5.

И он забылся, но сон его длился далеко не так долго, как ему того хотелось. Несколько дней или часов, он не желал знать сколько. Но его разбудил тот знакомый рывок, означавший, что хозяин требует его присутствия. А таким он пренебречь не мог. Интегра ужинала за рабочим столом, не отрываясь от работы, что уже входило у неё в привычку. Он бы сказал ей, что она переутомится, но теперь они практически не разговаривали. Интересно, переживала ли она из-за этого хоть сколько-нибудь? В голове до сих пор с трудом укладывалось, что прошли в самом деле месяцы. Что такая глупость, форменная нелепость вбила между ними такой клин. Всякий раз, когда они всё больше отдалялись друг от друга, его никогда не оставляло впечатление, что это лишь на время, что это пройдёт. А подобное, увы, случалось довольно часто. В самом начале они были практически неразлучны. Он вспомнил, как когда-то, когда они были намного ближе, чем теперь, она однажды взглянула на него с любопытством. Её голова лежала у него на коленях, пока он в молчании пропускал её волосы сквозь пальцы. — Во всех исследованиях говорится, что вампирами могут стать только девственные люди. Он кивнул. — У тебя были жены. И дети. — Её взгляд был почти обличительным. — Всё верно, — усмехнулся он. — Как? — Иногда достаточно быть трусом. Бояться бога, бояться смерти и желать отречься от всего. Кровь пришла ко мне, а я не хотел умирать, поэтому выпил её. — Звучит и правда трусливо. Он внутренне содрогнулся. Но это было так. — Не могу представить, чтобы тебе было страшно. Рука, перебиравшая волосы, легла ладонью ей на щеку. — Это потому, что мне нечего бояться, пока я служу столь могущественной хозяйке. — Что за бред, — откинула она его руку, но захихикала, достаточно отвлёкшись. Он попытался представить Интегру сейчас, такую холодную и сдержанную, лежащей у него на коленях, и не смог. Он представил, как касается её столь небрежно, будто невзначай, и его внутренности скрутило от тошнотворной потребности. Наконец она подняла на него взгляд и слегка улыбнулась. Интересно, скучала ли она когда-нибудь по их прежнему дружескому общению? Как всё было просто. В те времена она была его хозяйкой, он принадлежал ей, и ни одному из них не нужен был никто другой. — Есть задание для тебя. Подозреваю, что оно может тебе понравиться, но есть нюанс. — Она кивнула на папку, лежащую на столе. — Этот вампир, по нашим сведениям, отличается исключительной жестокостью, вот почему я не пошлю с тобой людское подкрепление. Она кратко вводила его в курс дела, пока он пролистывал досье. Много времени объяснения не заняли, но он всё равно задавал ей вопросы, просто чтобы она продолжала говорить. Просто чтобы слушать её голос. Но в конце концов ему больше нечего было уточнять у неё, ничего, что она могла бы рассказать ему подробнее. Так что она вернулась к работе, а ему пора было идти. Уже на месте, уничтожая упырей, которых успел наплодить вампир-хозяин, он вдруг понял, что едва ли получает от этого какое бы то ни было привычное удовольствие. Рутина, как она есть, — вся эта резня и кровопролитие, совершенно ему безразличные. Он погрузил руку в горло подконтрольного вампира, вырывая мясо и жилы, и почувствовал лишь отвращение к месиву, оставшемуся на перчатках. А потом странную пустоту, когда и то рассыпалось прахом. Убийства нечисти не приносили никакого удовлетворения. В конце концов он просто остановился и стал ждать, что же будет делать оставшаяся нежить. Поблизости всё ещё бродило несколько кучек упырей, всё ещё где-то поджидал вампир-хозяин (которого Интегра описала как «исключительно жестокого»). Ночь вдруг показалась необычайно тихой без разрывающих воздух выстрелов «Кассула». И он остался стоять посреди этого леса, где самым громким звуком внезапно стал шелест ветвей деревьев на ветру. Судя по всему, его цель снова затаилась, чтобы посмотреть, что будет делать он. И Алукард решил не делать ничего. Ему известна натура вампиров. Почуяв угрозу и предвестие насилия, которые он собой представлял, тварь в конечном итоге сама разыщет его. Даже если знает, что это будет означать верную смерть — из-за неё. В этом отношении все вампиры одинаковы. Им непонятно отступление ради спасения своей шкуры. Самосохранение попросту перестаёт быть частью их естественных потребностей. И он оказался прав. Несколько минут спустя упыри объявились снова, почти с любопытством. На осмотрительном расстоянии они обходили поляну, выбранную им для ожидания, разнюхивая обстановку. И, видимо, удовлетворившись, многие из них направились к нему, а за ними и их хозяин, готовый наконец встретиться с ним лицом к лицу. До сих пор он не показывался на глаза. Впрочем, Алукарду не особо и хотелось на него смотреть. Ничто в этом его не удовлетворяло. Снова и снова он предоставлял упырям и вампиру попытки уничтожить его, воображая, что они раздирают в клочья его своевольную натуру. Его ревность. Его жажду. Безвольно лежал он на земле, позволяя мерзкой вампирской швали думать, что убивает его. Только этого он и заслуживал. Он оставался бездвижным, лишь изредка регенерируя. Но неизменно царившую в нём тьму не могла выцарапать даже эта тварь. Когда её старания ему наскучили, он просто погрузил руку в грудь вампира, пронзая насквозь, и вырвал сердце. Раздавил, но брызнувшая в результате мертвая кровь не принесла и капли удовлетворения. По наитию он проделал то же самое с собой. Не чувствуя боли, только холод, вспорол себе грудную клетку, раздвигая ребра. Лежа на земле, в луже грязи и крови, он впился зубами в собственное сердце. Рот наполнил металлический вкус крови, но не дал никакого насыщения. Алукард взглянул вверх, на небо, и вдруг осознал, как оно красиво, даже без луны. Оно умиротворило. В некоторой степени. Он вернулся, исполнившись каким-то покоем и ясностью, которых был лишён прежде. Уверившись, что его место — у ног Интегры. Он никто и ничто. C чего он когда-то мог подумать иначе? Он разыскал Интегру, чтобы лично доложить о выполнении задания. Она странно посмотрела на него. — Ты только что вернулся? — Должен был удостовериться, что устранены все угрозы, госпожа, — непринуждённо ответил он. Похоже, её не убедило. Хорошо. Он знал, что она никогда не позволит ему потерять хватку и не перестанет следить за тем, чтобы он верно исполнял свой долг перед ней. — Почему так долго? — Всего лишь хотел сделать всё тщательно. Она нахмурилась, но пожала плечами. — Ну ладно. Молодец. И вернулась к работе, уже забыв о его присутствии. Как и должно быть. Как и будет всегда. — Прости, — вдруг выпалил он. — Что? — Прости, — повторил он, на этот раз твёрже. — За что? Он только опустил голову, волосы упали ему на глаза. — Всё в порядке, — ответила она после секундного колебания. — Я исправлюсь. — Алукард… — начала она, но вдруг осеклась. Он ждал её слов, но она молчала. Он задумался о том, как видится ей с его однобокой одержимостью — пусть он и боготворил свою хозяйку и был предан ей во всех отношениях, он ни за что бы не посмел назвать это жалкое чувство, которое испытывает к ней, любовью. Ей должно было быть известно достаточно, но знала ли она, насколько он жалок? У него перехватило дыхание от лёгкого, неуверенного прикосновения руки к его щеке. Он зажмурился, всего на секунду, чтобы сохранить лицо, совладать с собой, и быстро отстранился. С тем же успехом её прикосновение могло обжечь его. — Не смею больше задерживать, — поспешно проговорил он, лишь на мгновение встретившись с ней взглядом. Она кивнула без всякого выражения. — Доброй ночи. В свой гроб он вернулся всё ещё с привкусом собственной крови на языке (кровь вампиров никогда не была на вкус такой же, как человеческая). Повинуясь порыву, он вгрызся в своё запястье и выпил ещё — уроборос в своей жалкой темнице. Так он и заснул, и раны в конце концов затянулись сами собой. Его не беспокоили ещё несколько дней, и он по глупости понадеялся, что сможет проспать и выходные. Но он почувствовал это. Тотчас же почувствовал, и как после этого он мог спать? Алукард знал частоту и ритм биения каждого сердца в поместье. В точности различал тяжесть всех шагов. Особые интонации каждого голоса. Он считал своим долгом знать всё это. Так что стало до боли ясно, когда в их владения ступил чужак — сердце, что билось не в такт с остальными, едва слышимое за урчанием двигателя, подъезжающего к особняку. Он сказал себе, что не хочет знать, кто её возлюбленный. Пусть это останется тайной. Смутной, абстрактной концепцией. Увидит их вместе, и всё воплотится в действительность. Он не хотел знать. Не было никаких причин знать. Тем не менее он выпустил своё восприятие, но вместо того, чтобы сосредоточить его на машине, на неизвестной переменной, которую он бы пожелал так и оставить неизвестной, он обратил его на хозяйку. Она была в своей комнате, беспокойно причёсывая волосы. Волновалась. Она выглядела на свой возраст и в кои-то веки счастливой. Он прикусил губу до крови. Ему стоило бы радоваться за неё. Но он был слишком эгоистичным существом, слишком ревнивым. Нет, он чувствовал лишь горечь от того, с каким нетерпением она ждёт встречи с чужаком. Он уловил перешептывания сотрудников, сплетничающих за работой. Кто бы мог подумать, что из всех людей она положит глаз на племянника сэра Хью Айлендза. Фредерик Айлендз. Он сомневался, слышал ли когда-нибудь имя более унылое. Одна из горничных сказала, что вместе они смотрятся мило. Алукард снова повторял себе, что не будет смотреть. Не будет. Не будет следить за ними. Который раз он вгрызся в собственную плоть и истекал кровью, пока сознание не оставило его.