7.

За весь остаток ночи Алукард больше её не видел. Несколько часов он бродил бесцельно по окрестностям, не горя желанием возвращаться в дом. Но в конце концов первые проблески зари вынудили его уйти в укрытие. Не настолько он сейчас не находил себе места, чтобы рисковать встречать восходящее солнце. Вернувшись в подвал, он обнаружил оставленные ему несколько охлажденных пакетов крови. С ещё свежим в памяти вкусом крови Интегры ему чуть ли не силой пришлось заставить себя выпить один. На вкус — как горькая подделка, взятая у донора настолько давно, что утратила все следы жизненной силы. Он вспомнил, как подносил к губам её запястье, как мерно бился пульс под кожей. Раньше она никогда не позволяла ему кусать себя — что сейчас толкнуло её на такое особое безрассудство? Он определённо не заслуживал никаких поощрений. Хотя, с другой стороны, в последнее время она стала вести себя довольно безрассудно. Оставалось лишь уповать на то, что этот раз был не последним. Он вгрызся в ещё один пакет, сосредоточившись на холодной мерзкой консистенции его содержимого. Но мысли продолжали возвращаться к её словам, снова и снова прокручивая их в голове. Интегра казалась такой… почти беззащитной, какой ему не доводилось видеть её уже очень давно. Много лет назад Алукард однажды ночью пробрался в её комнату — он не помнил зачем. Глупой шутки ради, или чтобы побеспокоить её какой-то банальностью. Но вместо этого застал её плачущей и вспомнил, что в тот день была годовщина смерти её отца. Кажется, он ни разу не видел, чтобы она плакала из-за этого, ни до, ни после. В те дни медленно растущая пропасть уже пролегла между ними. Но всё-таки она позволила ему утешить себя, вцепившись в его руку и сотрясаясь в беззвучных рыданиях. А когда все слёзы иссякли, она прочистила горло, отёрла лицо и поправила очки. И на том всё закончилось. Возможно, на следующий день она держала себя чуточку холоднее. Или ему изменяла память. Он больше ни в чём не был уверен.

***

Интегра сидела в своем кабинете одна, как это столь часто бывало, и тщетно пыталась подавить смутное беспокойство, грозившее поглотить её целиком. Стол её отца был завален грудами отчётов о расходах, медицинских карт, разведданных, досье на вампиров… список можно долго продолжать. Никто из её солдат на этот раз не погиб, но это не означало, что обошлось без жертв. Чтобы подключать к делу «Хеллсинг», всегда должны быть жертвы. Чёрные чернила на белой бумаге, заключающие в себе столько смертей. Смерть окружала её повсюду, воплощённая в самый сухой, самый скучный из языков. Как будто от этого их работа станет менее чудовищной. Порой ей в голову даже приходила мысль, не будет ли уместнее писать вместо чернил кровью. Но она просто драматизировала. Рассвет едва озарил небосвод, когда Уолтер подал ей чай на изящном серебряном подносе. Ароматный «Юньнань», идеально приготовленный, как и всё, к чему бы ни притронулся дворецкий. Интегра часто задавалась вопросом, отдыхает ли он когда-нибудь, спит ли вообще. Она никогда не замечала за ним ни усталости, ни даже потери в его обычном лоске. C таким же изяществом он орудовал и своими нитями. Однажды Интегра видела, как он убил человека — не вампира, просто человека. Ещё до смерти отца. Ей было двенадцать, и она даже не подумала спросить зачем, просто решила, что это было во благо. И, честно говоря, до сих пор так считала. Уолтер мог бы выложить парадную дверь отрубленными головами, и она бы предположила, что у него была на то веская причина. Он учтиво улыбнулся и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь ещё. — Нет, спасибо, — собственная улыбка в ответ вышла далеко не такой ровной. Среди всего прочего на столе лежал запечатанный конверт на её имя. Без обратного адреса, но она знала, что письмо от Круглого стола. И знала, о чём оно. Слухи и правда разносятся быстро. Уолтер кивнул и откланялся. Интегра чуть было не попросила его остаться и составить ей компанию — оба они убийцы, но она так и не перестала цепляться за его фалды, как ребёнок. Даже спустя столько лет, сидя за отцовским столом, она чувствовала себя маленькой и неуверенной девочкой. Как будто играла в особо кровавую игру в притворство. Смерть витала над всеми ними — над Алукардом, Уолтером, нею самой, даже над сотрудниками, так мастерски наловчившимися перенимать обязанности друг друга в случае внезапной кончины коллеги. А тем временем её друзья (у неё нет друзей) всё ещё тратили время на встречи тайком за спинами родителей. Они всё ещё придумывали оправдания тому, где провели ночь. Интегра снова смерила взглядом конверт, подумывая забыть о его существовании до завтрашнего дня. Хотелось просто забраться обратно под одеяло. Притвориться, что всё это был всего лишь сон. Но нет, её ждала работа. А в её постели её ждал чужак. Она почти забыла о нём. Фред был мил с ней, речист и, может, даже чересчур уж уверен в себе, и это её подкупало. С ним она улыбалась. И что самое лучшее — у него изо рта не несло кровью и он не говорил постоянно о смерти. Что можно было сказать и о большинстве обитателей поместья. Но он всё равно оставался чужим. Тогда ей показалось, что будет правильнее разрешить ему остаться в её комнате. Но теперь она чувствовала себя неловко. В её возрасте подобает, скорее, целоваться на заднем сиденье автомобиля, но заниматься таким просто-напросто глупо, если ей нет в том никакой надобности. Стыдно было признавать, что она не знает, что делать — с какой даже стороны подступиться к тому, чтобы с кем-то встречаться. Как вообще люди… состоят в отношениях? Даже мысли об этом приводили её в смятение. Закурив сигару, Интегра невольно задумалась, каково это, иметь друзей. Ходить в кино или сплетничать о всяких глупостях. Она всякий раз упрекала себя за мысли о такой ерунде, но они всё равно закрадывались сами собой. Невзирая на поздний — или ранний — час или невыносимую, пронизывавшую до костей усталость. Столько всего нужно сделать. Она всегда чувствовала себя неуютно в собственном теле — жаловаться на это можно будет хоть целую жизнь. Сейчас же у неё имелись другие обязательства.

***

Поздним вечером Интегра вызвала его к себе в кабинет. Она так и не поспала — разве можно было? Но по вездесущим теням, весь день окутывавшим поместье, она подозревала, что и он тоже. Когда Алукард спал, всё определённо было намного спокойнее. Его бдящее же сознание приносило с собой мрачную пелену тревоги, хотя, по правде говоря, Интегра её уже почти и не замечала. Временами даже, в дни вдали от него, именно это тянуло её назад. Уезжая куда-то, она всякий раз удивлялась, как легко становилось дышать. Будто выходила на свежий воздух после целой жизни взаперти. Будто одного его присутствия было достаточно, чтобы сдавить грудь в тисках. И всё-таки ощущение это было таким привычным, почти уютным. Она не знала, какие чувства испытывает по этому поводу. Алукард не спешил отвечать на её призыв. И не показался, даже когда она почувствовала его присутствие — лишь на границе зрения ей привиделась паутина красных глаз, мигающих в ответ. Похоже, он опять разыгрывал свой обычный спектакль, так что она не обратила на него внимания. Даже глаз от документов не подняла. После бессонной ночи и дня, с непрекращающейся головной болью и слабым головокружением от потери крови она была не в настроении для того, что бы там ни взбрело ему в голову. Поэтому она ждала, пока он не сочтёт нужным явиться к ней должным образом. Пока он не материализовался перед её столом, отбросив на неё тень. — Моя госпожа желала меня видеть? Интегра отложила отчёт, который делала вид, что читала. Какой бы невозмутимой она ни старалась казаться, трудно было сосредоточиться, когда он так нависал над ней. Не то чтобы сосредоточиться в принципе было легко — она даже глаза держала открытыми с трудом. — Надо поговорить о твоей вчерашней выходке. — А о чём тут говорить? — миролюбиво ответил он. Даже не затенённая сейчас очками, его улыбка от этого не стала менее непроницаемой. Ничего другого Интегра от него и не ожидала. Но и она отнюдь не была в восторге от перспективы этого разговора. — Что произошло? — Уверен, у вас предостаточно солдатских отчётов. — Я хочу послушать твою версию. Тебя вывели из строя в разгар охоты. — Этого больше не повторится, — только и сказал он. — Не в том дело, — возразила она, стараясь подавить растущее раздражение. — Ты подверг опасности весь отряд. У меня двое раненых — травмы незначительные, но только благодаря их компетентности. — Так, значит, вопрос исчерпан? — Что? Нет, совсем нет. Теперь мне придётся идти и покрывать тебя. Я доверяю своим солдатам, но повсюду есть глаза. Слухи обязательно просочатся. — Она невесело усмехнулась. — А что я вообще могу сказать? Что ты слаб? Что не подчиняешься мне? Что той ночью ты просто был не в настроении работать? Заметив, как он поморщился, она почти пожалела о своих словах — всё случившееся, должно быть, сильно уязвило его гордость. Но он только пожал плечами, как будто ему ни до чего на этом свете не было дела. — Думаю, любой из вариантов подойдёт. — Каким бы чёртовым идиотом ты ни прикидывался, я знаю, что ты прекрасно всё понимаешь. Общественное мнение имеет значение. Алукард молчал. — Твои действия отражаются и на мне. Если возникнет хоть намёк на угрозу того, что я не могу тебя контролировать… — она осеклась, помрачнев. По большей части Интегра располагала полной свободой действий и вольна была поступать как ей заблагорассудится, но она всегда прекрасно осознавала подлинную шаткость своего положения, особенно в отношении её вампира. Ей не нравились эти размышления, но ничего не поделаешь: Алукард был опасен, но давал невероятное преимущество перед другими вампирами. Только эта причина позволяла ей оставить его при себе без каких-либо возражений со стороны Круглого стола. Начнёт он казаться обузой, и всё кардинально изменится. Наконец она произнесла: — Я отстраняю тебя от работы. Он распахнул глаза. — Ты не можешь. — Ты не в том положении, чтобы подвергать сомнениям мои приказы. Особенно сейчас. — Да, — уступил он всё так же слишком любезно. — Разумеется. Со вздохом она сняла очки и подняла на него глаза. — Просто объяснись. Как угодно. О чём ты думал? — Очевидно, я вообще не думал. — Да чёрт возьми, Алукард, я устала. Устала от твоего ребячества, твоих обид, твоих игр. Иногда мне кажется, что от тебя проблем больше, чем ты того стоишь. — Она не это имела в виду. Правда не это. Но её терпение давно иссякло, а он всегда всё только усложнял. Секунды тикали в напряженной тишине. Алукард не предпринимал никаких попыток продолжить спор — или уйти. Интегра встала. — Ну а вы? — вдруг спросил он, повернувшись к ней. От её внимания ускользнуло, в какой момент в комнате стало холоднее. Она не ответила, только вскинула брови, скрестив руки. — Вы хорошо провели время, госпожа? — Что, прости? — Сомневаюсь, что вы пригласили того мальчишку на три ночи только для того, чтобы обсудить финансы. Честно говоря, я удивлён, что вы вообще поднялись с постели. — И это всё, о чём ты думаешь? Речь не о том, как я провожу время, и не о твоей мелкой ревности. Его улыбка стала только шире. — Скажи, неужели правда есть что-то удивительное в том, что всё идёт прахом, когда наша сэр Хеллсинг оказывается так поглощена другими делами? — Не надо переводить на меня свои слабости. — Теперь она стояла с ним лицом к лицу. Достаточно близко, чтобы увидеть усталость за его насмешливой улыбкой и взглядом свысока. Зачем он продолжает? — Но разве моя это слабость? Если пёс плохо выдрессирован, разве виной тому не ненадлежащее обращение хозяина? — в голосе его сквозило что-то напоминающее отчаяние. Он сделал ещё один шаг к ней, и через мгновение Интегра отступила. Так продолжалось до тех пор, пока она не уперлась спиной в стену. Его глаза всегда были слишком красными. Хотя в последнее время она стала замечать, что под её прямым взглядом он чаще, чем ей хотелось бы, не выдерживает и отводит глаза, каждый раз она всё равно терялась в их цвете, столь насыщенном и кровавом. — Но ты не пёс, — наконец ответила она. — Кто же я тогда? Её всегда чрезвычайно задевал его рост. В детстве она даже заставляла его становиться на колени, когда он обращался к ней. И сейчас эта мысль казалась ей особенно заманчивой. — Не ребёнок, чтобы вести себя подобным образом. — И только? Комнату начали наводнять его тени. Но судя по тому, как он пожирал её глазами, Интегра сомневалась, что это было намеренно. Она сглотнула своё волнение. — Ты моя ответственность. — И? — Склонившись совсем близко, он провёл носом вдоль её шеи — очевидно, чтобы вывести её из себя, а она не имела ни малейшего намерения потворствовать ему. — Моё бремя. — Она придала голосу раздражение, но её ответ, кажется, пришёлся ему только по вкусу. — Да, — слетел не более чем вздох. — Моя ошибка. Прикосновение к коже холодных губ прошило её будто разрядом тока. — Моя жестокая, прекрасная госпожа. Твоя честность режет меня без ножа, и я это обожаю. В голову никак не шёл быстрый ответ. Сердце билось слишком сильно. И, судя по тому, как он чуть слышно рассмеялся сквозь зубы, это не ускользнуло от его внимания. — Неужели ты правда меня боишься, Интегра? Оторопев на секунду, она вспомнила свои слова, сказанные ему вчера в машине, и мысленно обругала себя. Эта мысль уже — по глупости — была озвучена ею же, а не выхвачена им из её разума. — Мне менее суток назад пришлось соскребать тебя с пола. Конечно нет. Его рука легла ей на сердце. — Тогда что это? Невольно она вздрогнула. — Я могу перечислить тебе всё, что я сейчас чувствую: усталость, разочарование, нетерпение, раздражение — я уже упоминала усталость? Страха среди них нет. Алукард не ответил. И всё же её не покидало ощущение, что она проиграла какую-то игру за власть, поединок между ними, о существовании которого она до недавнего момента и понятия не имела. Его губы проследовали вверх по уязвимой коже её горла. Приятное чувство, в котором так легко раствориться. И на мгновение она позволила себе насладиться им. Всего на одно мгновение, сказала она себе. Рука, покоившаяся на её сердце, стала свидетелем его всё более учащающегося ритма. Другой же он обхватил её за талию, притянув к себе. Со вздохом Интегра откинула голову к стене, поддаваясь его объятиям. Она не была глупа. Она знала, что правильнее. Но когда его губы приникли к её губам, она не отстранилась. И на какой-то миг, в охватившем её головокружении она почти позабыла обо всех других своих заботах, о том, что только что была зла на него. Он целовал её, как изголодавшийся зверь. Без единого намёка на нежность. Она чувствовала, как кожу почти невесомо цепляли острые зубы — на грани того, чтобы прокусить. — Скажи ему уйти, — выдохнул он меж их губ. — Что? — Отошли его. Не видься больше. Она вдруг расхохоталась, и звук этот удивил даже её саму. В собственных словах она услышала горечь: — Так это всё просто одна затяжная истерика? — Госпожа… — Каждый раз, когда я пытаюсь наладить хоть какие-то отношения или начинаю выстраивать собственную жизнь за пределами тебя, ты делаешь одно и то же: затеваешь скандал. Приковываешь моё внимание к себе. Она грубо оттолкнула его. Его угрюмое выражение лица сказало ей всё, что нужно. Когда ей было тринадцать, она стала приводить домой подругу, а он её напугал и отвадил. Когда она попыталась продолжить учёбу в школе, он всё твердил и твердил о безопасности, так что в конце концов она уступила, согласившись заниматься дома с репетиторами. Всякий раз, когда она тянулась к кому-то в поисках компании и поддержки, это всегда заканчивалось плохо. Вечеринки, которые она проводила, люди, которых она приглашала — все они всегда были здесь для дела. Всех их она ненавидела. Не потому ли, что он отпугивал каждого, с кем она действительно находила общий язык? Осознание того, как систематически он в течение стольких лет изолировал её, производило поистине оглушающее впечатление. — С моим отцом ты тоже так себя вёл, когда он женился? — Только задав вопрос, она поняла, что большую часть брака её родителей Алукард уже не застал. — Он поэтому тебя запер? Алукард ничего не ответил. Ей никогда не давали прямого ответа. Уолтер держал язык за зубами, говоря лишь, что Артур начинал опасаться, что Алукард становится слишком своевольным. Что её отец на самом деле боялся его. Интегра вспомнила, как будучи младше, думая о своем глупом вампире с его дурацкими шутками и широкополой шляпой, считала саму мысль, что кто-то может его бояться, нелепой. — Не так ли? — Думаю, вы уже сами всё для себя решили, госпожа. — О, потрясающе, теперь он опять дуется. — Не утруждайся строить из себя мученика передо мной. — Но изменят ли что-то мои слова? — Нет, — ледяным голосом ответила она. — Полагаю, нет.