Прошлое за стеной

СССР-2.0, Украинская ССР, Припять

02:23

      Не спалось. Лежа на жесткой больничной койке, в полной тишине и темноте, мысли в голове полнились фонтаном, никак не давая покоя. Разговор с Глазуновой посеял зерно сомнения в его теорию о заговоре, но совершенно точно дал понять, что все это прямым образом связано с ней. Осталось только разобраться в сущей мелочи — как конкретно все это вяжется между собой, какими точно нитками и в какие петельки… Дотянувшись до выключателя, зажег небольшую лампу над кроватью. Нина принесла все запрошенные им документы, в СМУТУ набросала кучу протоколов по допросам и некоторую другую информацию о подозреваемых, которая может пригодиться. Нет, все-таки девчонка с головой, из нее действительно может получиться хороший следователь, если перестанет воспринимать все близко к сердцу. С такой работой нужно иметь стальные нервы и непрошибаемое спокойствие, эмоции только мешают…       Ее звонок оказался довольно неожиданным, но все же приятным. Прошло порядка нескольких месяцев после возвращения из Припяти, а чувства к ней, зародившиеся там, в эпицентре ее исследований, разгорались огнем все больше, стоило лишь услышать ее голос. Конечно, они встречались по заданию Конторы каждую неделю, ехали в одной машине на соседних креслах, но почти всегда молча: она — погруженная в свои мысли о неизбежном, он — о ней и том, как ей помочь, ведь совершенно очевидно, что девчонка ни в чем не виновата. Ее исследования, какими бы они не были, не несли в себе абсолютно никакой угрозы, однако Комитет предпочитал считать по-другому и никакие даже самые подробные рапорты не могли убедить командование в обратном. А потому они таскали ее еженедельно на так называемые беседы, каждый раз вдалбливая ей в голову то, что ее действия имеют привкус иностранной разведки, а это для советского гражданина и страны в целом ни есть хорошо. Слушать все ее доводы не хотел никто: ни майоры Лубянки, ни руководство СоюзАтома, ни профессора Курчатника. Даже на Всесоюзной конференции по ядерной физике не то что выступить, просто поприсутствовать не дали, сославшись на отсутствие необходимой квалификации. Причина надуманная, учитывая все полученное ею образование, но тем не менее. Принять ее сторону означает признать ошибки лучших умов СССР, а значит пасть в глазах собственных граждан, и лучше просто закрыться в панцирь и кричать о том, что Союз нерушимый и проблем в нем отродясь не было, и есть только светлое коммунистическое будущее! Спойлер — нет, вот только никто пока об этом даже не догадывался…       Выбранное кафе находилось в центре, недалеко от института имени Баумана, где она училась и работала, однако спряталось глубоко во дворах такой нетипичной для Москвы колодезной застройки, а оттого было немноголюдным. Ламповая атмосфера располагала к непринужденной беседе и легкому безобидному флирту. Официантка, лавирующая между аккуратных столиков и плетеных кресел с грацией примы Большого, лучезарно улыбалась каждому посетителю, принимая немногочисленные заказы.       — Что-нибудь желаете?       — Зеленый чай с жасмином и «Красный бархат», пожалуйста, — машинально произнесла Кира, не открывая меню.       Напряженный взгляд уперся в зацепленные за ворот белой футболки капитана зеркальные очки-авиаторы, в стеклах которых отображалось искаженное сферичностью пространство. Мягкий свет падал на поверхности, рассеиваясь, создавая странную осязаемую пелену, укрывавшую шалью плечи. Свечи на столах добавляли интимности, а тихая классическая музыка, звучащая из колонок — умиротворения. И если бы не ряд причин, по которым они вынуждены были видеться подобным образом, она бы подумала о том, что из этой встречи вышло бы не плохое первое свидание…       — Эспрессо, — улыбнулся Егор официантке, передавая не потребовавшееся меню в ее тонкие руки. — Интересное местечко. Как ты его нашла?       — Бродила по улочкам, думала о своем. В школьные годы чудесные я так весь Ленинград исходила. Могу гидом работать, — усмехнулась она, — видимо, очередь до столицы дошла. Егор, — Кира смотрела прямо ему в глаза, — ты ведь наверняка знаешь о том, что на Ленинградскую станцию приезжает комиссия МАГАТЭ во главе с Амано, — Довлатов утвердительно кивнул, откидываясь на мягкую спинку кресла. Будучи человеком военным в черт знает каком поколении, выдержка передалась ему на генном уровне, а потому он просто ждал, когда она сама озвучит свою просьбу, не позволяя себе забегать вперед. — Я бы хотела… — она замолчала, видя приближающуюся к столику официантку. Та ловко поставила перед гостями чашки и небольшое блюдце, на котором расположился ярко алый с белоснежной прослойкой нежнейшего крема и украшенный сверху свежими ягодами клубники и голубики в сочетании с зелеными листочками ароматной мяты кусочек торта, и, лучезарно улыбнувшись, пожелав приятного аппетита, удалилась. — Ничего. Забудь, — произнесла вдруг Кира, качая головой, понимая всю ошибочность своих суждений. — Лучше расскажи, как дела? Как Управление?..       — А твои? — вопросом на вопрос ответил он. — Слышал, ты порвала с Павлом, — ударив в наиболее больную для нее сейчас точку, пытался вывести на истинную причину их встречи.       — Я не хочу это обсуждать, — отрезала Самойлова.       — Тогда вернемся к тому, о чем я должен забыть, — пожал плечами капитан, делая глоток терпкого напитка.       — Это шантаж?       — Да, — спокойно ответил он, поднимая на нее прищуренный взгляд. — Не забывай род моей деятельности. Так что на счет Павла?       — Какая подлость!       — Отнюдь. Скорее попытка тебе помочь, — Егор, допив свой кофе, перевернул чашку на блюдце, давая осадку расползтись по стенкам. — Гадать умеешь?       — Только не говори мне, что ты веришь в эту чепуху, — не сдержавшись рассмеялась Кира. — Гадающий безопасник: когда не помогли допросы, поможет кофейная гуща.       — Знаешь, в моей работе бывает всякое, иногда приходится прибегать и к нестандартным методам, чтобы добиться результатов. Так что не смейся, — с напускной серьезностью ответил Довлатов, переворачивая чашку обратно и разглядывая получившийся узор, видя в нем не то бабочку, не то елочку, не то еще черт знает что. Разумеется, ко всему этому гаданию, прорицанию и прочей экстрасенсорике он относился весьма скептически, однако сейчас сделал это нарочно, дабы разрядить обстановку.       — Ну, и что ты там видишь? — она даже придвинулась ближе, заглядывая через руку капитана в чашку, но он ловко отодвинул посудину, не давая увидеть ничего кроме испачканных краев.       — Что ты хочешь лично познакомиться с господином Амано, — поймал ее за локоть, не давая возможности извернуться. — Кир, ты ведь понимаешь, чем это чревато? — она отвела взгляд в сторону и закусила нижнюю губу. — Он подданный другой страны, глава международной организации — это не просто какой-то там левый иностранец, за связь с которым тебя пожурят немного, проведут пару воспитательных бесед и отпустят с миром, Кир. Такое знакомство в обход одобрения свыше может быть расценено как угроза безопасности нашей страны, а это уже совсем другая статья.       — А что еще ты предлагаешь мне делать?! — она резко повернулась, едва не столкнувшись с ним лбом. — Если никто в нашей стране не хочет меня выслушать? Все почему-то считают, что я спятила, хотя я всего лишь в теории доказала то, что было открыто еще тридцать лет назад! — зашипела, чувствуя, как яд злости снова разъедает изнутри. — Просто тогда никто не придал этому значения, и все шло гладко. Но оно не может идти гладко всегда, когда-нибудь эта чертова станция рванет и последствия будут куда хуже, чем описываю я. И если цена спасения сотен тысяч, а может и миллионов людей, моя свобода — пусть так, плевать!       — Если бы только свобода, — покачал головой Егор, притягивая ее к себе еще ближе. — Измена Родине — это высшая мера наказания, понимаешь? — прошептал он ей на ухо, и она невольно вздрогнула. Думать об этом самой было куда проще, чем услышать из уст человека, работающего в этой структуре и знающего всю подноготную. И если собственные представления о том, чем в итоге кончится дело, пугали не так сильно, то слова капитана наводили истинный ужас. — Если тебе выдвинут это обвинение, это конец. Из подвалов Лубянки ты не выйдешь никогда, даже если приговор смягчат и заменят на пожизненный срок. Ты это понимаешь? — обхватив ее лицо ладонями, заглянул в испуганные зеленые глаза: — Почему? Почему ты так уверена, что этот гребаный реактор взорвется?!       — Потому что это уже было, — едва слышно ответила Кира. — Егор, это сложно…       — Если бы ты знала, как мне надоело слышать от тебя эту фразу, — процедил капитан. — Ты когда-нибудь научишься мне доверять? Или между нами всегда будет эта бездна?       — Я… — Самойлова сжала пальцами его запястья, на мгновение закрывая глаза. Пожалуй, сейчас тот самый момент, чтобы рассказать ему все. — То, что я скажу, даже просто принять сложно, а уж поверить тем более…       — Ты вряд ли меня удивишь, — хмыкнул, отпуская ее. — За свою допросную практику чего я только не слышал. Рассказывай.       Объяснять собственное путанное прошлое оказалось делом не из легких, особенно человеку, который едва ли понимает все квантовые процессы на том уровне, на котором понимает она, и приходилось подбирать простые слова, чтобы не сыпать обилием терминов. Но чем больше она углублялась во все это, чем больше давала подробностей смиренно слушающему ее Довлатову, тем больше понимала, что ни черта она не знает ни о времени, ни о перемещениях в нем, ни уж тем более об устройстве вселенной и всего континуума в целом. И все держится только на бездоказательных допущениях о том, что она не сумасшедшая и действенно была там, где была, и видела, что видела. И весь белый свет, а вместе с ним и генералы КГБ, послушав ее, скорее придут к выводу, что у бедной девочки на фоне старой семейной травмы, усугубленной работой во вредных условиях, разыгралось настолько бурное воображение, что она позволила себе докучать профессорам и академикам своими глупыми изысканиями в части безопасности одного из лучших ядерных реакторов мира. И конечно ей, как и любому ребенку, слова которого взрослые не приняли во внимание и лишь улыбнулись, потрепав по голове, стало обидно, что ее труд пропадает даром, а оттого она пошла дальше и теперь хочет громогласно заявить, что все вокруг неправы и лишь подвергают сотни тысяч людей потенциальной опасности. М-да, измена Родине с последующем расстрелом в таком случае самый мягкий для нее приговор, ибо сидеть до скончания своих дней в дурке, глотая сильнодействующие препараты, медленно превращающих в овощ, не очень заманчивая перспектива…       Однако назад дороги не было. Раз уж начала, встала на этот скользкий путь, то идти нужно до конца, чего бы это не стоило. Проблема крылась только в том, что пострадать в таком случае могла не только она, а все, кто оказывал непосредственную помощь: бабушка, потому то поддерживала любимую внучку всегда и во всем; профессор Антонов, потому что научил всему, что знал сам; Паша, по воле случая знающий о характере ее исследований и косвенно участвующий во всем этом; Егор, потому что… Она не могла просить его о помощи. Теперь она отчетливо это понимала. Во имя науки, да хоть во имя всей планеты — у нее не было абсолютно никакого права ломать ему жизнь и карьеру. Вот только было уже поздно. Она уже втянула его в эту опасную игру, не объясняя правил, слепо полагаясь на то, что с ним, в виду его общественного статуса, ничего не случится. И пройдет не один год прежде, чем она поймет насколько сильно ошибается сейчас…       — Поехали, — после продолжительного молчания произнес Довлатов, подсовывая под блюдце пару купюр, дабы не ждать официантку со счетом.       — Куда? В Кащенко? — горько усмехнулась Самойлова.       — В аэропорт, — она подняла на него несколько обескураженный взгляд, пытаясь понять серьезность его слов. — Если ты все еще хочешь поговорить с Амано, то выдвигаться нам нужно прямо сейчас. Делегация прибудет в Ленинград через восемь часов, и мне нужно стоять у трапа, — он подал ей руку. Прекрасно осознающий всю лавину последствий, которая обрушится на них обоих, он действительно хотел помочь. Что-то в ее словах, в этом немного сумбурном и эмоциональном рассказе заставило его поверить ей. И да, он поставил свою фигуру на эту чертову шахматную доску, а это значит, что выход из игры будет только один…

Чернобыльская зона отчуждения

1:39

      — И давно у них такие нэжные отношения? — Леха плюхнулся на скамейку возле входа, кивая на сидящую в обнимку парочку неподалеку. — Аж блевать тянет.       — Тебе не насрать? — Паша чиркнул спичкой, прикуривая.       Бросить пагубную привычку за последние пять лет он пробовал столько же раз, сколько дней в году. Однако это было единственным, что успокаивало расшатанные нервы в минуты накатывающей тоски. Это мнимое расслабление, это ощущение наполненности и спокойного дыхания, пока не дошел до конца, эти несколько минут убийственного блаженства дарили непродолжительное ощущение жизни, отрывали от реальности, заставляя грезить о том, чего уже не будет. И он не мог объяснить, почему его так сильно крыло, почему время от времени вспоминал ее. Почему откатывался мыслями назад во времени и переживал все их знакомство снова, снова и снова, будто мог что-то изменить. Не мог. И знал об этом наверняка, потому что, поддавшись эмоциям, был здесь пару лет назад. Был и едва не разбился на собственной машине, когда пьяный в дым улетел в кювет недалеко от «моста смерти».       Так вышло, что в тот злополучный момент никого не оказалось рядом, быть может ничего бы и не произошло будь поблизости кто-то свой, удержавший от безумных поступков, но Аня находилась на съемках во Владивостоке и в виду большой временной разницы весь их контакт сводился к коротким звонкам и перепискам; Леха сходил с ума по экстриму в перерывах между работой и Настей; Гоша стал важной птицей Конторы и обустраивал свою личную жизнь, — и никому не было абсолютно никакого дела до того, в каком аду он находился. Собственно, как и он сам не представлял, какого каждому из них. Зона изменила их, хотели они того или нет, и с этим надо было как-то жить дальше. Друзья, как думал он, смирились, а вот он…       — Я е мау без нее! Не мау… — еле шевеля языком, говорил тогда Вершинин, смотря стеклянным взглядом куда-то сквозь Костю. Он изливал ему душу в пьяном бреду, крича и матерясь так, что слышали в самом Чернобыле. Но надо отдать должное Косте: слушал и не перебивал, иногда соглашался и кивал головой, поддерживая каждое сказанное слово. Не потому что на самом деле согласен, а потому что спорить с пьяным все равно что спорить с ребенком — никогда не докажешь свою правоту, только вызовешь новую волну гнева и приступ истерии. — Я ж льюблю ее, пнмаешь? От скжи мне, пощему она тк со мной? Ушла… — но вопрос остался без ответа. Утонувший в водке разум не смог бороться с тяжестью накатывающего сна, и провалился в забытье. Голова безвольно наклонилась, и лоб уткнулся в мягкую обивку диванного подлокотника.       Вздохнувший с некоторым облегчением Костя, набросил на плечи друга тонкий плед и поднялся. Почему Вершинин так надрался он прекрасно понимал, самому хотелось иногда дойти до крайней степени беспамятства, чтобы только стало легче. Существовать в этом мире после встречи с ней было невыносимо. Сердце щемило всякий раз, когда он смотрел на небольшую фотографию в рамке на рабочем столе, и мысли неизбежно возвращались к тому, что было пять лет назад. Конечно, за все это время он не сидел без дела и искал все возможные пути попасть в прошлое, или в альтернативное будущее, вот только либо его познаний не хватало для осуществления задуманного, либо сама Зона не хотела, чтобы это произошло. И если с первым еще можно было разобраться при помощи книг и интернета, то со вторым все гораздо сложнее.       — Как он? — поинтересовался Довлатов, переступая порог общей комнаты.       — Утром будет беда, а так вроде живой, — пожал печами Самойлов, с некоторым сочувствием смотря на Пашу. — Машину, конечно жалко, хороший Форд был. Теперь только в утиль, — поджал губы. — Ты все, сдался?       — Да. Две недели свободы. Завтра махну в Москву, отца проведаю, давно у него не был. Да и к маме надо бы заглянуть, оградку посмотреть и как памятник сделали, год прошел…       — Выпьем? — Костя достал из небольшого холодильника бутылку беленькой, по характеру разговора понимая — надо. День, видимо, не только у него подразумевает…       — Наливай, — махнул рукой Егор, отодвигая стул. — Он хоть сказал, чего так нализался то?       — Сказал. Насколько смог.       — Женщина? — догадался майор, и Константин, тяжко втянув носом воздух, кивнул. Убрав лишнее с рабочей поверхности, поставил пару стопок, тут же наполнив их. — Ясно, во всех бедах мужиков виноваты женщины, — невесело усмехнулся Довлатов. — Ничего, помирятся.       — Это вряд ли, — мотнул головой Костя, ставя перед майором небольшую миску разносола, пару банок которого так удачно сохранил с последнего визита домой. — Тут все не так просто.       — Жена узнала о существовании любовницы? — хмыкнул Егор. — Тогда я ему не завидую.       — Нет, тут… другое. Забей, — махнул рукой Константин, плюхнувшись на стул напротив товарища. — Ладно, пусть мою жизнь под откос тоже пустила женщина, выпьем за них — без них было бы скучно. Не чокаясь, — отсалютовав рюмкой, проглотил содержимое. Спирт кольнул рецепторы и опустился по пищеводу в желудок, наполняя обжигающим теплом.       — Мать? — поинтересовался Довлатов, закусывая соленым до степени «вырви глаз» огурцом, при этом не разу не поморщившись.       — Не, бабуля закатывала. Матери все это мирское нахер не надо. Она ученая, на Северном полюсе сидит безвылазно, в окружении льдов и медведей, — закатил глаза Костя, запоздало понимая, что спрашивали его не об огурцах. Алкоголь растворялся в крови, тормозил мыслительные процессы и размывал суровую реальность, сглаживая душевную боль. — Сестра, — выдохнул, прикрыв веки. — Сука, больше двадцати лет уже прошло, а я все привыкнуть не могу к этой блядской пустоте в душе. А время… нихрена оно не лечит, время это!..       — Когда близкие уходят, это всегда не просто, — произнес Егор, очерчивая пальцем край рюмки. — Но остаемся мы, и пока мы живы — они живут в наших сердцах. Мы всегда будем помнить их…       Сквозь неспокойный сон Паша слышал этот тяжелый разговор, но сути его не улавливал. Да и не до того ему было. Отравленный почти целым литром водки мозг был не в состоянии адекватно воспринимать сказанное, превращая все в глухие звуки знакомых голосов. Однако сейчас, отчего вспомнив этот не шибко радостный момент его жизни, он словно бы очнулся, понимая, наконец, о чем именно что тогда, что сейчас пыталась сказать ему не только Кира — все вокруг…       — Мне? Абсолютно, — отмахнулся Горелов, вырывая из гнетущих мыслей. — Не хватало еще этим гавном голову забивать, и без того пухнет.       — Ну вот и мне тоже, — протянул Паша, выпуская горький дым и все еще смотря в спины двоим прижавшимся друг к другу людям. Понимать он, может и начал, вот только принимать отказывался. Все еще верил, надеялся и ждал где-то глубоко в душе, что все еще возможно изменить.       — А, ты поэтому стоишь тут и пытаешься их взглядом испепелить? Понял, — хохотнул Леха и растянулся на жестком дереве, утыкая взгляд в темное, искрящее звездами небо. — Че думаешь, кстати?       — О чем?       — О теории относительности Эйнштейна блять. О чем же еще в этом прекрасном месте можно думать?! — огрызнулся Алексей. — О ситуации, разумеется. Как-то дохера всего и сразу происходит, не находишь? — он глянул на задумавшегося друга. — Странно все это, даже по меркам Зоны, — сказал и невесело засмеялся, вытаскивая из кармана ту самую черную бархатную коробочку, что вручил ему Костенко почти пять лет назад на крыше его же собственного дома. — У нас с Настюхой годовщина завтра. Хотел, вот, предложение сделать, думал, прикольно будет. Типа символично, где все началось…       — Что останавливает? — Вершинин втоптал окурок в землю, наконец, переводя взгляд на Горелова.       — Да как бы все, — нахмурился Леха. Оттенок, который приобретал этот разговор, ему не нравился от слова совсем. — Ты Гошанина видел? Полька хоть и с прибабахом, но ему подходит…ла. Подходила, — не привык он о людях в прошедшем времени говорить, тем более о близких. — У них как бы свадьба намечалась, и тут такое. И как я буду выглядеть со своим «долго и счастливо» в его глазах?       — Ой, только не говори, что тебя это ебет, — выплюнул Паша, скривившись. Раздражающая злость кипела внутри, грозясь вылиться наружу.       — Ебет и еще как, — зло произнес Алексей, поднимаясь. — Каким бы он не был задротом, он мой друг в первую очередь. А вот тебя, Пабло, я не узнаю. Я долго молчал и пытался делать вид, что все нормально, больше не буду, — он подошел к нему вплотную: — Ты с какого болта решил, что один живешь в этом аду? Ты за эти пять лет хоть раз позвонил мне или Гоше? Хоть раз спросил, как, чем мы живем, дышим, что с нами происходит? — сверкнул глазами, вглядываясь в мрачнеющее лицо Вершинина. — А Аня? Ты вообще в курсе, что у нее за съемки, с кем, где? Почему она вообще оказалась на границе с Зоной? Нет, конечно. Зачем?! Ты же один у нас бедненький страдаешь, мучаешься, а на всех остальных похуй вообще. Ладно мы, всего лишь какие-то друзья, но у тебя жена, жена блять, а не просто девка соседская, пропала. Ее уже почти неделю ищут все, кто может, а ты только сейчас приперся сюда. И че, оправдание какое? Работа не отпускала или шлюхи? — Паша сжал челюсти, но ничего не отвечал. — Ну и хули ты молчишь? Сказать нечего?       Тишина в ответ не была новостью. За последние пять лет он привык к этому и даже уже почти не замечал, воспринимая реакцию как что-то само-собой разумеющееся. Конечно, ему это не нравилось, но он пытался найти объяснения, хоть какие-то: работа; учеба; отпуск и хочется оторваться от всех этих чертовых проблем и просто расслабиться на берегу какого-нибудь моря; дача в конце концов и уделенное время родителям (хотя тут скорее сорнякам, грядкам и картошке на двадцати сотках), — однако все это лишь его мысли, и истинных причин такого отдаления он не узнает никогда, как бы не пытался. И что с этим делать и как помочь тому, кто этого не хочет, он не имел ни малейшего понятия. Оставалось только одно оружие — резать правду-матку прямо в глаза, не боясь при этом выхватить по зубам.       — Правильно, лучше молчи. Все эти гнилые отмазки слышали уже тысячу раз, — хмыкнул Алексей. — Тебе же просто до пизды все наши планы, ты здесь для проформы, типа хороший муж. Вот только хороший муж не бежит к чужой бабе выяснять, что же блять между ними произошло пять лет назад, че же это она его кинула! — голос все больше наполнялся ядом, копившимся все эти годы. — А жена… ну найдется как-нибудь сама. Не живая, так мертвая… — отточенные до автоматизма ментовские рефлексы не позволили кулаку Паши врезаться в нос Горелова. Перехватив руку, он резко выкрутил ее в другую сторону до болевого предела, от чего Вершинин зашипел. — Что, правда глаза режет? Ничего, переживешь, — Леха отпустил его, отталкивая от себя. Павел качнулся в сторону, но на ногах устоял, растирая горевшее от боли плечо. — Зона изменила всех нас, но мудаком стал только ты.       Горелов сплюнул на землю и, нарочно задев плечом друга, направился ко входу в бункер. В его монологе была львиная доля правды и лишь маленькая толика прикрас — преимущественно в той части, где он говорил, что ему, Паше, срать с высокой колокольни на жену. Конечно это было не так. Он переживал, и довольно сильно. Но любил ли он ее? Любил ли так сильно, как хотел, как думал? Ведь если бы любил — всего этого бы не произошло…

5:43

      Как бы не пыталась — уснуть не получалось. Закрывающиеся глаза и накатывающая усталость разбивались о яркие и живые картинки прошлого, от которых хотелось только сильнее выть. Провалиться в черноту пусть беспокойного и поверхностного сна, но все же сна, было бы сейчас очень кстати, вот только сознание предпочитало изощренную пытку воспоминаниями, заглушить которые можно разве что алкогольной комой. Идея не фонтан, да и от одной мысли о пьянстве до беспамятства в существующих условиях и обстоятельствах воротило… Старый чайник щелкнул кнопкой, извещая об исполненной миссии, и на мгновение привлек к себе рассеянное внимание. Пакетик черного чая плюхнулся в кружку, на дне которой уже лежал размятый ложкой ломтик лимона, сорвавшись с тонкой веревочки. Тихо вздохнув, Кира залила его водой, буквально топя в кипятке. И это действие почему-то напомнило ее собственную жизнь…       Когда все пошло наперекосяк? Еще до или уже после того, как она вернулась из путешествия по параллельной реальности? И если с «после» все более менее понятно и хотя бы логически объяснимо, то вот с «до»… Порой ей казалось, что всеми этими попытками что-то кому-то доказать она пыталась обратить на себя внимание конкретных людей. И это далеко не КГБ, не министры энергетики разных государств, не главы международных организаций — родители. Ее родители, сидящие в своих льдах вот уже больше двадцати лет. Родители, которые бросили своих детей в угоду науке и прорывным открытиям, оставив их на единственную бабушку с пенсией по инвалидности. Родители, которые только единственный раз появились на пороге дома в девяносто пятом, да и то по причине случившейся трагедии, а после пропали фактически навсегда, присылая раз в год на день рождения только открытки да чертовых плюшевых медведей! И это они виноваты в том, что ее жизнь катится под откос и уже довольно давно. Только они…       Кира отпихнула от себя кружку. Чай, успевший немного завариться, от резкого изменения траектории движения посудины, выплеснулся наружу, растекаясь по столу светло-коричневым пятном. Почему она об этом вспомнила именно сейчас? Почему, спустя столько лет, никак не может простить им любовь к науке, перевесившую любовь к детям? Наверное, потому, что она сама была такой. И в большинстве случаев было плевать на то, кого и как коснется ее очередная доказанная теория, чьи судьбы она порушит в стремлении добраться до правды, чьи жизни оборвет, споря с вышестоящими чинами. Это наследственное. Это не отнять, не избавиться, не исправить. Никак и никогда, только смириться и жить, принимая ее такой, какой она была. И был лишь один человек, способный это сделать — Егор…       «Свадьба года: австрийский посол и русская бунтарка», «СССР и Австрийская Республика становятся ближе», «Советы в шаге от вступления в Евросоюз» — от пестрящих заголовков тошнило. О предстоящем событии трубили все медиа напропалую, от мала до велика, от федеральных каналов до небольших сообществ в сети, даже те, кто вел рубрику «Сад и огород» в самой занюханной газетенке, умудрялись ввернуть пару фраз о самой громкой новости этого года. Разогнанное до мировых масштабов известие приносило лишь постоянный дискомфорт и стресс, заставляющий прятаться за спины суровых сотрудников Конторы от толпы преследующих журналистов с их маниакальным рвением взять эксклюзивное интервью у главной виновницы торжества. Всем ведь так интересно какое платье она выберет, какие туфли наденет, какой будет прическа, будет ли фата и сколько будет гостей…       Стараниями этих бульварных писак последние два месяца стали сущим адом даже по сравнению с тем, что она пережила еще до всего этого. Все пытки, допросы, встречи и разговоры казались просто детским лепетом, в то время как текущие события — истинный сатанинский бал. Она чувствовала себя героиней романа Булгакова: беззащитная и хрупкая девочка среди всех этих бесов, чертей, демонов и без права выбраться живой из этой Преисподней. И если бы у нее было больше времени на то, чтобы привыкнуть, на то, чтобы понять, что ее жизнь теперь ей не принадлежит, она бы, возможно, не обращала на все это внимание, и сегодняшний день воспринимала бы несколько иначе, чем апогей всего этого бесовства. Однако, это было далеко не так…       Грибоедовский ЗАГС ломился от количества прибывших на официальную церемонию бракосочетания людей: министры иностранных дел обоих государств, их помощники, заместители, поверенные лица, меценаты и благотворители, видные деятели культуры и искусств, — она и половины из них не знала, да и не нужно ей это. Где-то в углу среди всего этого помпезно разодетого народа жался в своем самом лучшем, но уже давно не новом и не модном платье ее единственный родной человек — бабушка. Видеть ее покрытое тонкими морщинками лицо среди всего этого хаоса как глоток прохладной воды в знойный летний день. Только это позволяло не сойти с ума от безысходности, не закричать и не забиться в истерике с мольбами все это прекратить. Только ее искренняя и добрая улыбка, пробивающаяся сквозь массу лиц, держала на плаву, не давая скатиться в непроглядную тьму депрессии. Только она…       — Кира Владимировна, пару фото с обворожительной невестой, пожалуйста! — голос одного из журналистов раздался точно над ухом, и его помощник спешно хоть и очень аккуратно, дабы не приведи генсек не повредить дорогостоящее платье, подаренное главой Австрии в знак признательности за оказанную честь, подтолкнул ее к удобной позиции, где уже стоял очередной именитый гость, видела она которого первый раз в своей жизни. Вздохнув, вынужденно подчинилась, изобразив на лице самое доброжелательное выражение. По большому счету ей вообще было плевать с какой миной она выйдет на фотокарточках, ибо ретушь даже из самой грустной женщины мира сделает наисчастливейшую. Это не ее праздник жизни. Это фикция, устроенная государством только для того, чтобы показать, кто главный в этом принципиальном споре. — Кира Владимировна, еще раз посмотрите в объектив!       Постаравшись выдать самую милую улыбку, какую только возможно, Самойлова растянула губы, по выражению лица фотографа понимая — не нравится ему ее настрой, и фото выйдут на редкость паршивыми. Ну что ж… Извинившись, она спешно покинула фотозону с простым желанием провалиться под землю. Как вышло так, что ее упустили из виду дежурившие по периметру КГБшники — неизвестно, но в моменте ей удалось прошмыгнуть в приоткрытую дверь соседнего зала. Тихонько притворив за собой массивную створу, провернув торчащий в замке так удачно оставленный каким-то нерадивым работником ЗАГСа ключ, Кира облегченно вздохнула. Наконец-то одна. Хотя бы на пару минут. Без ежесекундных вспышек камер, без надоедающих своими идиотскими вопросами журналистов, стремящихся узнать все и вся про ее личную и не очень жизнь, без глупых светских разговоров для галочки. И можно немного расслабиться, унять дрожь в руках и ногах, и на мгновение остановить весь этот бешеный круговорот… Скрипнувшая половица за спиной неприятным чувством страха прошлась по телу, дергая его в резком повороте на сто восемьдесят градусов.       — Егор… — выдохнула Самойлова, смотря на замершего в напряжении у дальней стены капитана. — Ты здесь… Я искала тебя…       — Нашла, — сдержано ответил он, не в силах отвести от нее глаз. Скользил взглядом по расшитой серебряным кружевом белоснежной ткани, идеально подогнанной по фигуре, цепляясь за инкрустированный сияющими в естественном свете камнями лиф. Поднимаясь к открытой шее и останавливаясь наконец на алых губах, он неимоверным усилием воли заставил себя стоять ровно. Она так прекрасна и нежна в этом дорогущем платье. Вот только осознавать, что она не его невеста — до ужаса больно.       — Не отталкивай меня, — надтреснутый голос ранил больнее ножа. — Только не сейчас… — она сорвалась с места быстрее, чем он успел что-то возразить. Стук каблуков эхом разлетался по пустому пространству, утопая в расположенных по периметру кроваво-красных креслах. Она врезалась в него, крепко цепляясь руками за плечи, будто обнимала в последний раз. — Не отпускай…       — Не могу, — тихо ответил Довлатов, прижимая ее к себе и невесомо касаясь виска губами. — Хотел бы, но ты знаешь, чем это потом обернется.       — Плевать! — простонала ему в плечо. — Егор, я так не могу. Думала, что смогу, что это будет просто, но… — она оторвалась от него, заглядывая прямо в глаза. По ее щекам катились крупные слезы. — Пусть мы будем против всего мира, пусть за нами идет охота, но мы же будем вместе! Вместе справимся! Егор, — всхлипнула, отступая на шаг назад, — мы ведь не можем позволить им сломать нас… не можем… — закрыв лицо руками, она сорвалась на крик. Громкий, пронзительный, заполняющий весь зал осязаемой, раздирающей в клочья душу болью.       Не могут. Вот только высшее Командование КГБ СССР уже это сделало — сломало их. Они все обставили так, что у них обоих больше никогда не будет выбора. Они оба теперь марионетки, личные игрушки ранговых офицеров. После разразившегося грандиозного скандала с участием международной организации, в ходе которого было собрано не одно заседание по ядерной безопасности с бесконечными обсуждениями, кто прав, кто виноват; проведена не одна открытая и честная экспертиза с общедоступными результатами; подняты абсолютно все чертежи и технические карты станций с искомым ядерным реактором, — стоящие у руля власти прекрасно понимали, что просто тихо убрать фигурантов такого резонансного дела нельзя. Даже «несчастный случай» в виде какой-нибудь автомобильной аварии будет выглядеть подозрительно и привлечет еще больше ненужного внимания. А потому от них двоих на какое-то время отстали, позволив поверить в то, что они добились своего и с чистой совестью могут дальше жить свою лучшую жизнь. Правда они не знали, что это было частью хитрого плана, финальная часть которого призвана если не уничтожить обоих, то крепко взять в оборот.       Послав собственный внутренний голос куда подальше, Довлатов притянул рыдающую Киру к себе. Одним движением убрал ее руки, на пару секунд всматриваясь в покрасневшие глаза, обрамленные размазавшейся по коже черной тушью, ища в них что-то, что позволило бы остановиться. Не нашел. А потому, наплевав на моральную сторону вопроса, прильнул к мокрым и соленым от слез губам. Он думал, что за эти несколько месяцев от объявления помолвки до самой церемонии привыкнет к этому опустошающему чувству, что рвало душу на части, но ошибался. К этому нельзя привыкнуть. Эта чертова дыра в груди будет зиять всегда…       — Давай сбежим? — рвано дыша, произнесла Самойлова, отстраняясь. — Прямо сейчас! Мы же можем, правда? Страна большая, потеряемся в какой-нибудь глуши, заведем свиней и корову… — сдерживая очередной слезный поток, натянуто улыбнулась. — Егор…       Он резко развернул ее к себе спиной, прижимая к груди так сильно, что в кожу предплечья с болью врезались острые грани множества полудрагоценных камней на ткани. Вдыхая исходивший от ее волос цветочный запах, приправленный горчинкой фиксирующего лака, он смотрел на нее через огромное зеркало, висящее на стене четко напротив них, и давил в себе желание сорвать с нее это чертово платье прямо здесь и сейчас… Конечно они могли бы сбежать через открытое окно и скрываться, вот только хватило бы их на всю жизнь? Контора не оставит их в покое никогда, ведь тут дело не просто в ущемлении гордости какого-то отдельного человека — всей страны в целом! А такое, как правило, не прощают. За такое наказывают строго и жестко, доводя меру пресечения до крайности…       — Давай, — вдруг тихо произнес Егор и опустил голову, касаясь своим подбородком ее плеча. — Давай сбежим. Я знаю место, где нас никогда не достанут, тебе надо лишь дать согласие, — Кира облегченно вздохнула, чуть расслабляясь в его руках, и закрыла глаза, на мгновение подумав о том, что у них еще может быть счастливая жизнь. Но минута блаженства разбилась о тихие, но в то же время громоподобные щелчки медленно взводимого курка. Холода металла, коснувшегося кожи, она не почувствовала только потому, что дуло Довлатов приставил к своему виску. — Просто скажи «да» и мы будем вместе. Ты этого хочешь так же сильно, как и я, Кир. Я готов покончить со всем этим. Тебе просто нужно сказать, что ты согласна. Тогда «свадьба года» превратится в «трагедию века», но нам будет уже плевать на все это, правда ведь? — спросил, обдавая чуть сбившимся дыханием шею. — Тебе надо всего лишь сказать «да», Кир. И все это мгновенно закончится.       Она распахнула веки. Страшная картинка в отражении казалось чем-то немыслимым, далеким, нереальным. Плохая шутка убитого горем безысходности воображения. Черный отполированный до блеска металл пистолета смотрелся как продолжение сильной руки, но пугало не это. Пугали полные ледяной решимости глаза любимого человека. Причем настолько, что, казалось, она забыла, как дышать. Интонация, с которой он говорил все это, ввергала в истинный ужас. Не от того, что он действительно мог нажать на спуск и забрать разом две жизни, а от того, что сделает это ради нее. Только ради нее перечеркнет собственное будущее. Только ради нее…       Она не слышала с каким грохотом распахнулась дверь и в комнату ввалились с оружием наперевес офицеры госбеза. Не слышала выскальзывающие бранные слова из их уст. Даже стук собственного сердца был каким-то глухим для такого момента. В голове пульсировали произнесенные Егором слова о том, что он готов, и теперь решение только за ней. Могла ли она вообще решать? Могла ли требовать от него чего-то подобного? Эгоистка с обостренным чувством справедливости, вот кто она. Ей ведь в действительности было плевать, кто и как пострадает от ее действий — доказать свою правоту вот, что по истине важно. Сломать об колено чью-то жизнь, разрушить до основания карьеру — да с высокой колокольни, если это поможет добиться желаемых результатов. Идеально работающий принцип «в войне все средства хороши»…       — Я люблю тебя, — прошептала Кира, едва шевеля губами. Она аккуратно скользила пальцами по его правой руке, доходя до кисти, и плавно, но требовательно потянула вниз, заставляя опустить пистолет. — Всегда буду, — она развернулась к нему лицом, и со всей оставшейся у нее нежностью коснулась его губ своими. Наполненный безнадежностью, абсолютной невозможностью быть вместе поцелуй горел адским пламенем на устах, ставя жирную точку на их отношениях…       И через полчаса, когда ее уже привели в порядок визажисты, когда она стояла рядом с будущим супругом, слушая торжественную речь регистратора, она смотрела за спину этой улыбающейся женщины, туда, где у двери, исполняя прямой приказ об обеспечении безопасности на церемонии находился вытянувшийся по струнке капитан Довлатов. Маска безразличия на его лице хорошо скрывала весь тот спектр невыносимо мучительных эмоций, который он испытывал в этот момент. И лишь, когда она на весь зал сказала громкое «согласна», в его глазах мелькнула маленькая смерть, заставившая бесшумно выскользнуть за двери и больше никогда ее не видеть…       Уронив голову на руки, она чувствовала, как ее снова начинают душить слезы. Сделать она с этим ничего не могла, да и не хотела. Сама виновата в том, что все так вышло. Не надо было лезть куда не просят и возможно, возможно, всего этого не случилось бы. Но если бы да кабы, и как известно, история не знает сослагательного наклонения, а потому приходилось мириться с тем, что она имела в реальности. Конечно, зная все то, что она знает, с вышеупомянутым высказыванием можно смело спорить, вот только гарантий того, что все станет как надо, если это «бы» исправить — нет, а потому не стоит даже и пытаться, чтобы не сделать еще хуже, чем есть…       — Кир, — голос Паши вырвал из раздумий, заставив поднять тяжелую голову, — поговорим?       — А есть, о чем? — устало спросила она, даже не глядя на него.       — Есть. О нас.       — Батюшка Ленин, — закатила глаза Самойлова, вставая, — нет никаких «нас». Смирись уже, выброси из головы и живи дальше.       Оставив на столе нетронутую чашку с порядком остывшем чаем, вышла из кухни. Может, если попытаться уснуть еще раз, то все получится? Хотя бы на полчаса-час рухнуть в эту чернильную бездну, позволяя себе отключиться от насущных проблем…       — Да не могу я! — Паша догнал ее в коридоре, вцепившись в плечо, развернул к себе лицом. — Хватит бегать от меня. Я хочу разобраться.       — Хватит бегать за мной, — предлог она выделила с особым раздражением. — В чем ты хочешь разобраться? В том, что каждый из нас уже несколько чертовых лет живет своей жизнью и ничем другому не обязан? В этом?! — вперила в него злой взгляд. — Так бывает, Паш, пойми. Это жизнь, в этом не надо разбираться, что-то понимать, копаться в себе или в окружающих. Как говорится, прошла любовь — завяли помидоры.       — Ты сама то в это веришь? — усмехнулся Вершинин, подходя ближе, практически припирая ее к стенке. — Чувствую же, что нет, — наклонился и поцеловал ее, не давая даже что-то сказать против.       Секундное промедление и жесткий толчок в грудь. Не ожидавший такого расклада, Павел отступил на шаг назад, удивленно глядя на Самойлову, в следующее мгновение получая довольно ощутимую пощечину.       — Смею напомнить, что ты женат! — выплюнула Кира.       — Смею напомнить, что ты тоже, — в тон ей ответил Паша. — Однако это не помешало тебе вешаться на майора. Так какая разница?       — Есть разница. Между нашими браками огромная разница, поверь.       — И все же? Кроме той, что мы связаны узами с теми, кого не любим? — он выгнул бровь, подмечая мелькнувшую боль в ее глазах. Она не ответила. — Я ждал тебя все эти гребанные пять лет. И теперь, когда ты здесь, и я могу вздохнуть спокойно, когда мы сможем быть вместе снова, ты цепляешься за свой статус замужней женщины? С чего вдруг? В этом вояке дело, да? — протянув руку, сжал пальцами ее подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Или в моей жене? — молчание убивало. — Да не люблю я ее. Пойми ты это уже наконец! Думал, что люблю, мирился, пытался, но видеть ее каждый день было невыносимо…       — Поэтому искал спасение на дне стакана? — уколола Самойлова и, хмыкнув, добавила: — Костя рассказал про все твои пьяные истерики.       — Поэтому я вбухал огромные бабки в ее проекты, только бы она была на главных ролях, а съемки проходили как можно дальше от меня, — скривился Паша, отпуская ее. — Стакан не особо помогал, если ты об этом. Так, кратковременное решение проблемы, не более…       — Пресвятой комсомол и мать наша партия, — засмеялась Кира, но смех этот быстро перешёл в ядовитое шипение: — Жалеешь себя, Вершинин? Не надоело? Самому не противно? Вместо того, чтобы заниматься всей этой херней с выяснением отношений, взял бы и направил свой энтузиазм на поиски Ани…       — Да что ты привязалась? Аня-Аня, Аня-Аня, тошнит уже от нее! — взорвался парень. — Ты че думаешь, я женился на ней от большой и светлой любви?! Просто надо было кого-то трахать. А она тупо удобная, хоть и очень блеклая, замена тебе. Даже поговорить с ней особо не о чем, актриса, блять, погорелого театра, — горько усмехнулся он.       Хоть она и не слышала их с Лехой разговор у входа в бункер, но почему-то подумала так же, как и Горелов: Зона изменила их всех, но мудаком стал только Паша. С одной стороны, она понимала почему — все-таки чувства, переживания или какие-то эмоционально сильные потрясения имеют свой отголосок во всех мирах: необъяснимая тревога, вещие сны, даже эффект дежа вю. И объяснить это с точки зрения мистики проще, чем вдаваться в подробности теорий квантовой механики. Но с другой… почему именно он стал жертвой всех этих процессов? Почему на нем так сильно сыграли точки соприкосновения их реальностей? Интересный вопрос, требующий детальной проработки, время на которую у нее, к великому сожалению, не было, а значит и разбираться со всем этим придется по старинке — рубить с плеча.       — И что, все? Функцию честной давалки выполнила, теперь может нахер пойти? — уточнила Кира, сужая глаза. — А ничего, что она — живой человек?!       За стенкой, возле которой стояла Самойлова, вдруг что-то громко ухнуло. Будто нечто тяжелое сорвалось с самой высокой полки и приземлилось на пол. От неожиданности Кира отпрянула в сторону, во все глаза таращась на закрытую дверь. Ручка оставалась неподвижна, но воображение предательски рисовало, что она вот-вот начнет медленно опускаться вниз с противным скрипом, как во второсортных триллерах, и из образовавшейся щели вылезет какой-нибудь полуразложившийся монстр… Нахмурившись, Вершинин сделал шаг вперед и дернул ручку, но та лишь щелкнула замком, возвращаясь в привычное положение.       — Даже знать не хочу, что это было, — Самойлова развернулась, намереваясь уйти.       — Мы не закончили, — Павел снова поймал ее за руку.       — Нет, закончили, — Кира вырвала свою ладонь из его. — Напоследок. Если ты думаешь, что она ничего не знает, ты глубоко ошибаешься. Знает. И молчит. Терпит эти выходки твои, потому что любит. Несмотря ни на что любит. И верит, что все ещё можно исправить, спасти тебя от саморазрушения. А ты ведешь себя с ней как последняя мразь.

***

      Быть свидетелем их ругани не было целью. Просто так получилось, когда, проснувшись от банальной жажды, их голоса пробились сквозь остатки сонной пелены, вклиниваясь в мозг. Конечно можно было бы выйти и прервать весь этот балаган, ссылаясь на то, что время далеко не детское и нечего мешать спать остальным обитателям бункера. Вот только тогда пришлось бы объясняться, изворачиваться, говорить, что все сказанное прошло мимо ушей, что не являлось правдой. И она совершенно точно бы не поверила ни единому слову, а самое последнее, что сейчас было нужно — лишиться ее доверия и поддержки. И без того скелетов полный шкаф, прятать уже негде…       Как только дверь в Кирину комнату хлопнула, как только Паша, выругавшись на весь белый свет, направился в сторону выхода, створа тихонько отворилась и в образовавшуюся щель просунулась голова, оценивая обстановку. Коридор давил своей узостью и плохим освещением, однако был пустым.       Связка ключей слишком громко звякнула в руках, разлетаясь приглушенным эхом, заставляя воровато обернуться. Никого. Все та же гробовая тишина и пустота склепа с точно таким же гнетущим настроением. Списать все на то, что во всем виновата Зона? Да, было бы логично, тем более, что она и правда виновата. Вот только сами люди тоже приложили руку к разворачивающимся событиям и были виновны не в меньшей степени. Хотя бы как минимум в том, что из-за тайн каждого из них, кровью теперь испачканы руки абсолютно всех.       Замок щелкнул. Пятно света проникло в темное помещение, выхватывая из мрака старый ламповый телевизор, лежащий на боку в кругу собственных осколков. Удачно подвернувшееся шерстяное одеяло смягчило падение и корпус остался целым, но не уберегло от довольно сильного удара и экран попросту лопнул. Прослуживший долгое время верой и правдой, повидавший абсолютно все придуманные человечеством драмы, он все же не выдержал накала здешних страстей и приказал долго жить. А сам он или ему помогли — это уже вопрос десятый…       — Жаль, мог на запчасти пойти, — разочарованный вздох утонул во тьме. Собирать осколки сейчас не было никакого желания, а вот вернуться в кровать очень даже. Отчего-то замешкавшись в дверях, в голову вдруг пришли строки русского поэта, невольно сорвавшиеся с уст:                               «Забудь меня, безумец исступленный,                               Покоя не губи.                               Я создана душой твоей влюбленной,                               Ты призрак не люби!                               О, верь и знай, мечтатель малодушный,                               Что, мучась и стеня,                               Чем ближе ты к мечте своей воздушной,                               Тем дальше от меня.»       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — горькая усмешка упала в темноту, и дверь захлопнулась, оставляя недосказанность взаперти со злостью…