались, а под их ногами плитка и мерцающие на ней солнечные полосы словно пропадала. Он поворачивал голову назад, на Юлю, а за её спиной видел уходящее солнце и воздушные, лёгкие, слегка размазанные облака приятных кремовых и розоватых оттенков, напоминающих мягкую сладкую вату. Наконец, останавливаясь перед самим парком, потому что там начинались велодорожки и толпы велосипедистов бы их сбили, Алексей дал ей отдышаться и просмеяться как следует. И смеялся, тяжело дыша, весь разрумяненный сам. В их глазах мелькало счастье, а с губ срывались смешки и попытки что-то сказать. — Во-о-т, — сквозь смех начал он, — сейчас пройдем через эту велодорожку и там будут клумбы. — Лёш, не могу поверить, что ты правда привёл меня посмотреть на отсутствующие в клумбе цве-... — Во-во-во! — щёлкал пальцами он, тыкая прямо в сторону какой-то первой появившейся клумбы. И в ней действительно не доставало цветов. Ровно двенадцать штук, — Я же говорил! — Что ты вообще тут забыл, Господи?.. — Хотел сделать тебе приятно, — улыбаясь на выдохе, он потянулся к её виску и оставил там свой лёгкий и сладкий поцелуй, — сделал ведь? — Сейчас уж точно! — хохотала она, прижимаясь к нему поближе и отпуская руку на пару мгновений. Но он схватил её снова. Уже через каких-то пару минут они возвращались назад, видя перед собой Набережную и спускаясь к её протяжённым, тонким тропинкам, всё также смеясь и пытаясь о чём-то поговорить. Если кто-то рядом скажет "теплота", то в голове мгновенно всплывёт этот вечер. Разливающийся по горизонту закат, в точности как разбитый бокал грейпфрутового сока на паркетном полу в полутёмном номере отеля, всплеск солнечного света на холодных волнах рассеянных облаков или коллекция веснушек, рассыпающихся по лицам и плечам рыжеволосых. Или свет, стремящийся прямо в их зрачки и проникающий в душу и милые уличные рыжие и белые кошки, лежащие прямо у кафе — это всё тот самый солнечный шар, воспламеняющийся и горячий (прямо как Юля, — отметил бы Алексей у себя в голове) и медленно покидающий всех нас до завтрашнего утра, разрезающий небесные завалы и открывающий на них мягкие кровотечения. Они шагали, — Юля почти вприпрыжку, Алексей еле-еле поспевал за ней, крепко держа за руку и смеясь. Она вдруг внезапно остановилась, развернулась и притянула его к себе, а он поднёс свои большие и тёплые ладони к её слегка прохладным и румяным щекам, сближаясь лицами. Огранённые радужкой, наполненные любовью эти четыре залитых чистыми водами глаза переглядывались, щурились и улыбались. Можно было ничего не говорить, просто наблюдать и окружать друг друга дыханиями. Её запястья, как молочные реки, резво потянули его налево — где выпирал плавный травянистый — златой из-за солнечных лучей и кислотно-зелёный из-за майской погоды — бугор, по которому можно было залезть наверх, к дороге и мосту, или спуститься к Набережной тропинке. Но вместо того, чтобы идти куда-то дальше, она лишь плюхнулась на эту траву, завела руки за затылок и, смеясь и щурясь, смотрела на него. — У меня белая ветровка, я так не могу... — как-то даже скромно сказал он. — Э-эй, ну-у, — она потянула его к себе вниз за рукав, заставляя упасть рядом, — а у меня бежевое худи... — Значит будем грязными, да? — воодушевлённо спросил Алексей, обводя её глаза своими. Та утвердительно кивнула, вызывая очередную волну смеха. На них оглядывались мимо проходящие люди, которых с каждой минутой становилось всё меньше, но так или иначе — каждый считал своим долгом посмотреть на них, окинуть своим взглядом и, наверное, что-то подметить у себя в голове. А может и не подметить. Навальным было всё равно, они просто лежали на этом пологом холмике с идеально подрезанной травой и явно не предназначенном для топтания (хотя на нём изредка устраивали пикники подростки и пробегали собаки прохожих) и смотрели то друг на друга, то на уходящее солнце. Какие-то мелкие звёздочки уже тихо обрушались на небо, но это было почти незаметно — хотя уже можно было сказать, что мерцает. Они лежали, а Юля опустила свою голову на его плечо, Алексей — её слегка приобнял. Их глаза пялились в небо, провожали закат, пытаясь поймать его, словно бабочек в банку или волшебные воспоминания об красочном, грейпфрутовом вечере. — Мы можем не лежать у всех на глазах, кстати, если хочешь, — невзначай подметил тот, покрываясь лёгкой краской. — Не хочу, — прошептала она ему в губу за мгновение до того, как впиться в них и за мгновение до того, как он ответил тем же мягким, робким, но глубоким и искренним поцелуем. Кто из них был более раскрепощенным в эти минуты — догадаться несложно. — Жаль... а я бы вот хотел, — отрываясь от её вишнёвых губ, рассмеялся Навальный. — Ты просто скромняга. — От скромняги слышу! — Да что ты? Да я куда более-... — Да-да! Ага-ага, конечно. — ...-нет... дослушай меня! Я, в отличие от тебя, вообще-то-... ну... Он прокручивал в голове различные варианты шутливых упрёков, но в конечном итоге был вынужден со вздохом признать, что более скованный на людях, чем Юля: — Ну... может ты и права. В ответ она звонко рассмеялась. Так, что это прокатилось скользкими пенными волнами по нему, оставляя вязко-тёплые ощущения внутри. Этот-блин-смех, ради которого хотелось шутить или выставлять себя нелепым всю свою жизнь. Только чтобы он звучал подольше. Сердца бились как-то неприлично быстро. Их довольные лица обдувал тёплый июньский ветер, зубы обнажались в приятных улыбках, а пальцы ужасно крепко цеплялись друг за друга. Последние облака цвета сирени окончательно размазались тонкими слоями акварели по темнеющему полупрозрачному небу. И разлитая западная мякоть на горизонте тоже утонула за рекой, на которую они пялились. В один момент Юля внезапно подскочила на ноги и Алексей ошарашенно, но медленно поднялся за ней, придерживая за руку. — Эй, ты чего-о-о... — нехотя протянул, оглядывая побережье. Всё вокруг утопало в приятных нежнейших голубых оттенках — и блеклая вода, и небеса, и горизонт, и сама обстановка — всё это было слишком гармонично, слаженно, полярно. Так, что глазам хотелось навечно изнеженно плескаться в этих неземных разлитых небосводах. Отблеск лунного серебристого ореола оставлял свои первые нечёткие линии и отпечатки. Мерцали, струясь тонкими рядами звёздные очертания. Пастельные тона укутывали, усыпляли, успокаивали. — А может пойдём по пиву? — резко предложила Юля. Алексей недоумённо оглядел её. — Ого... обычно я предлагаю первый, а ты ещё долго противишься! — Тогда не пиво, а просто коктейль, — она кивнула на неоновую вывеску какого-то бара прямо позади их — за бугром, забором и через дорогу. Та сверкала голубыми и зелёными тенями, как и положено неону — полыхала и горела. — Ну нет... раз пиво, то давай по пиву! Та хихикнула и они, развернувшись, побежали преодолевать низкий забор. Алексей в два счёта перепрыгнул, а Юлю пришлось ещё и руками поддерживать. Он хотел было отпустить шутку про её нежность и аккуратность, но, смотря в это довольное лицо, решил, что роль её опоры — это нечто необходимое. Поэтому промолчал, улыбаясь. В баре была полутёмная, шумная обстановка. Деревянный, выглаженный, с кучей юношей и девушек, а то и просто пятидесятилетних мужчин с щетиной, прикладывающихся к стопками — он кишел людьми разных возрастов, полов и судеб. Но это всё те же размазанные, бесполезные, ненужные силуэты, просто в очередной раз их окружающие, но совершенно незаметные. Алексей заказал Юле излюбленный Апероль Шприц. Ну, как излюбленный — это скорее была их локальная шутка, берущая своё начало ещё из мая 1998, с момента их знакомства которую они обязательно ещё вспомнят. А к Аперолю она была совершенно равнодушна, ему просто жутко хотелось подшутить, чтобы на её лице в очередной раз вырисовалась широкая улыбка и она вновь промычала это приятное, тягучее, проникающее как лечебная инъекция под кожу "Ле-е-еша, блин!". Себе он взял Текилу-Санрайз. В общем, тоже не особо горел к ней любовью (как и ко всему алкоголю), но Юля буквально вертелась рядом, дёргая его за рукав и повторяя: — Я же пошутила про пиво... давай возьмём что-то цивильное, чего тебе это светлое! Возьми коктейли! Но он не одёргивал её раздражённо или не перечил. Просто провёл ладонью по её талии от лопаток и спокойно кивнул, соглашаясь: — Хорошо-о-о, — его приятный мелодичный голос, как обычно самый спокойный, неторопливый и собранный, она еле расслышала сквозь десятки голосов, криков и смехов из этого бара. Они, вообще-то, хотели как можно быстрее отсюда удалиться. Но решили не очень спешить и, усевшись в самом дальнем и даже тёмном углу друг напротив друга, где единственным источником света была в метре от них подвешенная люстра, стали медленно потягивать из трубочек свои горьковатые напитки и болтать-смеяться-сверкать своими сапфировыми глазами. — А почему ты мне снова взял Апероль, Лёш? — Ну ты же зачем-то выкрала у меня его из-под носа спустя две минуты нашего знакомства, вот я и-... — Лёш! — она перебила его со страдальческим выдохом и они вновь рассмеялись, окутывая друг друга этими тёплыми нотками, — Там всё было не так! — А как же? Я отчётливо помню — стоял с тобой около этого боулинга, возле барной стойки, разговаривал, трясся от страха, боялся лишнего ляпнуть или не так что-то сделать, поставил около тебя Апероль, а ты просто без спроса взяла и начала его пить! Мой Апероль! Блин, я ещё подумал — бедная девочка, даже алкоголь ворует. — Нет-нет! Ты врёшь, этого не было! Врун! — сквозь сдавленный смех повторяла та, а он лишь лепетал в ответ "Да-да-да!". Конечно, всё было в точности так, как рассказал Алексей. Более того — Юля даже бровью не повела на его возмущённый взгляд и всю последующую их совместную жизнь делала (и продолжает делать) вид, что всё так и должно было быть. — Сам ведь понимаешь, — продолжила Юля, — что некультурно было не заказывать мне напиток, вот я и апроприировала, чтобы знал дальше, как-... — Апроприировала? Да ты украла его, Юль! — воскликнул Навальный в ответ, — И вообще, я заказал его раньше, чем подошёл к тебе! — А надо было заказать два и идти меня искать. — А вдруг ты не пьёшь? Откуда мне знать? — Я по-твоему сейчас что делаю? — Юль... — едва ли не подавился Текилой он, смеясь и вытирая стекающие по своим губам капли, — ну я же... про тот временной период. — Я что, действительно создала впечатление непьющего человека? — она прилипла взглядом к столу на пару мгновений, стирая с лица улыбку. А он протянул свою длинную руку к ней и ущипнул за кончик носа. Юля мигом подняла лицо с характерным "ай!". — Вообще, нет... ты создала совершенно другое впечатление. — Да? И какое же? — она наклонила голову набок, хитро улыбаясь и слегка прикусывая нижнюю губу. Смотрела на него пронзительным, лукавым и слишком заигрывающим взглядом. Что хотелось прожигать её таким же. Но он просто посмеялся, пытаясь куда-нибудь скрыться от этих преследующих глаз. Не выходило, потому что отлипнуть от них дольше, чем на мгновение — не выходило. — Ну... знаешь, могу рассказать на улице. Там долгая история. — Давай! Они поднялись из-за столика, почти допив свои напитки. Точнее — почти допил Алексей. Юля уже прошлась по двум бокалам от и до. А он не осилил даже первый, поэтому она подгоняла его к выходу, держа свои ладони на его спине и шепча: — Ну ты и слабак... лох просто... — Кто? — Люблю тебя, говорю, — оживилась та на улице, вдыхая летнюю свежесть и ушло хихикая. Пока их не было, здесь совсем померцало. Ночь накрыла своей тёмной эксплицитной материей всё вокруг, убаюкивая и погружая в приятную тишину. В прочем, стояли они подле бара, поэтому шумящие голоса что внутри, что вблизи снаружи всё ещё доставали до ушей. Поэтому Алексей покрепче сжал её ладонь и они отправились поближе к Набережной. А когда он стал оглядывать её, вроде как убеждаясь, что она рядом и что всё в порядке, заметил в её правой руке розовую бутылку. — Юль, что это?! — Это? Это Просекко! Итальянское вино. — Нет... то есть, когда ты успела его забрать? — Купила вот... — Когда?! — воскликнул он. — А, так при тебе... — Да когда ты это успеваешь, — его недоумение считывалось не только по непонятливым вопросам и мутному голосу, а ещё по хмурому лицу и удивлённым глазам. Это умиляло и заставляло словить очередную волну смеха, пока они шагали к месту, на котором лежали-сидели до бара. — А, да не знаю... но при тебе точно-точно! — Оно хоть вкусное? — Так мы пили его с тобой! Оно игристое, сухое. — Сухое? О, ну надо попробовать. — Мы пили! — А я не помню, — тихо возражал он в ответ. — Да потому что у кого-то Альцгеймер уже-... — Ну хорошо хоть не маразм-... Юля перебила: — И деменция! — Деменция у той, которая не помнит мои рассказы о том, что я о ней подумал в первую встречу! А я ведь уже тысячу раз говорил, — выдохнул он, смотря себе под ноги на рыжеватую плитку. — Ну расскажи снова, пожа-а-алуйста, — Навальная прильнула к его боку, слегка ударяясь локтями и смеясь, заглядывала в глаза. Это и его окончательно расслабило. От шумных компаний и неоновых блесков они отошли к тихой глади — топтали под своими кроссовками зелёную короткую траву. Юля уже хотела остановиться на том месте, где они проводили медовый закат, но Алексей поплёлся дальше, стягивая их с этого холма прямо на край Набережной — на место, с которого можно было свесить вытянутые ноги и, пусть и не достать до воды, но любоваться мелодичной прозрачной рекой и чернильными небесами, на которых рассыпались сахарные песчинки звёзд. Вдруг Юля указала пальцем куда-то налево, воскликнув: — Лёш, там же была лестница всё это время! — Да ла-а-адно тебе, — протягивал он, спускаясь всё ближе к плитке, — и так пройдём! — Ну тут скользко... роса уже. — Да не упадём... Стоило Алексею только сказать это, как Ю. Навальная проскользнула вниз со смехом и криком, едва ли не приземляясь на спину. Но её придержали за локти сзади, не давая потерять равновесие и смеясь ещё громче: — Юль, ты чего, Господи, — он готов был взорваться от того, насколько его переполняло веселье. Но вместо этого — просто держал её и пытался успокаивать, — эй-эй, ты че. Аккуратнее давай, покрепче держись... Алексей спас её от неминуемой боли где-нибудь в районе копчика, а она за это посмотрела на него сверкающе-влюблёнными глазами. Так, что на его тёплых ладонях осталась тёплая импульсивная дрожь, а на предплечьях — обрушившиеся, словно с небес, мурашки. Наконец, дойдя до края, они присели на край плитки, свесив ноги. Юля делала это со своей типичной осторожностью, прижимаясь к супругу поближе. Это его жутко умиляло — эта чрезмерная аккуратность, которая не всегда оканчивалась хорошо — вон, минуту назад чуть затылок не расшибла. Вода приятно шумела. Почти также приятно, как разливающийся по его ушам её смех. Воздух был лёгкий, рассеянный и по-летнему приятный и тёплый. Исчерна-синий небосвод казался совсем неярким, словно даже тусклым и почти голубым — специфика июньских ночей, когда даже самое тёмное время суток не кажется таким тёмным, как зимний вечер. Призрачные очертания той же бледно-серебристой луны прямо над их светлыми головами и мерцающие звёзды создавали особую сакральную атмосферу. Хотя, кажется, тривиальная обстановка — ночью всегда есть луна и звёзды. Но на этот раз они были необычайно красивыми — и лунный ореол (даже пока не серп) в зачищенном от лишних облаков небе, и яркие, почти как белая гирлянда, звёзды. Между ними оказалось вдруг розовое Просекко, которое Юля поставила к коленкам Алексея, обтянутым чёрными спортивками. — А моя умная девочка когда это покупала не подумала над тем, как мы будем это открывать? — изнеженно спросил он, вертя в руках бутылку. К его плечу ласково прильнула светлая, пушистая голова. — Не знаю, сам думай, — она обвила своими тонкими руками его бицепс в объёмной ветровке и Алексей, совсем не удержавшись, кротко поцеловал её в лоб, чем заставил ещё шире улыбнуться. — Значит вино купила ты, а думать должен я, — усмехнулся тот, щурясь от какого-то необъяснимо тёплого умиления, обдувающего его шею своим трепетным, неровным дыханием. — Ну да, не я же... В руках Навального зазвенели ключи от квартиры, которые он достал из кармана. Их узкий кончик впился в край пробки почти полностью. Юля напряглась, отпрянув от его бицепса, а Алексей прокрутил ключами внутри пробки, вытягивая её. Его ладонь неприятно побаливала от твёрдых ключей, а кончики ногтей побелели. Ему потребовалось всего полминуты, чтобы пробка, с торчащими внутри ключами, оказалась в его руках отдельно от бутылки. Юля восторженно обняла его за плечи, прилипая обратно, а он невозмутимо положил пробку с ключами в ней в свой карман и закинул в ответ руку на Юлину талию. — Ва-у-у! Как ты это вообще сделал? — нарушила бывалую тишину она, смеясь ему на ухо. Он смеялся в ответ, смотря на её гладкое лицо и перемещая свои юркие длинные пальцы к её щеке, поглаживая. — А не знаю. Надо же было как-то открыть? — Я впервые вижу, чтобы ты так открывал. — Просто у нас обычно штопор есть... — он ткнул кончиком пальца в её нос, заставив зажмуриться и слегка отпрянуть. А Юля, между тем, подносила бутылку ко рту, делая первый глоток, растворяясь в сладких, разливающихся по её губам каплям. Он сидел рядом, опираясь на ладони, широко улыбался обнажёнными дёснами и смотрел на неё так изумительно и восхищённо, что этот взгляд заставлял оторопевать, смущённо покрываться блеклой алой краской и скромно опускать глаза. Навальный точно смотрел так, будто Юля — падшее божество, спустившееся с самой великолепной картины времён Ренессанса. Так, будто она — фея со сверкающими крылышками, которая видна лишь его васильковым глазам и лишь его хмельным зрачкам. Так, будто она состоит из стольких карат, за количество которых ни один человек мира не сможет предложить сумму денег. Просто потому, что эта драгоценность, сидящая возле него и пьющая вино, болтающая ногами над очертаниями нежной воды и под блесками яркой луны, слишком бесценна. И ни у кого, пусть они даже все скинутся, не хватит меновых валют. Да и он не отдаст ни за что. Его пальцы шустро заправили её светлый локон за ухо, когда прядь выскользнула. А затем покрепче сжали полученную бутылку в руке. Он сделал глоток и, смотря в её ожидающие глаза с замершим дыханием, рассмеялся и согласно кивнул: — И правда очень вкусное, кстати. Совсем забыл его аромат. — Во-о-от, а я тебе говорила. Они таяли под ночными мерцающими небесами, расплескивая сладкое вино на своих языках. Пунцовые капли падали на их одежду, кожу, оставались на губах и ладонях. А когда Юля потянулась к его уху, чтобы оставить поцелуй на виске — ещё и на волосах. А он потянулся к её бархатной шее, притягивая руками к себе за талию. Как сверкающая гроза и ярчайшие молнии по ней ударили самые богоподобные ощущения — когда по всему телу, внутри, растекается вязкое сладкое чувство и не уходит никуда. Согревает, что иногда с ним становится даже слишком тепло. Наполняет, что внутри становится тесно, жарко, хочется высвободить все эти аккумулирующие внутри наиприятнейшие чувства — напасть на его горячую кожу с таким же распирающим желанием и не давать покоя. — Да, кстати, — воскликнул он, передавая ей бутылку, — я же так и не рассказал! — Точно-точно, — хитро сощурилась та, делая очередной глоток, — давай говори, что ты обо мне подумал! — Блин, я в автобусе тогда сидел и ещё помню, что было ужасно пыльное окно, сквозь которое ничего не было видно, — мечтательно начал, облизнув липкие губы и устремляя свой взгляд сквозь небесные сумрачные купола, — а там ты идёшь. И тебя тоже видно очень размазано. И, знаешь, — запнулся Алексей, хихикнув, — я вообще, не буду врать, сначала посмотрел на тебя снизу-вверх. Я как-то вот на твоих ногах остановился и дальше даже необязательно уже было смотреть. — Лё-ё-ёш! — возмущённо-шутливо воскликнула Юля, а он лишь закинул ей руку на плечо, продолжая сдавленно смеяться. — Ну вот, и я как-то смотрю повыше, думаю, блин, охереть, какая же красотка идёт. Ещё и блондинка, ещё и длинноногая. Но, знаешь, у меня тогда может какой-то типаж был определённый, и ты под него подходила. Сейчас, конечно, мой типаж начинается и заканчивается только на тебе, но тогда... Он снова взглянул в её счастливое лицо и пленительную улыбку. Эти как обычно красные щёки и уши от жуткого смущения лишь стимулировали его продолжить рассказ в таких же красках. — ...тогда наверное был какой-то. Но это не так важно, потому что я сначала подумал, что мои мысли будут о том, какая ты клёвая и как прикольно было бы с тобой переспать, пообщаться, выпить, может немножко повстречаться, но несерьёзно, потому что весь в делах же был. Я ещё как-то на мгновение подумал что вот, щас подойдёт, я её закадрю и всё, эта девчонка моя. Вот такой вот я ужасный... — Но ты и заговорить со мной нормально не мог, я всё ещё помню твои заикания, — перебила она его, пока он принимал в руки бутылку вина и делал свой глоток, кивая. — Ну да, в этом и штука: чем ближе ты подходила, тем у меня сердце быстрее колотилось. Ты вот уже в двух шагах и я просто понимаю, что вся моя уверенность куда-то тупо улетучилась и я аж задрожал. Ты рядом оказалась и я просто хотел сквозь землю провалиться. Внутри ещё так всё переполняло, визжать хотелось, я тогда первый, последний и единственный раз в жизни почувствовал влюблённость и даже любовь с первого взгляда. Я же раньше был таким циником, прямо нигилистом — ещё думал, что пока не будет никакого дикого карьерного роста, никакая семья мне не нужна будет, потому что это отвлекает и это совершенно бесполезно. Блин, вот же идиотом был малолетним, — он ещё громче рассмеялся, поправляя свои волосы и прижимая Юлю поближе к себе, — ну вот, поэтому у меня не было никакой в этом нужды и я в основном с девчонками общался так, чтобы скрасить скуку. И думал, что раз ты вся такая красивая блондиночка идёшь, то я и с тобой просто пообщаюсь. А потом просто смотрел на тебя всё дольше и дольше, украдкой и постоянно переводя взгляд, потому что боялся, что ты его словишь и нам придётся пересечься глазами, и тогда я точно уже умру и растворюсь... — Алексей перебивал сам себя очередными волнами смеха, а Юля и не прекращала улыбаться и хихикать, параллельно попивая Просекко, — ...и вот я прям был в шоке от таких чувств. Но ещё больше был в шоке от того, что вот смотрел и понимал с каждой секундой, что никакого тут просто общения не будет и я лучше умру, чем не сделаю тебе предложение... и я прям серьёзно был настроен и это меня так удивляло. Вроде в голове были вопросы самому себе типа "чува-ак, да вы даже незнакомы!", но в то же время их перебивало вот это вот "да какая разница, ты ж её видишь, такую вообще терять нельзя!". Юлю это не то, что вгоняло в краску — оно наполняло её с ног до головы ощущениями тепла и любви, которые излюбленно путешествовали по каждой клеточке и вене её тела. — И просто у меня в голове за мгновение разрушились все старые шаблоны а-ля "вот щас я её закадрю, она вся моя, и будет около меня такая красотка тереться" и появились новые мысли из разряда "интересно, насколько красивыми будут наши дети" и "а как приносить ей завтрак в постель, чтобы не разбудить раньше времени". И я ведь никогда раньше об этом не думал. Опять же, я даже семью не хотел... но вот посмотрел на тебя, киса, и не то, что захотелось, я это сделал своей обязанностью и целю, — самодовольно и несколько романтично вздохнул он, вновь путешествуя глазами то по ней, то по бликам воды впереди них. Её голова опустилась на его плечо и они вновь в унисон выдохнули. А затем и тонкие руки окутали его торс. — В самом деле, всё ещё не понимаю, что такое любовь с первого взгляда. Не обижайся, Лёш, но я поняла, что могу влюбиться в тебя только когда мы следующей ночью убегали от охранника какой-то частной резиденции. — Тише-тише! — ещё пуще рассмеявшись, прислонил Алексей палец к губам и попытался сдержать очередные волны смеха от того, насколько это было нелепо, смешно, легко и юно, — А вообще, я тоже раньше не понимал, как это испытывают и мне казалось, что все врут и утрируют, когда говорят, что увидели кого-то и прям втюрились посмертно. Потому что мне всегда казалось, что мне нужна устойчивая эмоциональная связь с человеком для хотя бы планирования отношений и именно так и работает любовь... Юля молча слушала Навального, иногда восхищённо заглядывая в его глаза, но стараясь просто почаще зарываться носом в его шею, потому что так было уютнее и приятнее всего. — ...но как оказалось, Юляш, — тот вздохнул, — любовь — это многогранная и пластичная штука. И по-всякому бывает. А я зачем-то загонял её в надуманные рамки. Но на своём же опыте осознал, что можно не только влюбиться, даже не зная имени, но и планировать имена для детей, ещё ни разу не заговорив. — Кстати, имена оправдались? — Не-а, ты ведь другие захотела, с этим была ошибочка, — он поцеловал её в белесую макушку, — хотя мне тоже очень нравится! — Но вообще, ты очень прав. Любовь априори безгранична, и твой случай не уникален, хотя мне кажется, что редок. Особенно тот факт, что это было в Турции и все эти истории про курортный роман... ты не боялся? — О-ой, я помню, что только в панике пытался посмотреть на твою правую руку, чтобы понять, есть ли кольцо или его нет. А на остальное было всё равно. — А вдруг я была бы в отношениях, но не замужем? — Ну ниче, подвинули бы, — усмехнулся он, отпивая из бутылки, — а вообще, про сам курортный я беспокоился только насчёт того, что мы здесь можем быть на совершенно разные сроки и какие-то ещё такие трудности. Но я сразу был уверен, что это далеко не курортный роман. — А что? — тихо и воодушевлённо прошептала она на одном дыхании. — Самая настоящая любовь в её самом глубинном проявлении. Может, романтизированно слишком звучит, и ты такие фразы не любишь, — пожал плечами он на её короткий смешок, — говоришь, что жутко пафосные... — Ага. — ...но именно так я это ощущал. И продолжаю ощущать. И ни на секунду в этом не сомневаюсь. Это, вроде как, восьмое чудо света — редко кому выпадает такой шанс любить и быть любимым. Но мне вот выпал. И это самое лучшее, что со мной вообще происходило. Ю. Навальная замерла, подняла на него в очередной раз свои блестящие большие глаза. Редко моргала, высматривая все грубые, но родные чёрточки его лица. А он высматривал лунные блики в её байкальских огранённых радужках и тоже задержал дыхание. — И со мной, — выпалила она, вжимаясь своими губами в его и перемещая слегка прохладные ладони по его затылку, выбритым вискам и шее. Алексей ответил на этот нежный, искренний, глубокий и влажный поцелуй. И пока их губы танцевали романс, кружась облитыми вином языками, цепляясь друг за друга, как обречённые тонущие за обломки кораблей в бушующем океане, взаимно воспламенялись под этими приятными натисками, поджигали внутри не то, что огоньки — целые фейерверки, сливались воедино, чувственно покусывая и ласково поглаживая, небо вновь становилось пастельным, хрупким и светлым. Рассвет на востоке где-то только начинал загораться, когда в их прижатых друг к другу пальцах, языках и на коже разрастался пожар.