День четвертый. Раны с солью не заживают

Чернобыльская зона отчуждения Вчера, 18:47

      Сидеть в засаде не самое легкое занятие, и уж тем более не из числа любимых. Особенно здесь, среди разрухи, сырости и убийственной безысходности. Встреча была назначена ровно на семь, а значит осталось ждать совсем недолго. Всего каких-то плюс-минус полчаса и дело будет сделано: сегодня совершенно точно умрет кто-то один. Откинув тряпичный край обычной спортивной сумки, окинул взглядом содержимое. Он хорошо постарался, основательно подготовился к совершению задуманного — долго и упорно прорабатывал план, оттачивая все детали, перерыл весь черный рынок в поисках того самого оружия и нашел его. Конечно пришлось выложить за него все имеющиеся в наличии деньги, но он верил, что все это того стоило. И теперь перед ним своими плавными, идеально выточенными обводами красовалась разобранная на три крупных узла винтовка. Деревянный приклад отшлифован до безупречной гладкости и поблескивал защитным слоем нанесенного лакировочного покрытия; на ствольной коробке надстроен оптический прицел с четырехкратным увеличением, что позволяло прекрасно видеть цель даже на расстоянии четырехсот метров; ствол с интегрированным глушителем хоть выглядел обычной металлической трубкой, но был самой главной деталью. И не потому что без него в принципе невозможно работать, а потому что выполнял свою функцию на ура, гася звук выстрела практически до нуля. Он не хотел быть обнаруженным раньше, чем того требовал план. Иначе все посыплется, все будет зря…       Поставив сошки на пыльный подоконник, опустился на одно колено и прильнул к прицелу, наблюдая за протянувшейся впереди улицей. Никого, ничего, только ветер гонял мусор по асфальту. В поле зрения попадал и универмаг. Это место он выбирал тщательно, обдуманно, учитывая все, что могло повлиять на конечный результат: дистанция, этажность, пути отхода. Подошел со всей ответственностью к заданию, которое придумал себе сам. И он с удовольствием будет следить за разворачивающимся внутри магазина действом, через оптику хорошо видя лица своих жертв. О, он знал о них все: чем жили, чем дышали, какого цвета носили белье. Потратил кучу времени на сбор и обработку информации, составляя для себя целостную картину мирка каждого из них. И вот он здесь. В шаге от своей цели. В предвкушении свершения задуманного слишком давно. Это заводило, заставляло сердце биться быстрее, разгоняя кровь по венам.       Но, справедливости ради надо отметить, что действовал он сам по себе, и Зона здесь абсолютно не причем. У него свои мотивы и представления о том, как все должно пройти. В его голове есть четкий план и он будет ему следовать. Он точно знает, кто должен открыть этот бал смерти сегодня, и его намерение вряд ли изменится. Да, у нее тоже есть своя выгода от этого расклада, и сошлись они именно на этом: обоим необходимо пребывание всей этой странной шайки-лейки здесь. И пусть она привела их сюда, он их отсюда не выпустит… Отдаленный шорох голосов долетел до него с порывом ветра, заставляя перевести взгляд на дорогу. Они шли колонной: как он и предполагал, военные в авангарде и арьергарде процессии обеспечивали безопасностью тех, кто был далек от искусства войны… Он осознал, что все складывается не совсем так, как хотел, ровно в тот момент, когда увидел ее — задумчивую, серьезную, ту, о которой ничего не знал, но как будто где-то уже видел. Кто она? Зачем здесь? Для чего? Ее присутствие рушит всю концепцию и придется все экстренно менять. Сука! До хруста сжав челюсти, вздрогнул от прошившей голову острой боли. Молниеносная вспышка подернула алым глаза, из носа побежала струйка крови. Как же это все не вовремя…       Выудив из нагрудного кармана темно-синий платок, утер нос. Небольшой пузырек с таблетками нашелся в кармане рядом, и человек, глядя на эту белую пластиковую тару без опознавательных знаков, поморщился от осознания того, что вся жизнь его связана с ними — с этими маленькими белыми шариками, что на короткий промежуток времени избавляют от постоянных мучений. Две таблетки, пара минут и обязательно станет легче, всегда становится: наркотик хорошо делал свое дело, помогая справляться со всем этим. И плевать, что побочный эффект от приема лекарств — обострение некоторых чувств. Оно даже на руку сейчас, все же уходить придется быстро, ведь если замешкается, то опытные вояки быстро вычислят траекторию стрельбы и тогда ему несдобровать. В планы на этот день входила только одна смерть, и точно не его.       Он слишком сильно погрузился в свои мысли, что проморгал все самое интересное. Очнулся только когда гулкий выстрел внутри универмага сотряс округу, пугая ворон. Разговор явно не заладился, кому-то пришлось не по духу предложение Хозяйки. Что ж, такое бывает, его планы все равно не изме…       — Убей ее! — разъяренный голос громыхнул в тишине, и затылок даже под действием лекарства снова начал ныть. — Убей их всех! Плевать в каком порядке, хоть всех сразу, но убей! Я найду других! — она источала такую злобу, что воздух вокруг стал похож на яд: горький, тягучий как деготь, он обволакивал темной пеленой, царапая своими шипами горло.       — Он не позволит тебе, — ответил, поражаясь глухости своего голоса, и обернулся, встречаясь глазами с полыхающим ненавистью взглядом. — Всех, кого ты загнала сюда, он прибрал к своим рукам. И новых тоже заберет.       — Это противостояние не будет длиться вечно, — холодно бросила Зона, — он слабеет, я чувствую это. Делай свое дело, Странник. И начни с нее, — она исчезла, будто и не было ее вовсе, забирая с собой и отравленный кислород.       Что ж, как бы того не хотел, а отойти от намеченного плана все же придется. И честь открыть этот парад смертей предоставляется ей — безымянной женщине, о коей он не знал ровным счетом ничего, кроме того, что она не угодила самой Зоне. Красивый план в его голове треснул, но, если так подумать, то ведь существенно ничего не изменилось, правда? Он сотворит задуманное, только в другом порядке. И тот, кто в его списке был первым, им, по сути и останется, добавится только строчка выше, с цифрой ноль. Эдакий нулевой пациент в эпидемии его убийств…       Машинально, он даже и не вспомнит об этом моменте, он берет другой патрон — чистый, гладкий, с идеальными формами, приятно скользящий в ладони. Кончиком ножа нацарапает имя на корпусе, которое набатом звучит в голове. Закончив, вставляет в магазин и заряжает винтовку, зная, что права на ошибку нет. Цель на прямой наводке, не движется, а значит это будет легко. Подняв ствол чуть выше, он наконец нажимает на спуск, отправляя свой первый заряд в направлении своей первой жертвы. И впору бы собирать весь «инструмент» и валить нахрен на другую позицию, но он все еще смотрит в прицел, завороженно наблюдая за тем, какой ужас одолевает всех тех, кто по воле случая оказался рядом.       Его ход сделан. Теперь он будет ждать ответа.

Сегодня, 01:15

      Пятно крови расползается по серому асфальту, проваливаясь в каждую трещинку, в каждую ямочку. Алая, теплая, она яркая настолько, что выбивается из всего этого унылого пейзажа и режет глаза. Ее слишком много, она топит в себе все, что подворачивается, словно цунами и конца этому нет. Все попытки оказать помощь, спасти оборачиваются провалом, раскалывающими душу на части. Крик, полный боли и отчаяния, сотрясает истерзанные ветрами стены разрушающегося города, эхом разносясь по округе…       Руки дрожали. Когда она смывала чужую кровь с ладоней, растирая ледяные пальцы, давясь слезами и собственным бессилием. Когда срывала с себя испачканную футболку и пыталась разорвать на куски от одолевающей злости. Когда держала пистолет, направляя в сторону того, кто всего лишь пытался успокоить, привести в чувства. Когда убегала прочь, только бы спрятаться и не говорить ни с кем. И даже сейчас, когда прошло уже около пяти часов, она не могла успокоиться. Паша ушел тихо, не произнося больше ни слова. Понял он что-то или нет из ее скупого рассказа и многозначительного молчания после, ей было все равно. Боль, терзающая нутро, не утихала, казалось становилась только сильнее…       — Я должна извиниться, — глухо произнесла Кира, слыша знакомую поступь. Пожалуй, он — единственный человек, кого она всегда узнает по шагам. И не было этому объяснения, просто знание подобно тому факту, что солнце всегда всходит на востоке. — За свое поведение. Мне не стоило наставлять на тебя пистолет…       — Брось, это шок, — отмахнулся мужчина, опускаясь на землю рядом с ней. — И потом, знаешь, сколько раз в меня целились? — невесело усмехнулся, вспоминая лихие годы службы. — Да и ты бы не выстрелила. Не в меня, — лукавая улыбка тронула его губы.       — С чего вдруг такая уверенность? — округлила глаза Самойлова, но он не ответил, лишь заговорщически смотрел на чернеющие деревья впереди. — Помнишь, что сказала Настя? Я хладнокровно убила здесь человека пять лет назад, так что…       — Хладнокровно, — глухо повторил офицер. — Не похожа ты на хладнокровную убийцу. Да и убийства, знаешь ли, разные бывают: умышленное, по неосторожности, в состоянии аффекта…       — Серьезно? Лекцию по уголовному праву будешь мне читать?       — Нет, лишь хочу сказать, что я в своей жизни убийц перевидал — тебе и не снилось даже, и ты, уж поверь, не одна из них. Да и не могу я тебя осуждать, сам не святой и убивал не раз. Плохих людей в основном, но убивал. Так что крови на моих руках побольше будет. Но и верить рыжей на слово я бы не стал, все рыжие — ведьмы, — он тихо рассмеялся, прижимая девчонку к своему боку. Так просто, по-домашнему, будто не было ничего несколько часов назад. Ему не нужно было что-то говорить или как-то намекать, она и без того знала: что бы ни случилось здесь, какой бы задницей не обернулась ситуация — он будет на ее стороне. Почему? Ответа на этот вопрос у нее тоже не было. Лишь призрачная догадка, что таяла дымкой всякий раз, когда она начинала обдумывать ее всерьез. Все-таки во всем этом действительно что-то не так…       — Знаешь, — произнесла Кира после некоторого молчания, — я настолько сильно ненавидела всю эту систему, так яростно желала, чтобы она развалилась к чертям и весь этот ад прекратился… дожелалась блин: системы нет, но я по-прежнему в чертовой Преисподней.       — Есть здесь система. Название только другое, а принцип действия тот же, — скривил губы мужчина. — Та же машина, которая перемелет тебя в фарш со всеми твоими принципами, убеждениями, моралью и выкинет на обочину, если пойдешь против или станешь неугодной…       Он не знал.       Когда украдкой встречал ее у здания общежития с цветами и полуулыбкой — не знал, что под одеждой багровеют синяки и трудно даже просто дышать из-за треснувших ребер…       Когда изредка провожал до университета на пары, легко, словно невзначай, дотрагиваясь до запястья — не знал, что на левой стороне живота пульсируют болью ожоги от электричества…       Когда однажды звонил ей справиться о здоровье — не знал, что она едва ли слышит его из-за повреждения барабанных перепонок…       Конечно он не знал о том, что они с ней делали всякий раз, когда она оказывалась в застенках Конторы. Ведь если бы знал, не допустил бы. Хотелось бы верить в это. Хотелось бы верить…       Она с ужасом ждала этой минуты: когда на подступах к дому ее уже будет ждать черная «Волга». Организм отзывался ноющими импульсами, стоило только подумать о том, что сегодня третья среда месяца. Да, это происходило по средам. Изначально это были беседы, долгие и упорные беседы каждую неделю. Ее забирали в районе обеда и доставляли домой только к глубокой ночи — уставшую, измученную одними и теми же тезисами, желающую просто упасть на кровать и не вставать с нее все следующие сутки. Но потом… потом все изменилось, встречи сократились до ежемесячных, но длились гораздо дольше. В какой момент это произошло и почему — она не знала. Могла лишь догадываться, собственно это все, что ей оставалось, ибо правду ей никто никогда не скажет. Просто в один день вместо просторного кабинета оказалась в обшитой сталью клетушке наедине с человеком, чей взгляд буквально горел ненавистью…       Она заметила машину сразу. И скучающее сопровождение, что стояло и курило возле капота, тоже. Всегда было интересно: зачем они ездят по двое, ведь ее комплекция не позволяет дать отпор даже одному из них? Но этот язвительный вопрос она, пожалуй, оставит при себе — и без того ее ждет «увлекательная» ночь, а может даже и не одна.       — Добрый день, — мрачно поздоровалась она с офицерами. — Едем? — убегать не было смысла. Даже если не догонят сейчас, поймают позже, это всего лишь вопрос времени. Да и побег будет ярким признанием вменяемой вины, что пушечным выстрелом прогремит на весь Союз и точно убьет одного из дорогих ей людей — бабушку, которая искренне верит, что внучка не только комсомолка-красавица, но еще и отличница в одном из самых сильных университетов страны. Верила и надеялась, что ее кровиночку ждало светлое будущее, к которому она так уверенно шла с восьмого класса.       — Прошу, — задняя дверь распахнулась, впуская в просторный салон. — Не забудьте пристегнуться.       Мнимая забота о безопасности бесила. Неимоверно. Настолько, что хотелось с корнем вырвать этот чертов ремень и швырнуть в наглое лицо с самодовольной лыбой. Но она сдерживалась. Выкручивала пальцы до хруста, но сдерживалась, аккуратно кивая в ответ, мол, конечно-конечно, безопасность превыше всего. Конечно они не лихачили на дороге, но преимуществом номеров и мигалки на крыше все же не редко пользовались, пролетая по выделенным полосам движения в объезд образовавшихся пробок. И обычно поездка занимала не больше двадцати минут, однако сегодня они петляли по улочкам столицы значительно дольше. За окном мелькали постройки еще дореволюционных времен, сейчас полностью отреставрированных с сохранением архитектуры, и Кира про себя отметила, что в этом уголке Москвы она никогда не была, и надо бы вернуться сюда немного позже да в спокойной обстановке полюбоваться красотами…       Неприметный туннель объял своей темнотой машину, и только фары разрезали плотную пелену черной завесы. Они ехали долго, казалось, целую вечность, прежде, чем тусклый электрический свет показался где-то впереди, ознаменовывая конец этого утомительного пути. Почему они не заехали в Управление через главные ворота (ведь в том, что это подвалы Лубянки, она нисколько не сомневалась), а воспользовались этим скрытым проходом? Ответ, логичный ответ, был только один: капитан здесь и не должен знать.       А может она просто это выдумала? Все эти ухаживания, цветы, конфеты — может это ширма и он таким образом пытается вытащить из нее то же, что и все остальные? А ей хотелось верить в искренность его намерений и чистоту помыслов, просто потому что нужно было во что-то верить. Даже в таком беспросветном мраке, в который превратилась ее жизнь, нужно во что-то верить. Иначе будет все совсем печально и помрет она, как чудовище из детского мультика — от тоски зеленой…       — Приехали, — констатировал водитель, нажимая на кнопку де-блокиратора дверей. Однако ни он сам, ни его товарищ выходить не спешили. — Вас ждут, товарищ Самойлова.       Кира последила за взглядом офицера, встречаясь с холодом голубых глаз своего бессменного мучителя. Тот стоял у лестницы, с непроницаемой маской спокойствия наблюдая за машиной. Его резкие черты лица, этот высокий лоб, острый нос с раздутыми крыльями, тонкая почти бесцветная линия губ — не внушали доверия с самого начала. С первых минут их знакомства она уловила тонкий шлейф исходящей от него опасности. И если бы она верила в магию, то определенно бы сказала, что аура у этого человека темная, даже черная. Такая же, как его короткие волосы, по обыкновению зачесанные назад, и, вероятнее всего, сердце, ибо только человек с черным сердцем мог творить такое, не испытывая какого-либо сочувствия. И фамилия его довольно хорошо подходила к роду его деятельности — Рыков. Он будто дикий зверь с остервенением вгрызался в каждого нового подозреваемого, не отпуская до тех пор, пока не добьется своего. Он был мастером: последовательно, шаг за шагом доводил до ручки, пересекал болевой порог, отправляя в бездну боли и бесконечных мучений. Он сводил с ума своими методами и своим абсолютным безразличием к слезам и мольбам…       Оставаться в салоне больше было нельзя. Терпением пыточных дел мастер конечно отличался от многих своих коллег, однако сейчас внутренний голос подсказывал, что этим лучше не пользоваться. Ее без труда выволокут наружу, сделав больно еще до официальной встречи. Этого не хотелось, а посему, не говоря ни слова, она задрала нос кверху и гордо вышла из «Волги», легонько хлопнув дверью. Стук каблуков о закатанную в бетон площадку эхом разлетелись по пустому пространству, затихая где-то вдали. С каждым шагом тревога нарастала, отзываясь неприятной внутренней дрожью. И она хотела бы успокоиться, в конце концов хуже, чем есть уже не будет, но не могла. Панические мысли атаковали сознание, перед глазами все поплыло, закувыркалось. Остановившись на мгновение, Кира прикрыла глаза, восстанавливая дыхание. Это всего лишь ее страх перед очередной пыткой, это нормально, это просто надо пережить. Да и бабуля всегда учила искать везде плюс: даже если сегодня ее последний день — это дерьмо наконец-то закончится…       — Кира Владимировна, — майор чуть склонил голову в приветствии и мягко улыбнулся. Обходительность сегодня зашкаливала, что немало удивляло. — Как добрались? — сколько помнила, его голос всегда сквозил льдом, был раздражающе тихим и непрошибаемо бесстрастным. Сейчас же в нем присутствовали нотки заинтересованности и некоторой обеспокоенности, не исключено, что напускной. Он пропустил ее вперед себя в лифт, нажимая на кнопку минус третьего этажа.       — Спасибо, хорошо, но дольше обычного. Решили напоследок порадовать видами столицы? — ерничать не входило в планы на день, но сегодня все идет не так, так почему бы и не отступить от привычного?       — Напоследок? — Рыков явно удивился такой постановке вопроса. — Кира Владимировна, у меня нет приказа отправить вас на тот свет, — усмехнулся он. — По крайней мере, не в ваш день рождения.       О, ну конечно. Конечно они знали о ней все. И день рождения, и увлечения, и отношение к власти, и какого цвета белье предпочитает, и точную дату смерти. Ведь они же ее в могилу и загонят. Не сейчас, не сегодня, даже не завтра, но когда-нибудь в будущем. Они своего шанса не упустят, вот уж точно. Не знали только, что она гражданка Советского союза, работающая на благо родного Отечества, дабы сделать его еще лучше, чище и безопаснее, а не вот это вот все, что они там себе понапридумывали и старательно теперь пытаются выбить из нее несуществующее признание… Уже знакомый коридор встретил холодом и сыростью, что отозвались зябкостью в теле. Она шла вперед, останавливаясь у той самой двери — обшитой сталью, с клепками через каждые десять сантиметров и небольшим окошком в середине, сейчас закрытым. И почему-то только сейчас ее отпустило: ушло это бесконечное чувство тревожности, растаяло нервное напряжение, комом висевшее в животе, будто его и не было, принося с собой лишь легкость и странного рода эйфорию.       Допросная выглядела так же, как и всегда: яркий электрический свет, две камеры видеонаблюдения в углу, моргающие красными огонечками, жестяной стол, два стула друг напротив друга и три черных монитора на одной из стен. Изменился только запах — вместо смеси чистящих средств комнатушка наполнена приятным ароматом свежей выпечки: ваниль с примесью корицы, нотки цитрусовых и сладость патоки. Причиной тому стоящие на большом блюде маленькие пирожные. Рядом, на точно таком же блюде стояло около двух десятков стопок, наполненных голубоватой жидкостью, по своему виду напоминающей джин.       — Оригинально, — хмыкнула девушка, присаживаясь, но пробовать не торопилась, справедливо опасаясь того, что тут что-то не так. В Конторе просто так ничего не делается, а значит и логическое объяснение всему этому тоже есть. — Вы привели меня сюда, чтобы угостить сладким и напоить? Теперь такой подход? Как у альфа-самцов столичных клубов? — она вдруг звонко рассмеялась. — Я вас разочарую, товарищ майор, но на меня все эти новомодные подкаты не действуют. Да и вы не в моем вкусе, если быть честной. Так что давайте по стандартной программе, что там у нас дальше по списку? Иголки под ногти? — Кира вытянула перед собой руки, растопыривая пальцы, мол готова принять всю уготованную боль, лишь бы закончить побыстрее.       — Мне прекрасно известно, о ком вы тайно вздыхаете, Кира Владимировна, — в его голубых глазах мелькнул дьявольский огонек. Он встал напротив, накрывая ее ладони своими, с силой прижимая к жестяной поверхности, чтобы она не смогла их убрать. И разумеется он знал, что делает ей тем самым довольно больно. — Но будь он сейчас здесь, вы бы не смогли рационально мыслить. А мне нужна от вас холодная голова, Кира Владимировна. Итак, условия нашей сегодняшней игры просты — я задаю вопрос, вы отвечаете. Если не отвечаете или отвечаете неправильно — ешьте, пейте, тут на ваше усмотрение.       — Дайте угадаю, в кексах цианид, а в рюмках — мышьяк? — она вскинула одну бровь. — Ах, да, убивать меня сегодня вы не планировали. Что так? Свободного места на территории не осталось, прикопать негде? — язвительно спросила, тут же зашипев от еще большей боли: безопасник чуть подался вперед, перенося свой вес на руки, буквально впечатывая костяшки и без того немеющих пальцев в стол. Однако сам он по-прежнему оставался невозмутимым.       — Вопрос такой же, как и всегда: на кого вы работаете?       — Я не буду это пить. И есть тоже, — сухо произнесла Самойлова, кивая на блюда. — И ответ вы знаете не хуже меня — на государство, Союз Советских Социалистических Республик.       — Что ж, ваше право, — пожал плечами мужчина, наконец освобождая ее руки. — Раз яства вам не по вкусу, предлагаю посмотреть кино. Драма в трех сериях, — он выудил из внутреннего кармана пиджака небольшой пульт.       Первый монитор за его спиной загорелся, выдавая картинку совершенно обычного кафе, коих в Москве пруд пруди, где у бара в самом углу сидел знакомый силуэт. Чуть сгорбленный, читал какую-то книгу, делая пометки прямо в тексте — как всегда любил, ибо так информативнее получалось и проще было сориентироваться при повторном прочтении. Черта, которая навсегда врезалась в память и позволила без труда понять, что этот человек — Паша. Он поднял голову, наблюдая за девушкой по другую сторону стойки, что готовила заказанный им напиток. Отточенные движения завораживали, притягивали взгляд, но даже следя за ними он не заметил, как в один момент в чашку вылилось содержимое флакончика размером со спичечный коробок. Был ли в нем яд или простая глюкоза — она не знала. Уповать на то, что Контора не причинит вреда человеку, который не имеет абсолютно никакого отношения к ее исследовательской деятельности, не приходилось — слишком хорошо она знала, на что они способны. Вот только душу все равно терзали сомнения, тенью мелькая на лице.       — Не ёкнуло сердечко? — насмешливо спросил майор. — Понимаю, понимаю, бывший не впечатляет. Зачем беспокоиться о том, кого вычеркнула из жизни? — риторический вопрос поднял в ней волну злости, но Кира и виду не подала, так и продолжила сидеть, меланхолично смотря куда-то сквозь черно-белую картинку с камеры. — Дабы не скучали, Кира Владимировна, следующая серия повеселее будет.       Второй экран показал кафетерий с резным орнаментом на плитке, который она видела только раз и только в одном месте, да и то по чистой случайности — здесь же, в здании Центрального Аппарата КГБ СССР. За одним из столиков в окружении коллег сидел капитан, с улыбкой слушая чей-то рассказ. К ним подплыла миловидная полная женщина с огромным подносом в руках, раздавая каждому по тарелке с десертом, присыпанного сверху для красоты смесью сахара и корицы. И пусть внутри все похолодело при виде того, как ничего не подозревающий офицер берет вилку и отламывает кусочек от своего пирожного, но она, собрав всю свою волю в кулак, осталась недвижима все с той же непроницаемой маской безразличия на лице.       — Неужели не надумали, Кира Владимировна? — Самойлова качнула головой. — Есть прелесть в вашем сопротивлении. Это даже заводит, — осклабился Рыков. Он зашел ей за спину и наклонился к самому уху: — Я все равно тебя сломаю, — прошептал, щелкая по третей клавише, — это лишь вопрос времени.       Черный фон последнего экрана сменился крохотной кухонькой с обоями в мелкий цветочек, какие были популярны лет двадцать назад, устаревшим гарнитуром прошлого века, но все еще сохраняющим всей внешний вид, и красной пластиковой люстрой в белый горох, болтающейся на проводе-пружинке под потолком. Эту обстановку она узнает из тысячи похожих всегда, будь она спросонья или при смерти. Кухня в квартире ее любимой и единственной бабушки, где она выросла, где всегда пахло сдобой и капустой, и где сейчас сухонькая старушка суетилась, предлагая чай кому-то невидимому. Она что-то рассказывала без остановки, улыбаясь, двигала чашки и в своей излюбленной манере раскладывала печенье по краям большой тарелки, в центр ставя пиалу с медом. На плите по-старинке грелся чайник, но только потому, что она не признавала электрические от слова совсем, считая их вредными. Стоило только отвернуться, как рука того самого оператора, что оставался за кадром, сняла с фарфорового заварника крышку и высыпала внутрь какой-то белый порошок, быстро возвращая крышку на свое законное место…       Майор молчал. Стоял в шаге от своей жертвы, наблюдал за реакцией. За тем, как на девичьем лице со скоростью света меняются эмоции, приходя к единственно верной сейчас — ужасу. Она резко выдохнула, взяла одну их стоящих стопок и осушила ее в один глоток, швырнув на стол. Прокатившись, рюмка сорвалась с края, разбиваясь о бетонный пол. Ненависть в ее взгляде, обращенном на него, как бальзам для черной души: он таки добился своего.       — Довольны?!       — Не совсем. На вопрос вы, Кира Владимировна, так и не ответили, — он называл ее исключительно по имени и отчеству, дабы выказать уважение к ее несгибаемой воле и железному характеру. Он презирал тех, кто ломался после первого допроса — слабые люди, готовые сказать все, что угодно, лишь бы перестали спрашивать. То ли дело эта девочка: согласна вытерпеть какую угодно пытку, но от своего не отступит. И тем интереснее становилось ее допрашивать, тем любопытнее было узнать ее предел, а он, судя по всему, на горизонте даже не маячил. — На кого вы работаете? — она не ответила, просто молча проглотила следующую рюмку. Затем еще одну, и еще.       — Сколько бы вы не задавали вопросов, товарищ майор, ответы будут такими же, какие были и в прошлом месяце. И в позапрошлом, и полгода назад, — устало произнесла Самойлова, выпивая четвертую из семнадцати стопок. — Вы и ваше руководство вдолбили себе в голову, что я шпионка, и никак не хотите признать, что ошиблись. Ну конечно, пресвятое КГБ никогда не ошибается, — засмеялась, отправляя содержимое пятой рюмки в рот. Вопреки ожиданиям, это была какая-то травяная настойка, чем-то отдаленно напоминающая сироп от кашля: немного приторная, вязкая и с отвратительно горьким послевкусием, оседающим на языке странными песчинками. — Дело против меня сфабриковано, вы оперируете лишь догадками и домыслами, не желая погружаться в детали, — шестая рюмка опустела, перевернутой вставая обратно на блюдо. Кончики пальцев покалывало, по рукам разливалось онемение, волнами сменяясь монотонным зудом. Ужас, не имеющий под собой еще четкой формы, скребся в глубине души, мешая, разгоняя внутреннюю панику. Но она держалась. — В действительности у вас на меня ничего нет, и вы пытаете меня, наплевав на запрет Международной конвенции по правам человека применять пытки, с маниакальным рвением выбивая то, что так хотите услышать, — седьмая лопнула в сжатом от обуявшей злости кулаке, осколки впились в кожу, и резкая боль разлилась по ладони, заставив вскрикнуть. Кровь капала на стол с глухим стуком, правда они оба не обращали на это внимание. — Но не услышите. Я не шпионка, не диверсантка, не террористка. Я гражданка Советского Союза! — сорвавшись на крик, она метнула восьмую рюмку в стену, и та разбилась над ухом майора, по счастливой случайности его самого не задев.       Электрический свет раздражал. Казалось он с каждой секундой становился только ярче, отзываясь жжением в глазах. И очень хотелось потушить его, желательно совсем, оставаясь в кромешной темноте сырого подвала. Самойлова прикрыла веки. Сердце то гулко стучало в груди, то будто замирало, принося с собой неприятное липкое чувство страха. Какой-то частью мозга она понимала, что все эти состояния обусловлены выпитым — теперь она не сомневалась, что в рюмках был яд. Не так важно какой, блистательные умы Исследовательского корпуса КГБ СССР давно уже изобрели антидоты если не ко всем известным ядам, то к большей его части. Так что умереть здесь они ей все равно не дадут, как бы она не старалась.       — На кого… — спокойным тоном снова начал Рыков, но не успел закончить избитый столькими допросами вопрос.       Кира нагло оборвала его на полуслове, вскочив со стула и по-пионерски подняв правую руку, согнутую в локте:       — «Союз нерушимый республик свободных       Сплотила навеки Великая Русь.       Да здравствует созданный волей народов       Единый, могучий Советский Союз!» — буквально пропела она, хоть никогда и не занималась подобным, считая, что голоса, как и слуха у нее нет от слова совсем, и все, что было подвластно ей на уроках пения в школьные годы чудесные — гимн родной страны. Расширенные от удивления глаза майора вызвали в ней волну смеха, причем хорошего такого, заливистого смеха, до брызнувших из глаз слез и болезненных ощущений в щеках. — Дальше продолжать? «Интернационал» я тоже знаю, если что. И «Боже царя храни», — успокоившись, плюхнулась обратно на стул. На своего мучителя она больше не смотрела.       — Это прекрасно, — расплылся в улыбке безопасник, — но меня не интересуют ваши познания в области истории или хорового пения.       — Жаль, беседа вышла бы куда более продуктивной, — вздохнула Самойлова. — Ладно, не знаю, как вы, товарищ майор, а я бы закончила весь этот цирк и отпустила бы уже клоунов домой, — резко выдохнув, она одна за другой, практически не морщась от вязкости пойла, допила оставшиеся рюмки. — Все! Финита ля комедия, концерт окончен, — поставив последнюю стопку обратно на поднос, изо всех сил оттолкнула его от себя. Тот, звякнув пустой посудой, проехался по гладкой поверхности и с грохотом рухнул на пол.       Подняться со стула — задача не из легких. Тело будто налилось свинцом и нещадно тянуло вниз. Сердце отбойным молотком стучало в груди, мысли путались, нагоняя еще большей паники. Перед глазами заплясали разноцветные мушки, складываясь в очертания не то птицы, не то человека. Ей казалось, она видит кого-то в дальнем углу комнатушки, кого-то очень нехорошего, темного, того, кто хочет ее убить… Боли от падения на плохо отшлифованный камень она практически не почувствовала. Лишь какой-то отголосок, уколовший плечо тонкой иглой. Раздражающий электрический свет постепенно мерк, погружая в темноту.       — Сержант, Абросимова сюда быстро… — донеслось до нее глухое распоряжение, но вдаваться в подробности не хотелось настолько сильно, что Кира просто перестала слышать говорившего, лишь наблюдала за размазанными в пространстве серыми силуэтами, что искривлялись и шли волнами всякий раз, когда она делала вдох. — Непростой ты орешек, Кира Владимировна, ох непростой, — покачал головой Рыков, опускаясь на одно колено рядом с ней.       Сильные руки подхватили полубессознательное тело, укладывая на стол. Подернутый мутной пеленой взгляд упирался в потолок, даже не понимая, что это именно он. Сознание, точно пьяное, то всплывало на поверхность, то снова утопало в пучине собственных гнетущих мыслей. Мутило. Застрявший в горле ком, казалось распирал глотку, но выходить наружу отчего-то не торопился. Хотя, может оно и к лучшему. Живот скручивало от адской боли, но сил издать хотя бы хоть какой-то звук не было. Стальная поверхность холодила горящую огнем кожу, но это ощущение было слишком коротким, чтобы в полной мере осознать какое облегчение оно с собой принесло.       — … времени? — тихий, не знакомый голос пробился сквозь монотонный звон в ушах. В глаза поочередно ударил тонкий луч яркого фонаря, и Самойлова рефлекторно дернулась. — Костя… до беды доведешь… играми… — человек что-то делал, что-то искал в своем чемоданчике, беззвучно шевеля губами, отчитывая стоящего поодаль Рыкова. Но тот лишь напряженно вглядывался в бледнеющее с каждой секундой лицо Самойловой. Она никогда не узнает об этом, но это были самые нервные пять минут в его жизни: пять минут, в которые он понятия не имел, выживет девчонка или нет, и первый раз в жизни корил себя за то, что переборщил с дозой…       — Аконит, — полушепотом выдохнул, крепче сжимая плечо девушки широкой ладонью.       — Без понятия, но было херово. Не столько в процессе, сколько после, — поморщилась она, отгоняя воспоминания.       — Это был не вопрос. Утверждение. Аконит в больших дозах яд для организма, — он уткнулся носом в ее волосы, неосознанно вдыхая терпкий аромат местного шампуня. Он не хотел лезть ей в душу, не хотел, чтобы она вспоминала все это и переживала вновь, но хотел, чтобы она освободилась от всего того, что ее гнетет и мучает. А потому просто молча слушал, периодически поглаживая по руке в знак поддержки. — Ты сильная, — произнес тихо, почти неслышно, — справилась с тем, с чем многие не смогли бы. Умничка, девочка.       — А толку? — она расслабилась в его руках, позволяя себе чуть больше, чем обычно: прижалась к телу как измученная бродячей жизнью кошка, желающая ласки и простого человеческого тепла. — Все равно ничего не добилась. Сломала жизнь себе и людям вокруг себя…       — Порой цена за правду выше, чем мы предполагаем. Воля, которую мы проявляем в борьбе за свою правоту, сродни бомбе, которая, рванув, осколками может посечь тех, кто, казалось бы, даже не причем, — губы коснулись пульсирующего виска. — Ты всегда можешь мне довериться, помни об этом. Я на твоей стороне, какой бы она не была, слышишь? Мы со всем разберемся. И с этим тоже. Мы найдем эту гниду, — в ее ладонь легла гильза, на одном боку которой было нацарапано имя, — я обещаю.       — Спасибо, — выдохнула Кира, чувствуя, как по щекам снова побежали слезы.