11.

Эта ночь прошла, прошла и другая, и очень скоро наступило утро знаменательного понедельника. Беспокойный трепет сердца разбудил Мишу рано на рассвете: он инстинктивно потянулся к тумбочке за телефоном. На экране высветилось множество бестолковых уведомлений: Миша нетерпеливо смахнул их (десяток! десяток бесполезных писем бог весть откуда!) и, наконец, увидел: «С днем рождения, Мишель! Вот, я тебя поздравил самый первый (ты говорил, что родился в 1:32 — вот, пожалуйста), так что не забудь вписать меня в список благодарностей перед тем как выпускать сборник стихов.» Миша расхохотался в подушку, протер глаза кулаком и прочитал добавочное сообщение: «Ну и, конечно, я поздравил тебя ради карточки гостя, которой оплатишь мне все аттракционы в парке. Будь здоров.» — Леня как всегда, — прохрипел Миша и облизнул губы сухим языком. Он сильно досадовал на себя за то, что забыл вчера приготовить на утро стакан воды. Ночью было душно, но он спал крепко и видел сны. Хорошие сны. Он помнит, как, ложась в постель и отсчитывая секунды до полуночи, загадал: «Я сдам все экзамены в следующем году. Я со всем справлюсь и не умру. Я подготовлюсь к литературе. Я отлично к ней подготовлюсь. Я буду в порядке. И снова увижу ее. Я когда-нибудь увижу ее снова.» Сны не намекнули ему на исполнения всех мечт или хотя бы одной из них, но там было солнечно и безмятежно. Лето продолжалось. Сегодня понедельник, август и его день рождения. Сейчас он умоется, вкусно позавтракает, поедет на (любимую) работу, выпьет чай с Агатой Ивановной, а вечером наконец встретится с Леней и Ксюшей, они пойдут в парк, будут кататься на аттракционах, есть все подряд, гулять до ночи, может, даже до утра — как знать… Сегодня понедельник, все еще каникулы и — лето. Ему шестнадцать, он молод, здоров и, кажется, счастлив, — и так много жизни впереди… — Иди сюда, Мих. Когда он вошел в кухню, родители уже сидели за столом и выглядели как заговорщики. Наталья Саввична смотрела строго, будто собиралась отчитать сына за то, что он родился именно сегодня, а Андрей Андреич нервно поджимал и кусал нижнюю губу, сцепив пальцы в замок и вращая одним большим вокруг другого. На столе лежала маленькая коричневая коробка, обмотанная атласной зеленой лентой. — С днем рождения, — сказала Наталья Саввична без особого чувства. — С днем рождения, сын, — вторил Андрей Андреич довольным, смачным голосом. Миша все стоял в дверях и застенчиво улыбался. Он хотел выпить воды перед тем как умыться и принять душ, поэтому веки его еще липли друг к другу. — Ты неплохо сдал экзамены в этом году, — начала Наталья Саввична, — не отлично, конечно, но не плохо. Также ты хорошо завершил седьмой класс в музыкальной школе, что тоже говорит о твоем упорстве и… — Ну вот, завуча включила, — громко вздохнул Андрей Андреич. Миша поддержал отца смешком, что не очень понравилось Наталье Саввичне. — И, в качестве награды, — продолжала она, повысив голос, — мы с отцом приготовили подарок. Взгляни. Она указала на коробку. Андрей Андреич нетерпеливо потер колени. Миша осторожно подошел к родителям, потянул за ленту, открыл крышку… и замер. — Что это? — Прошептал он, не поднимая глаз. — Это путевка в детский языковой лагерь в Лондоне, — гордо объявила Наталья Саввична. — Подтянешь английский, узнаешь много нового, заведешь иностранных друзей… Миша взял путевку и билеты дрожащей рукой. — Я… Я полечу один? — Нет, с отцом под руку. — Серьезно?? — Живо обрадовался Андрей Андреич. — Да нет же! — рявкнула Наталья Саввична. — Один он полетит, конечно. Ты тоже в детский лагерь собрался? — А когда все это? — Вмешался Миша. — И… как долго? — Двадцать третьего августа ты вылетаешь и возвращаешься, соответственно, двадцатого третьего сентября. — А как же… школа? Наталья Саввична глубоко вздохнула. — Не беспокойся об этом, я говорю тебе. На миг между ними установился напряженный зрительный контакт. К облегчению Миши, отец вовремя разрядил обстановку: — Правда, раз уж мама тебе говорит не беспокоиться о школе, так, значит, надо — она же твой завуч, а? — Кроме уроков английского, — Наталья Саввична нарочито проигнорировала замечание мужа, — будут занятия по шахматам, рисованию, танцам, играм… Также мастер-классы по актерскому искусству, ораторскому искусству, режиссуре, бизнес-менеджменту… — Я боюсь, — выпалил Миша. — Чего ты боишься? — Я не очень хорошо знаю… — То, что ты знаешь, — перехватила Наталья Саввична, — будет достаточно для обучения большему. Все, перестань канючить и лучше поблагодари нас с отцом за подарок — думаешь, каждый второй в твоем классе получает такое на шестнадцатилетие? Миша виновато опустил глаза. Лондон. Языковой лагерь. Англия. Невероятный опыт. Лондон. Путешествие без родителей в другую страну. Англия. Половина сентября. Лондон. Приключение. Англия. — Ты после работы что делать собираешься? — Осведомилась мама. Миша не сразу откликнулся. — Да мы… С Леней и Ксюшей… — Ксюшей? — Оживился отец. — Вы все еще дружите? — А почему не должны? Андрей Андреич пожал плечами и стушевался, на что Наталья Саввична закатила глаза и прыснула: — Сводник. Миша зарделся и быстро перевел тему: — Спасибо вам за подарок… Я этого никак не ожидал. Правда. Я этого совсем не ожидал… Я немного… потрясен и… — Говори по-русски, Миш, — раздражительно махнул рукой отец. — Ты в своей этой лавке насквозь пропитался… литературой. — Я всегда любил читать, — выдавил Миша и вновь спрятал глаза в коробку с кладом. — Это он в бабульку мою, — подмигнул Андрей Андреич жене. Она в свою очередь деловито обратилась к сыну: — И да, Миша, сегодня же напиши заявление об увольнении. К сожалению, не получилось предупредить тебя раньше, — она зло посмотрела на мужа, — но ты попробуй договориться с начальницей. Вы же друзья. Тон, которым Наталья Саввична произнесла последнюю фразу, заставил Мишу ощетиниться. Он сказал отрывисто: — Ладно, напишу. Запершись в ванной, Миша хлестал себя холодной водой, ожесточенно протирая лицо ладонями в надежде очнуться. Но нет, он здесь. Кажется, это всё реально, всё по-настоящему. Другая страна — Лондон — международный лагерь — новые, необыкновенные знакомства — потрясающий опыт — и всё это для него. Интересно, сколько это стоило родителям? Он прикинул вероятные расходы, и от бесконечной цифры, образовавшейся перед глазами, в нем проснулось чудовищное чувство вины. Нет, это сейчас нельзя, это не нужно — только не сегодня, только не в этот (особенный) день рождения. Миша вытер лицо полотенцем и, румяный от трения, посмотрел в зеркало. Ему захотелось улыбнуться себе, и он улыбнулся. Ямочки на обеих щеках сегодня не бесили его, родинка на скуле справа не казалась ему женственной, а глаза — оленьими; в опьяненном мозгу его промелькнула мысль, что он, наверное, ничего — не страшила, не урод, хотя и не смазливый или абсолютно правильный; но он особенный. Он особенный потому, что такого же Миши Бондарева с родинкой под правым глазом и путевкой в Лондон больше нет нигде. Только, может быть, где-то в параллельной вселенной… Но и там он не такой же, как здесь. И там он не один… Миша встал под душ и весь продрог: мощный напор прохладной воды спицами впивался в его тело. Он надеялся смыть наваждение, но белокурый образ в облачке сигаретного дыма оставался перед глазами, даже когда Миша больно жмурился. Почему так тяжело думать о тех, кто рядом, но так просто — о тех, кого толком и нет в твоей жизни? И просто, и сладостно — до жаркой истомы. Нет у нее ни имени, ни души, — а он хочет ее, хочет отчаянно.

***

— Что ж, Михаил Андреевич, я вас поздравляю. Вы сегодня стали старше. До открытия лавки Агата Ивановна встретила своего коллегу небольшим подарком: молескином в кожаном переплете. Мише он казался идеальным — тончайшая состаренная бумага, собранная на крепкую пружину, бархатистый разворот, ремешок с металлической подвеской в форме корабельного штурвала на конце. Пожирая блокнот влюбленными глазами, он подумал: «Это самый лучший подарок!», но тут же устыдился этой мысли, вспоминая утренний сюрприз от родителей. — Мне почему-то кажется, — говорила, взволнованно потирая сухие ладони, Агата Ивановна, — что вы ведете дневники. Если же нет, то, будем считать, я подала вам идею. Миша улыбнулся и в знак благодарности заключил Агату Ивановну в сердечные объятия. Она сначала закряхтела от неожиданности и смущения, а потом заворковала, прихлопывая ему по спине: — Ну что ты, что ты… Это не так уж много… Я очень рада, что тебе понравилось… — Спасибо, я… — Миша отпрянул от нее. — Я уже сегодня что-нибудь запишу сюда. Этот день, например. Какой-то он… какой-то слишком хороший день… — Разве должно быть иначе? Миша посмотрел Агате Ивановне в глаза, и на секунду в нем вспыхнуло неуемное желание рассказать ей, что еще он мог бы записать в свой новый дневник. Его челюсть задрожала под напором слов, бушующих на языке, и он едва не выпалил: «А еще я пишу книгу! Я — я пишу книгу! Вот! В этот блокнот буду записывать всякие разные идеи, наброски, заметки. Вот, как он мне пригодится!». Однако холодный рассудок напомнил ему о важном и, к сожалению, неизбежном деле, которое было необходимо обсудить уже сейчас. — Агата Ивановна… — Да? Да? — Родители… — Он перевел дыхание. — Родители подарили мне путевку в международный лагерь. — О, как прекрасно! Поздравляю, Михаил Андреич. — Да, — он услышал, как нехорошо изменился его голос, — но… лагерь международный. Вот. Он находится в Лондоне… Глазки Агаты Ивановны медленно округлились, брови вспрыгнули к корням волос и губы вытянулись трубочкой; она воскликнула, растягивая гласные: — В Лондоне! Вот это да! Вот это ж да! А? Каков подарок, Михал Андреич, каков подарок! — Поэтому мне нужно написать заявление на увольнение, — пробормотал он виновато, как если бы это ему приходилось увольнять Агату Ивановну. Она опустила глаза и закивала, даже закачалась на стуле. — Н-да, н-да… Точно-точно. Раз так, то сейчас… сейчас напишем. Ты чего нос-то повесил? Да, вот так — все в жизни заканчивается рано или поздно. Да и мы, сама жизнь, — знаешь, тоже когда-нибудь… И хорошее, и плохое — всё одинаково проходит, сменяет друг друга, движется... Это, Миша, что ни говори, прекрасно. Поверь мне. И весь остаток дня он думал об этом: всё проходит. Самое главное ему виделось лишь в том, что проходит хорошее. На плохое было все равно — да, оно берет перерыв, но всегда возвращается, — а вот хорошее приходится ждать. Миша вспоминал свое недалекое детство: как мама, тогда еще шатенка, присела перед ним, чтобы застегнуть ему курточку (красная она была, кажется). Молния была тугая, мама рванула резко, не рассчитав силы, и прищемила Мише подбородок. — О-ох, собачка цапнула, да? Ну, ты ее прости, она очень торопится, ей ведь тоже хочется в садик, как и тебе, ну? Перестань плакать, ты Миша, а не Маша. Дай подую. Ну, как? Прошло? Вот, давай шапочку наденем… Вот так. Справился Мишутка, — она согнула два пальца в рога и сжала ими носик сына, — справился боец. От ее пальцев исходила звенящая чистота с нотками мускуса и древесины. Она всегда следила за этим. Она следит за этим до сих пор. Как с иголочки. Жаль, что он не может так же. И жаль, что курточка теперь мала, мама не говорит с ним треплющим голосом, а волосы ее давно уже не темно-каштановые. — Мне сказали, ты хромать начал? Ну, да, я теперь часто задерживаюсь в школе, но это потому, что у меня появилось классное руководство, лишние обязанности, соответственно, рабочие часы. Ты привык, наверное, что я тебя контролирую и сижу над тобой, пока ты делаешь домашние задания, и расслабился, когда я стала пропадать вечерами. Нет, дорогой, так быть не должно. Учись контролировать себя сам. Это тебе нужны хорошие оценки, не мне. Если я и дальше буду помогать тебе, то, справедливости ради, я попрошу Татьяну Григорьевну делить твои пятерки со мной напополам. Разве не справедливо? Справедливо. Он помнит, как у мамы появились лишние тридцать восемь детей, двадцать пять из которых — мальчики. Двадцать пять лишних сыновей, которых так же нужно было воспитывать, растить, оберегать. Миша долго ревновал, и в конце концов нашел отдушину в привязанности к своей преподавательнице по фортепиано, Анжелике Юрьевне. Вскоре, когда Миша перешел в седьмой класс, лишние дети исчезли, но внимание, которое мама отдавала им, не возвратилось к Мише с лихвой, как он на то надеялся. Нет, новых конкурентов не появилось, — просто мама получила новую, более серьезную должность. Она стала завучем школы — то есть и его завучем тоже. Прекратились шуточки по поводу Мишиных щек и других припухлостей, девочки больше не просили у него списывать, а учителя вдруг стали строже и требовательнее. Жизнь Миши не ухудшилась и не особо усложнилась, но она изменилась — и к этому пришлось привыкнуть. Миша привык, и стало ясно: он давно уже не пухлый и над ним подтрунивать просто скучно, ведь он редко с кем спорит и сам никогда ни на кого не задирается; девочки перестали списывать в принципе, потому что всерьез озаботились не только оценками, но и учебой; учителя же — так они просто его недолюбливали. Однако учительница литературы была хорошая. Или это он так сильно любил литературу? Иногда ему становилось стыдно за это, ведь, при всем обожании к чтению, он плохо разбирался в терминологии и терпеть не мог анализировать поэзию. Когда его спрашивали, какой предмет нравился ему больше всего, он мешкал, сомневался, пожимал плечами и в итоге отвечал: «Английский, наверное», потому что там всегда было легко — из урока в урок что-то читали, переводили, выполняли упражнения из рабочей тетради, банк ответов которых неизменно был в свободном доступе в интернете. Да и учитель, Валерий Владимирович, был добрый и щедрый на оценки. Достаточно бывало отпроситься в туалет на английском, а не русском языке, и он протыкал ручкой воздух от восторга и восклицал: «От молодец! Пятерка!», а если получалось грамотно построить хотя бы самое простое предложение, не напичкав его всеми возможными глаголами, а только одним, главным и единственно нужным, то Валерий Владимирович чуть ли в обморок не падал от радости и открывал форточку, чтобы надышаться воздухом. С ним было весело, но стоило его обидеть, как он умолкал на весь урок и игнорировал любые попытки учеников заговорить с ним и продолжить занятие; после этого, не прощаясь, он покидал кабинет, а на следующей перемене классная руководительница, Татьяна Анатольевна, подзывала к себе каждого ученика по отдельности и приказывала остаться после уроков «на беседу». Эта «беседа» заключалась в десятиминутных нравоучениях и генеральной уборке кабинета всем классом. И хотя Миша постоянно был занят, жизнь не казалась ему насыщенной. Нередко было интересно просыпаться по утрам, но чаще — тягостно. Впереди семь сложных уроков, потом короткий перерыв на дом, а после — музыкальная школа, точнее — сольфеджио. Домой возвращаешься поздно, под сумерки (даже весной облака темно-оранжевые, небо темно-синее и дома — в тени), оставшееся время устало тратишь на душ, обильный ужин, потому что в школе, ни в той, ни в другой, толком не ел, на домашнее задание («устно» можно не делать) и сон, который приходит в ту же секунду, когда голова касается манящей подушки. Если Мише такая жизнь не казалась насыщенной, то чего же он тогда хотел? Распрощавшись с Агатой Ивановной, он отправился домой под обыкновенные мысли шестнадцатилетнего подростка: «Счастлив ли я? А если нет, то что же мне нужно? Неужели книга — не есть смысл моей жизни? Ради чего еще жить? Ради чего жить мне?». И домой он вернулся с тою же головой, забитой теми же вопросами, на которые не находились ответы и потому терзали, мучили, давили на виски. В другой раз он мог бы просто утонуть в этом болоте, захлебнуться и остаться на дне распухшим телом, но теперь, когда он познал другой способ переживания меланхолии и тоски по несбыточному, Миша сел за ноутбук, накликал новый, безымянный документ и принялся долбить пальцами по замасленным клавишам — опять ел халву, пока с кем-то активно переписывался, и вместо салфетки использовал мокрые губы! Потом. Успеет протереть. А вот беспокойную голову опорожнить на цифровую бумагу — нет. Вряд ли. Такое упускать нельзя! Миша то и дело поглядывал на часы. Есть еще время. По крайней мере, никто не возмущался в телефоне. Ни сообщений, ни звонков. Только педантичное предупреждение: «Если кто-то из твоих родичей таки сойдет с ума в другую сторону и заколотит дверь твоей комнаты досками, — ты уж напиши, а не жди чуда. Я тебе не принц на коне — спасать не буду. И преть на набережной в ожидании тебя — тоже». И постскриптум: «Карточку Лукоморья не забудь, если таки родичи с ума сойдут в нужную сторону. Я уже настроился на "хип-хоп"!!» Договорились на 20:30. Сейчас 20:00. Есть минут двадцать в запасе. Пару предложений, ну, максимум, абзац — и готов! Правда, не переодевался и не мылся, только водой надулся, ну, это у него обязательное. Да успеет. Успеет. Главное — не упустить нить. Тонкая слишком в последнее время. А скоро вообще — улетать. Как он там будет писать? Да никак, похоже. Надо впредь исписаться. Потом спасибо себе скажет. Из окна приятно задувало. Миша благодарил природу за то, что она подыграла ему сегодня: утром дождь, хмуро до обеда и вечером теперь — дивная прохлада; свежесть, легкость, чистота. Наденет черные джинсы, кеды и ветровку вельветовую, которую заказывал еще весной в интернет-магазине. Помнит, как Наталья Саввична долго протестовала: непрактично, рискованно, глупо. В конце концов уговорил, и вот — пошла в пору. В детстве была красная курточка, теперь — коричневая ветровка с отложным воротником. Так по-нему. Будто не просто предмет одежды, но часть его сущности, которую можно потрогать. Такая же бархатная на ощупь, удобная, уютная... Может, это не сон сбывается, а то, что я написал? Сон — курица, рукопись — яйцо, птенец (или яичница?) — наша реальная встреча. Если Бог и правда любит троицу, то что ему стоит свести нас еще раз? Да, формально четвертый, — но кафе не считается, это так, пилотная серия. Пусть последний, пусть, — но, пожалуйста, еще раз. Я не знаю зачем, просто хочу. Конечно, ничего кинематографичного, однако… Постой. А если напишу? Вдруг исполнится? И кинематографично, и просто великолепно. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Разве нет? Ну, чего тебе стоит? Последний, третий раз. Больше ничего не нужно. Зачем? Хочу. Хочу, и все. Надо. Так надо. — Какого черта! — Прогремел Леонид, когда Миша наконец явился в парк, немного опоздав. На часах было девять вечера. На часах Леонида была «непростительная дерзость». — Сказал: «чуть». Ничего себе «чуть»! — Всплеснул он руками, пока Ксюша, кроткая, но тоже слегка обиженная, сидела рядом на скамейке. Она поглядывала на друзей глазами котенка, который не понимает, почему его хозяева такие громкие и значит ли это, что они ссорятся. — Ну, прости, прости. — Произнес, как есть, Миша. Он все еще был опьянен вдохновением и не мог скрыть улыбки — она безраздельно овладела его губами, его лицом, его телом и душой. Он бы счастлив и доволен собой. Ни с чем не сравнимое, пронизывающее до мозга костей чувство. Его даже потряхивало. И все же он сказал, обнимая Леню через плечо и увлекая его за собой поближе к Ксюше: — Я кое-что принес. — Что, мескалин? — Усмехнулся Леня угрюмо. — Нет, — Миша стащил с себя рюкзак, расстегнул молнию и представил друзьям черную бутылку. — Это наливка. Подарок отца. Брови Лени поплыли. — Все ж таки твой батюшка сошел с ума в правильную сторону. Очень, очень хорошо. Ладно, Мишель, прощаем. Не успел Миша насторожиться Ксюшиной реакции, как она весело сказала: — А у меня как раз стаканчики с собой! — И ради доказательства она открыла свой маленький жаккардовый портфельчик. Леня присвистнул. — А ты знала, куда шла. — О чем ты? Леня сдвинул брови. Ему не нравилось, когда на его сарказм отвечали притворным недоумением. — О том, что из стаканчиков ты не Дюшес пить собиралась. — Ну, что? — Вступился Миша. — Пригубим — и кататься? — Нас же стошнит! — Спохватилась Ксюша. — А мы и не пойдем на «ракушки», — лаконично ответил Миша, на что Леня возразил: — Туда мы и пойдем вообще-то. — Он деловито поправил очки. — Надеюсь, конечно, мы будем в состоянии объяснить полиции, почему у нас глаза такие черные и воняем мы, как птицефабрика. — Вряд ли запах перегара соответствует этой вони, — подметила Ксюша. И это тоже не нравилось Лене, — когда кто-то безосновательно указывал на его опрометчивость. Одним выразительным взглядом он намекнул Ксюше, что нагнетать воздух — его забота. Опрокинули раз, другой. Мимо подростки носились на электросамокатах, кучка девчонок с неоновыми волосами в плиссированных юбках кричали что-то на языке популярных аниме-персонажей, медленно плыли мамочки с колясками, болтались, друг друга толкая, влюбленные парочки, виляли бедрами вонючие и громкие мужики. Опрокинули еще раз — на дорожку, так сказать — Идем, — сказал, закусывая солеными орешками, Леня, — а то совсем уже стемнело. Стемнело небо, но огни аттракционов по-прежнему освещали весь район. Мышцы приятно потяжелели, в голове стихло, успокоилось, улеглось. Миша сглатывал сладковатую горечь фруктовой наливки, прилипшую к горлу, и учащенно моргал: какая-то мутная дымка застилала глаза и мешала четко видеть окружающее. И это тоже к лучшему. Если он не видит окружающих, то и они — его. Можно не волноваться о том, как он выглядит, что у него на лице, все ли так, все ли красиво и правильно. Все равно не видно и не понятно, что о нем думают люди. Миша предложил друзьям сперва прокатиться на его любимой карусели. В детстве он только на ней и катался — по несколько кругов. Конечно, одного его не пускали и неизменным соседом всегда приходился Андрей Андреич. Наверное, это он по привычке зовет кого-нибудь с собой — не важно, Леню или Ксюшу. Сидения двойные, так что третьему все равно придется разделить место с кем-то чужим. — Нет, — отказался Леня наотрез, — какая, к черту, «Орбита»? Это скукота. Мы идем на «хип-хоп». Гони карточку. — Я не пойду на эту мясорубку. Ксюша, я уверен, тоже. — Вообще-то… — Она воровато глядела на Мишу. — Мы с Леней договорились… Решили без него. Карточку Миша им дал, а себе купил обычный билет. Бог с ними. Не любит он троицу — очевидно. Очередь вытянулась большая. Вот, казалось, сейчас пропустят, — а нет, опять закрылись воротца. И поехало. Миша порывисто дышал и большими глазами озирался по сторонам, будто впервые жил: вокруг кричали, визжали, пели, басили, грохотали, и снова кричали, и снова визжали, орали во всю глотку, бесстыдно, бешено ревела жизнь. Взяли билетик. Наконец пропустили. Миша растерянно поднимался по железным ступеням, пока другие, более шустрые пассажиры занимали привлекательные места. Это были открытые разноцветные кабинки с круглыми шапками. Мише очень хотелось попасть на желтое… Он прищурился: нет, не одна, две головы там. На голубом тоже. Да и на зеленом, и на красном… Как же так? У него взяли билетик, значит, есть для него место. Где же оно? Почему, куда ни глянь, по две головы?.. — Эй, — раздался голос за спиной, — здесь свободно. И голос этот был ему знаком; обернувшись, он понял, что не ошибся, и от сердца его сначала сорвалось что-то огромное, тяжелое и горячее, а затем и само сердце рухнуло вниз и пропало. Неподвижно стоял и смотрел, пытаясь поверить в этот прекрасный мираж. — Ну, садись уже! Сейчас без тебя поедем. Буйная радость растолкала все признаки стеснения и вырвалась наружу искренним смехом. Он порхнул к ней, точно мотылек на свет, поднял защитную перегородку и сел рядом; попытался еще закрепить болты, но она все сделала сама. «Господи…» — началось в уме, но потухло, когда глаза ее столкнулись с его глазами. Кажется, он смотрит на нее не моргая. Кажется, ей это нравится. Кажется, но не точно — он достаточно пьян, и непонятно, то ли наливка, то ли он уже в экстазе. — Это вы, — выдохнул он и только. Она усмехнулась и покачала головой. — Да. Это я. Он заговорил было опять, как вдруг к ним подошел оператор, чтобы проверить крепость ремней и страховочных дуг. Миша отвернулся, чтобы передохнуть. Все то время, что действовал алкоголь, он почти не ощущал сердцебиения, но теперь — стучит неистово. Невероятно! Нет, невероятно! Надо проверить… — А вы… — Повернулся он к ней. — Вы прочитали Фолкнера? Она посмотрела на него задумчиво, но без удивления. Скользнула глазами по его руке, хмыкнула и проговорила низким, гладким голосом: — Да. Почти. Я взяла его скорее для анализа, а не чтения. — Вы его анализируете? — Спросил он, моргнув. — Зачем? На спокойном лице ее неспешно расцвела улыбка, словно так она хотела погладить его по голове, как несмышленого, прелестного щенка. В ногах у него похолодело, засвербило где-то ниже желудка что-то очень странное, странно приятное. — Меня зовут Миша. — Миша, — повторила она вкрадчиво. — Я знаю. — Да. Да? А как… Кабинка тронулась. Миша вцепился в перекладину, в то время как его соседка взялась за нее спокойно, как опытный водитель — за руль. Медленно стали подниматься ввысь, двинулись вперед, набирая скорость, закружились в воздухе. Детей на карусели почти не было, но кто-то все равно визжал — девочки, наверное, или парни наконец расслабили голосовые связки. Миша жмурился и смеялся, озираясь по сторонам; жмурился он потому, что волосы его соседки развивались потоком ветра, бросались в стороны, хлестали и обвивали его лицо и шею. От этого он хохотал еще больше. Боковым зрением Миша видел, как она гладила рукой воздушные волны, перебирала их пальцами; голова ее была наклонена к плечу, на губах таял след ностальгической улыбки. Он бы и дальше ею любовался, не загружись у него голова и не подпрыгни желудок. Звонкий запах гиацинта и пряность гелиотропа били ему в нос. Куда-то делся бергамот, жасмин, мускус или что там… Интересно, как теперь он будет вспоминать ее? Белоснежный жасмин или жемчужный гиацинт? Ни то, ни другое ей как будто не подходит. Запах — да, образ — нет. Великолепная, норовистая лошадь, за которой охотятся ранчо всего штата — вот это близко. Умный взгляд, грациозная поступь, роскошная грива, блестящая шерстка, острые уши… Приземлились. Она немедленно расстегнула слабый ремень, выкрутила болтики и, предупредив его: «голову!», подняла перекладину; высвободилась и направилась к выходу. Миша дрожащими пальцами проделал все то же самое, забрал у оператора рюкзак и поспешил за девушкой. — Постойте, подождите! — Подбежал он к ней с веселым криком. — Как вас зовут? Она остановилась, поправила одной рукой волосы и, наконец, повернулась к нему. — Почему ты ко мне на «Вы»? — Потому что я все еще не знаю вашего имени. — И какое это имеет значение? — Огромное. Она вновь усмехнулась. Глянула куда-то мимо него, затем сказала: — У тебя глаза блестят. — У меня сегодня день рождения, — заявил он так, будто выиграл в лотерею. — Поздравляю. — Благодарю… — Он едва мог здраво соображать, но все-таки где-то там, в самом углу сознания, мелькнула мысль, что никогда прежде он не стоял так близко к женщине. Это нормально или нет? Ему отступить или расстояние еще приличное? Но так ее лучше видно. Видно, например, сквозь пушистые прядки на лбу маленький выпуклый шрам. «На грабли, что ли, в детстве наступила?» — Ты больше не пей. — Я вовсе не пьян. — Вовсе? — Повторила она с улыбкой и слабым шагом двинулась вперед; он за ней. — И сколько же тебе исполнилось? — В-восемнадцать. — О да! Точно? Точно восемнадцать? — Да. — А не девятнадцать? В другой раз, будучи кристально трезвым, он понял бы, что она забавляется. Сейчас ему казалось, что это темнота и неоновые гирлянды аттракционов скрывали его слишком наивный взгляд и свежие прыщики на висках, а потому сбивала с толку — перед ней ученик или все-таки студент? Она не доверяет, наверное, и потому, что у него голос еще режется ленивым зубом мудрости и бесстыдно выдает истинный возраст своего господина. — Как вас зовут? — Спросил он, загородив ей путь. Она отступила, спрятала руки в карманы кожаного плаща, в котором легко бы поместился еще один человек, и взглянула на него исподлобья. — Разве тебе не пора к друзьям? — С чего вы взяли, что я с друзьями? — Я видела, как кто-то махал рукой в нашу сторону. «Нашу! Нашу сторону!» — Я… можно я пойду с вами? — Ты что, бездомный? В ее голосе не было раздражения, но и приглашения — тоже. Она не хотела, чтобы он шел за ней, но если все-таки увяжется — она не разозлится. — Нет, но… Уже поздно, на улице совсем темно и… Они добрели до выхода из парка аттракционов. Свернув налево, девушка оказалась бы у своей цели — островка кофе-бара с открытой летней террасой, но притяжение этого чудного парня было удивительно сильным, и она колебалась, послать ли его к черту или дождаться, когда его заберут друзья. — Не волнуйся, малыш, я недалеко живу. — Правда? Я тоже. — Какое совпадение. — Да. А еще, знаете… — Знаю. Всё, иди к друзьям. Я в компании не нуждаюсь. — Я понимаю, — сказал Миша, подавляя укол самолюбивой досады, — простите меня, я сам никогда не навязываюсь, просто, да, я немножко выпил, немножко, но я вообще-то не пью, просто день рождения у меня сегодня и мой отец… — Он быстро перевел дыхание. — Отец приехал, полгода не виделись, он наверняка меня уже забыл, какой я, с кем я дружу, что я делаю и что не делаю, но он старается, правда, я это вроде бы ценю, но… — Миша осекся, споткнувшись о каменный взгляд девушки. — Простите… Я умру от стыда наутро, но пока горит хата, — я прошу, скажите свое имя. Я сразу исчезну. Клянусь. Любимая куртка заботливо скрывала колыхание его взволнованной груди, но этого было недостаточно. Зоркий, опытный глаз девушки всё подмечал — дрожание губ без очертаний, бренчание тонких струн в голосе, мерцанье глаз и зарево кожи, а еще — от него исходил горьковато-чайный запах, напоминающий ей мускатный шалфей и полынь. Она вдыхала его возбуждение и по мере того чувствовала, как тепло разливается по жилам и согревает ее душу. Жутко трогательно и смешно. Этот вечер не обещал ей ничего интересного, а в итоге — сорок минут романтической комедии нулевых. А ведь он ждет. Зачем? На кой черт ему сдалось это имя? Может, отдать насовсем? Пусть. И багаж воспоминаний в придачу, всё, что намертво к нему привязано. О, она бы рада! Она бы с удовольствием. Только получилось по-другому. — Меня зовут Лиза. Миша накрыл свое сердце ладонями, дабы заглушить его трепет, и прошептал улыбаясь: — Спасибо, спасибо большое. Брови Лизы подпрыгнули смешливо, а затем опали, когда в горле защекотало что-то совсем невеселое. Губы сложились в изогнутый полумесяц, серые глаза потемнели… и руки попросились вперед, к нему — к этому милому, доброму, теплому мальчишке, вперед — к его шее с родимым пятном, к замшевым плечам, к груди… Милый, добрый, теплый мальчик, своим внутренним обличьем, мягким огоньком души напоминал ей драгоценный момент из детства, когда во всем доме отключали электричество и в каждой комнате ставили по маленькой свече; за столом с липкой скатертью, нарочито погруженный в полумрак, он рассказывал шепотом страшные истории, а она, затаив дыхание и напрягая зрачки, слушала; когда же она пугалась, — видно было по мурашкам на руках, — он мигом переключался на что-нибудь смешное, и ее отпускало. Этот юноша смотрел на нее теми же агатовыми глазами, что и он когда-то. Поразительно. Страшно защемило там, где сердце. Уже почти шагнула навстречу, почти-почти позвала его по имени… — Миша-а! Мишэ-э-эль!.. Черт. Дура, просыпайся! Что ты, дьявол тебя возьми, делаешь?.. Миша обернулся на зов и едва не заскулил от огорчения. Ну, почему? Что во сне, что наяву — все одинаково кончается! Разве это справедливо? — Лиза… — Иди, малыш, — она погладила его по плечу, — было приятно познакомиться. Так, пользуясь его оцепенением, Лиза кивнула на прощание, как делала это прежде, и твердой поступью той самой лошади — мечты всего штата — направилась к кофе-бару. Миша смотрел ей вслед и с упоением дышал букетом белых гиацинтов и темно-синих гелиотропов. «Ведь я не проснулся. Я так и не проснулся.» — Миш, мы тебя потеряли! — Вскрикнула Ксюша под ухом. — Да, — подхватил Леня сердито, — кто это был? — Девушка, — пояснила Ксюша лаконично. — Да что ты? Я в очках, если ты не заметила. — Успокойтесь, пожалуйста, — простонал Миша, нехотя поворачиваясь к друзьям. — Накатались? — Да, так кто это был? — Никто. — У него жутко ныла шея посмотреть в сторону Лизы. — Еще кататься будем? — Да нет, — Леня, по-прежнему мрачный, потер пальцем нос, — нашу мадам укачало… Лучше погуляем. — Куда тогда? — Пройдемся через парк до набки, — предложил Леня, — оттуда по Пристанской… — Давайте сразу на набережную, — спохватился Миша, — чтобы не петлять. Все равно там ничего интересного не будет. — Да, — поддержал Леня, — кроме лобзающихся пар. — Ксюш, как тебе? Она рассеянно дернула покатым плечом и на Мишу не взглянула. Ее занимала какая-то мысль, которую она рассматривала на поверхности щербатого заборчика, украшающего маленькую террасу кофе-бара. Поднять глаза чуть выше Ксюша не решалась, но хотела страстно. — Ладно, — зевнул Леня, — идем. Тебе, случайно, Наталья Саввична не звонила? — Удивительно, нет. Отец обещал напоить ее ромашковым чаем, чтоб она не донимала. — Как благородно. — Конечно! Учитывая тот факт, что мама не пьет чай — никакой и никогда. — Андрей Андреевич в своем репертуаре. — Леня вдруг осекся молчанием Ксюши и воззрился на нее с грозным беспокойством. — Что это с тобой? Все еще тошнит? Ксюша тряхнула головой, выдавила улыбку и пролепетала: — Нет, все хорошо, просто задумалась. И так они поплелись своим путем. В холодном воздухе пахло грушей и бессонными цветами. На черном небе, еще низко, алела полная луна, такая огромная, что, казалось, вот-вот упадет в реку. Миша смотрел на нее, пока Леня что-то сам с собой обсуждал (Ксюша все не могла отпустить назойливую мысль), и чувствовал, как его сердце точно так же рдело и саднило, — но было приятно. О чем жалеть? Он получил то, чего хотел — разве он просил о большем? Нет. Мечта сбылась. Он не до конца сознавал это, но она сбылась. Теперь он знает ее имя. А что еще было надо? Что надо теперь? Миша обернулся напоследок: Лиза, подперев челюсть кулаком, сидела за столиком на пустой террасе под куполом желтого света фонаря; над головой ее вьюжила стайка ночных бабочек; голова ее была опущена, вероятно, она что-то читала или смотрела в телефоне; ждать, что она вдруг поймает его дальний взор и наградит своим не было никакого смысла. Миша отвернулся. Леня все еще о чем-то говорил, как всегда, чеканя каждое слово, будто желая проникнуть в подсознание собеседников. Мише нравилась эта манера его речи… и сам Леня ему нравился. Он рядом. И Ксюша тоже тут — рядом. Только волосы у нее были рыжевато-каштановые, как волнистые уши очаровательного спаниеля (и ростом своим напоминала эту породу), глаза янтарные, голос мелодичный и высокий, разум светлый, душа тонкая и хрупкая, интересы простые, вкусы без изыска. Ксюша хорошая, правда, в каком-то смысле даже идеальная. Ее легко полюбить. Во-первых и главное, потому, что она рядом. Кроме того, сегодняшняя встреча с Лизой подсветила ту зияющую пустоту, по вине которой жизнь ему казалась ненасыщенной, пресной и скучной — ему катастрофически не хватало любви, любви романтической. Ему чрезмерно не хватало нежных объятий, ласковых касаний и жарких поцелуев в губы. Ничего из этого Миша никогда не переживал наяву, но жаждал ревностно, горячо, неистово. Лиза сразу это поняла. Так восторженно и красиво читать стихи, что не нуждаются в пылкой выразительности, может только человек, донельзя исполненный лиризма. А ему-то всего ничего, даже вон усики — и то не растут. Цветущий, душистый оазис. Для ее ноздрей, однако, запах слишком липкий. Но как похож!.. Господи, как похож… Жмурится, а не уходит — и режет, ковыряет сердце ножом для паштета. И чем похож? Вибрацией, обаянием, внутренним свечением? Да, к сожалению, да. Лицо можно забыть, но ауру — никогда. Сладость запивают горечью, поэтому в бумажном стакане отнюдь не зеленый чай, подходящий данному времени суток (кажется, полночь пробила), но кофе — капучино на лунго. Да, с молоком, но так питательнее. И с сигаретой очень кстати. Кстати… Лиза вынула из грудного кармана плаща зажигалку, из нижнего — новенькую пачку сигарет. Подпиленными ногтями сорвала обертку, свернула, как нитку в узелок, и бросила в урну. Через неделю новая татуировка. Вот, есть же что-то хорошее в жизни… Из деревянного кофейного домика вышли бариста, две девушки с густыми, изумительно ровными челками. Увидев Лизу, с которой час назад попрощались, они искренне озаботились ее самочувствием. — Все в порядке? Пойдем с нами? — Да, пойдем, — кивнула вторая, — уже ночь, в такое время на улицу всякие черти выползают. — Точно-точно! Пойдем. Лиза улыбнулась, но с места не встала. — Чертей и днем полно, просто сейчас их лучше видно. — Ты уверена, что все хорошо? Неподдельное беспокойство девушек тронуло Лизу. Она сбила пальцем пепел и сказала бодрым голосом: — Все прекрасно, не переживайте. Я близко живу, часто так гуляю. Идите, не переживайте. — Будь осторожна! — Может, запишешь мой номер? — Нет, милые, — Лиза устало качнула головой, — не надо, все прекрасно. Идите, отдыхайте. Девушки нехотя оставили Лизу. Аттракционы погасли, и парк опустел. Окрепший воздух стал туже, луна выше и бледнее. Лиза стрельнула пальцами окурок прямо в урну, проверила отсутствие сообщений на телефоне, оглянулась на мужчину, в столь поздний час выгуливающего собаку, и приготовилась идти. Как бы ей ни хотелось помучить себя еще, а домой возвращаться нужно. По крайней мере, сон в теплой постели гораздо соблазнительнее, чем здесь, на скамейке, испещренной высохшим птичьим пометом; завтра много работы, которую все равно придется выполнять — не важно, хочет она жить или нет. Массируя окаменелые плечи и шею, Лиза наконец отправилась домой. А точнее — в квартиру, где она спала, ела, работала, жила. Где ее настоящий дом — она не знала, ведь от прежнего остались лишь воспоминания, зреющие гнойным фурункулом на сердце. Встреча с Мишей этот фурункул разбередила, и сегодня ей не уснуть, пока весь гной не вытечет и не подсохнет рана. С этим нужно смириться. Прошлое — это не тележка с навозом, который рано или поздно можно скинуть, оставить где-то по дороге и забыть. Нет, этот навоз — неотъемлемая часть ее сути, он укрывает ее, как почву, чтобы удобрить, напитать, сделать плодороднее, сильнее, лучше. Она такая сейчас, в данный миг существования, благодаря всему, что удалось пережить тогда. Это нужно принять. Лиза, это нужно принять.