10.

***

Он снова встретил ее там, на фестивале в Л’ювере; она выступила его главным противником в поэтическом турнире. Представилась Фелиссой, а значит свое настоящее имя утаила — Фелиссой в то время никого, после гибели королевы десятилетие назад, не нарекали — дабы не навлечь на человека роковую судьбу; на вопрос, какой земле принадлежит, «Фелисса» ответила: «Белый Лотос» — и вновь уклонилась, ведь Белый Лотос это целое королевство, в котором они все сей час пребывали. Он подумал: «Не из-за меня ли это?..» и тут же подавил в себе зачатки высокомерия и самонадеянности: «Вздор!.. Должно быть, скрывается от кого-то или же прячет что-то, что-то важное, бесценное и несомненно опасное…» И так начался словесный поединок — самый долгий за всю историю его проведения; они не просто читали свои стихи, но, охваченные страстью, будто фехтовали друг с другом на мечах и рапирах, посылали стрелы, смазанные дурманом, и не промахивались. Они были одинаково искусны, одинаково красивы, одинаково превосходны. Казалось, выявить победителя невозможно — и это будет первый на памяти зрителей случай, когда поэтический турнир закончится ничьей. Где-то на подкорке его сознания держалась за тонкую ниточку мысль: «Если уступлю ей, скажет ли свое имя потом?» Нет, это безумие — жертвовать победой ради какого-то имени какой-то там девицы, о которой он толком ничего не знает! «Что, если в этом и кроется ее тайна, — что она как тот самый Уолсни Бэк, только ловчее? Подчинила себе темную магию, а меня приворожила. Но чего ради? Ради победы в каком-то турнире? Если владеет магией, может найти другие способы разбогатеть, и этот турнир должен стоять в самом конце списка. Нет, нет… Не могу уступить. Для меня это слишком важно. А имя ее все равно узнаю». С такими мыслями он приготовился сразить свою конкурентку последним стихом — и забрать себе заслуженную победу. Однако же, по прогнозам ликующей толпы, турнир так и не закончился чьей-либо победой: взорвался крик, визг, вопль, и все рванули к эпицентру звука. Пожар! Пожар! Кому какое дело до этих рифмоплетов?! Горим! Горим! На помощь! Горим!.. Люди гурьбой повалили сквозь подмостки, не отдавая себе отчета в отсутствии каких-либо признаков происшествия… Только эти двое рифмоплетов поняли, что что-то не так — очень и очень не так; она взглядом дала ему указания, затем спрыгнула со сцены и направилась в противоположную от разгара событий сторону. Разрываясь между обыкновенным человеческим долгом и зовом сердца, он не сразу принял выбор. «Нет, она не из тщедушных. И бросить все — не подлость». Так решил он, устремляясь вслед за девушкой. Возбужденный жаждой приключений, он совсем не замечал, куда они бегут, — а именно в неведомую чащу зачарованного леса…

***

— А вы все мурлыкаете, Михал Андреич. С его первого рабочего дня прошел месяц. Недавно Миша получил зарплату — и никуда ее, конечно, не потратил. Не было ни в уме, ни в реальности ничего такого ценного и нужного ему, чтобы руки, скомкав деньги дрожащими от голода пальцами, самовольно потянулись к источнику удовлетворения. Иногда всплывала мысль о видеоигре, которой он интересовался последние два года, но и здесь было жалко тратиться: «Вдруг разочаруюсь или быстро заскучаю? Или вообще — ноутбук не потянет?» Миша подумал еще, что Леня наверняка купит эту игру, а значит и у него будет возможность с ней соприкоснуться. Так что он зарплату отложил — до настоящей нужды. Сейчас всего было достаточно. — Просто настроение хорошее, Агата Ивановна. — Да? Позвольте полюбопытствовать, по какому такому поводу? Миша безучастно листал какую-то книгу и на вопрос Княгини лишь пожал плечами. — Не знаю… Лето хорошее в этом году. — Да, это правда… Отдыхайте, радуйтесь, пока есть возможность… Ведь скоро школа — две школы, правильно? — Правильно. В музыкальной… выпускной. Мне будет трудно. — Мысль об этом тревожно кольнула его сердце. — Трудно, но вы справитесь, Михал Андреич, вы мальчик умный, способный… Открылась входная дверь. Миша вздрогнул и машинально оглянулся. В груди неприятно запорхало, затем застыло и упало — куда-то, наверное, мимо желудка. — Напугались? Да, сегодня нас посещением не жалуют, увы. — Агата Ивановна поднялась из-за стола с тяжелым, свистящим выдохом, пригладила вискозную ткань своей цветастой блузки и вновь обратилась к Мише. — Али ждете кого-то? — Я?.. — Кровь уже прильнула к щекам. — Нет, нет, я же на работе… — Да-а… — Загадочно протянула Агата Ивановна и, подергивая бровями — своим привычным намекающим жестом, — кивнула в сторону новоприбывшего посетителя. — А на работе мы работаем, не так ли?.. И пока сердце Миши пéло и цвело, сердце Агаты Ивановны жалобно скулило. За это короткое время, что они работают вместе, она успела слишком сильно привязаться к Мише. Оставалось, как минимум, три недели до их расставания, а чувство тоски и одиночества уже топталось на пороге ее души. Она знала наверняка, что будет сильно скучать по этому доброму, наивному мальчику, — внуку, которого у нее никогда не было. Позже, перебрав пару стеллажей с книгами, Миша тихо подкрался к Агате Ивановне за компьютером и так же тихо проговорил: — У меня для вас кое-что есть. Ее короткие пальцы с необычайно крепкими розовыми ногтями застыли на крупных клавишах. — Что? — Лучезарная улыбка разгладила каждую морщинку на ее бронзовом лице. — Вы меня балуете, Михаил Андреевич! Кротко улыбаясь, он достал из рюкзака бледно-голубую праздничную коробку, обвязанную атласной лентой; поставил ее на стол Агаты Ивановны и сказал: — Эклеры. Я сам их приготовил. С заварным, шоколадно-заварным и творожным кремом. Там… — Миша! — Воскликнула Агата Ивановна и всплеснула руками. — Ну какой ты хороший! Мой ты хороший… Мамина, папина гордость! Ему стало неловко. Он вспомнил, как на выпускном в четвертом классе его родителей наградили «почетной грамотой за отличное воспитание сына». Отца на выпускном не было — неудачно совпало с командировкой, — поэтому грамоту забирала Наталья Саввична. Радости он не испытывал — было странно, что эту грамоту забирала учительница биологии. Здесь, на территории школы, она всегда была сначала ею — учительницей, а потом и только потом — матерью. Тем же вечером отец пообещал ему в трубку, что, как только он вернется домой, они обязательно «переиграют» его выпускной: «Наталья Саввична, ну то есть мама, вручит мне грамоту, а я пожму тебе руку!» Правда, по приезде Андрей Андреич об этом забыл: грамотой восхищался, да, и гладил загорелыми пальцами стекло, в котором она была запечатана, но о маленькой сценке так и не вспомнил. — Давай-ка их поделим… — Агата Ивановна уже приготовилась развязывать коробку, как Миша спохватился: — Нет! Нет, я готовил это специально для вас. — Но с чего бы такой подарок? А, Михал Андреич? Он ответил, нервно царапая кутикулу на пальцах: — Скоро… мой день рождения. Я боялся не успеть с подарком. — Подарком? Мне? В свой день рождения? Милый, дорогой Михаил Андреевич… Запамятовала, когда он у вас? — В следующий понедельник, пятнадцатого августа. — Ах, вот как… Звякнули колокольчики входной двери. Миша обернулся. Мужчина, женщина. Женщина, мужчина. Неважно. Миша понурил голову, втянул плечами шею, пытаясь спрятать свои красные щеки от Агаты Ивановны, — хоть это было невозможно. — Нет, вы все-таки кого-то ждете! — Нет, нет… Просто… Вечером отец приедет. У него отпуск. А я вот… нервничаю весь день. — Да?.. А почему нервничаете? — Мы давно не виделись, — сказал он немного погодя.

***

— Мой папа — моряк. Он служит вторым помощником капитана на судне дальнего плавания. У папы много обязанностей: он прокладывает маршрут, следит за исправностью навигационных приборов, занимается корректурой карт и книг. Папа уходит в рейс на несколько месяцев и работает почти без выходных. Это интересная, но сложная и даже опасная работа. Шторм может потащить судно прямо на скалистые берега с такой силой, что не хватит мощности, чтобы выгрести. А в некоторых регионах могут напасть пираты!.. …Наталья Саввична захлопнула тонкую тошнотворно-зеленую тетрадь, служившую черновиком, и посмотрела на сына исподлобья. — Ну какие пираты, Миша? Ну какие, прости господи, пираты? Маленький Миша, лет семи тогда, сидел за столом рядом с мамой и незаметно теребил длинную бахрому скатерти, пока она проверяла его сочинение. Это было домашнее задание в преддверии праздника «День защитника Отечества»: написать сочинение о своем отце и рассказать о нем во всех доступных подробностях. Мише не были доступны никакие подробности, кроме очевидного факта: отец — моряк. Но в представлении маленького Миши Андрей Андреич появлялся со шрамами на лице, которые он получил в бою с пиратами, в треуголке из войлока, никакому ветру не подвластной, и с огромным крюком вместо ноги. Чем конкретно занимался отец, Миша понятия не имел. Он читал о мореплавателях и радовался, что папа был одним из них. Разве он на корабле не плавает? И разве не по морю? Ну? Так что еще-то? Да, ничего. Папа — великий мореплаватель. — Он же тебе по телефону все диктовал, — вкрадчиво мурзилась Наталья Саввична, недовольная сперва тем, что романтичность передалась сыну генетически — и уж точно не от нее. — Ну? Диктовал? — Диктовал, — лепетал Миша и кривил бровями. — Он мне и сказал про пиратов… Наталья Саввична закатила глаза с придушенным вздохом, уронила голову назад и прохрипела что-то неразборчивое и, вероятно, неприличное. — Да кого там только нет у него! И пираты, и кракен, и треугольник бермудский, а сам он — Васко да Гама! Больше слушай. Фантазёр!.. …Уже взрослый, почти шестнадцатилетний Миша улыбнулся, подпрыгивая на неудачном сидении в автобусе. Он не часто думал о столь далеких моментах из детства, но сегодня дорога домой выдалась такой тягостной и скучной, что пришлось зарываться в самые глубины памяти и доставать оттуда всякую редкость. Когда в наушниках заиграла песня Coldplay «Viva la Vida», Миша вспомнил, как часами упивался ею года четыре назад представляя себя случайным путешественником на корабле отца; важной деталью этого видения было то, что Миша умел управлять молниями во время шторма. Магия неотступно преследовала его воображение. Миша подумал об отце. Наверное, стоит, как и Миша, сейчас где-то в пробке и умирает с голоду. Интересно, что у него на уме? Волнуется ли он перед встречей с сыном? Испытывает ли радостное предвкушение? А может, он уже дома, уплетает обожаемые щи с беспечным равнодушием к отсутствию или присутствию сына, — главное, сам-то он, Андрей Андреич, дома (или скоро будет там), и никакой больше качки, оглушительного шума, скрипа, свиста, рева, грохота, страха — страха беспощадных волн, укротить которые ни одна молитва не способна. А что мама? Как она встретит папу? Скучала ли она? Они не виделись полгода — не успела ли она забыть его лицо? Миша вышел на остановке в центре, чтобы пешком пройти домой через городской парк и набережную. Бондаревы жили на «улице особняков»: она была усыпана коттеджами чиновников и людей относительно богатых. Сам Миша не считал свою семью богатой, — но он никогда не знал бремени нужды. С детства его одевали в магазинах, названия которых он и сейчас не смог бы прочитать, в холодильнике всегда были фрукты и ягоды вне зависимости от сезона, до школы они с мамой добирались на ее машине, новогодние представления маленький Миша смотрел не по телевизору, а в цирке, филармонии или на площади, где стояла огромная, в небо уходящая ёлка, ослепительно сверкающая гирляндами и сплошь усыпанная дорогими игрушками. В то же время Мише не позволялось капризничать, ему часто отказывали в прихотях, не пускали в детские лагеря на летних каникулах, строго ограничивали доступ к компьютерным играм, а современный телефон подарили только в восьмом классе после успешной сдачи экзаменов в музыкальной школе. Несмотря на эту крохотную ложку дегтя, медовый бочонок его безмятежного детства был полон доверху, и жаловаться, в сущности, было не на что — да и совестно. И вот он шел домой сквозь густой вечерний воздух; заходящее солнце постепенно тонуло в зеленоватой реке. Бледный силуэт спящей луны виднелся где-то над островами далеко от набережной. Дневной зной до сих пор не спадал и город был окутан бледно-серым маревом. Все это предвещало страшные грозы и проливные дожди. Однако людей на набережной было очень много — они чествовали последний месяц лета и торопливо и жадно ловили каждую его минуту, как будто за это над ними будет светить личное солнце всю предстоящую осень. Реку рассекали скоростные и туристические катера. Миша заметил одного такого, большого, похожего на картонные кораблики, которые он в детстве строил вместе с отцом. Миша остановился, провожая катер тоскливой улыбкой. Вот, казалось, сейчас причалит где попало, и оттуда выпрыгнет Андрей Андреич со своими вещами, взберется по крутому склону на дорогу и дальше пешком до дома. Миша так сильно погрузился в эту фантазию, что не сразу признал настоящего отца — он шел впереди с двумя огромными сумками в руках. Черные, как грива вороного коня, волосы его переливались засаленным блеском, темно-синяя рубашка в красную клетку взмокла от пота, рукава закатаны, кожа закоптела, жилы вздулись. Он всегда ходил, опирая вес на правую ногу; при этом левая едва сгибалась, внушая мысль, будто вместо нее там и правда — деревянная подпорка старинного пирата. Высокий и крепко сбитый, своему сыну отец передал добрый взгляд, ямочки на щеках, красивый нос с закругленным кончиком и едва видными ноздрями, бронзовый оттенок кожи и густоту волос. И все-таки мало кто замечал между ними сходство. Все говорили: «У Миши мамины глаза, большие и мохнатые». Наталья Саввична редко отзывалась о его внешности, а Андрей Андреич твердил: «Да он в деда, в деда пошел». В какого деда — Миша до сих пор не знает. — Пап! Товарищ капитан!.. Андрей Андреич застыл, Миша — за ним. Ноги свело судорогой, и во всем теле будто вата забилась. Миша не двигался и влажными глазами следил, как отец медленно опускает сумки и так же медленно оборачивается к нему. — Товарищ капитан… — Повторил Миша и, когда отец повернулся всем телом, приставил ладонь к виску в знак приветствия. Губы его дрожали от улыбки и в горле клокотали смех, радость и слезы. Обветренное лицо Андрея Андреича ослепительно просияло; он засмеялся басом, распростер руки и устремился, точно солдат на врага, к Мише. — Ах, ты!.. Вы посмотрите на него!.. Посмотрите!.. Он обнял сына и похлопал своей грубой клешней по его спине; отпрянув, взял Мишу за плечи и случайно встряхнул. — Та-ак! Ну-ка! Дай… дай-к я… — Андрей Андреич шустро пробежался глазами с головы до пят Миши, с удивлением отметил: «Ты что-то похудел! От жары, что ли?» и, не дав ему ответить, спросил: — Откуда идешь? Гулял? — Нет, конечно. Я с работы. — С работы? Какой работы? — Нахмурились густые, выползающие за все возможные границы, брови Андрея Андреича. — Мы же тебе рассказывали, — смутился Миша, — что я работу себе на лето нашел… — А-а-а-а! — Андрей Андреич умело сделал вид, будто все вспомнил. — Н-да, точно… как же… Ладно, чего мы тут, пошли уже домой. Духота тут неимоверная! Когда ж прохлада? — Спросил он, как если бы погода советовалась с Мишей, прежде чем перемениться. — Я помогу, — вызвался Миша понести одну из сумок. — Ого! Что это ты привез? Кусок корабля? — Ага. Целиком!

***

Наталья Саввична готовила ужин. Жирный, сладкий запах щей, жареных котлет, запеченного картофеля и свежей зелени проникал сквозь закрытую дверь квартиры. Андрей Андреич, урча желудком, поворошил своей лапой голову Миши, пока тот доставал из портфеля ключи. Он почему-то страшно волновался; желудок раздуло воздухом и непонятно чем крутило. Весь остаток пути до дома Миша переживал грядущую встречу родителей: как мама поведет себя и что скажет папа? Миша старался представить себя на месте каждого и все время одинаково изумлялся: да как они вообще справляются?! Сам бы он не смог быть по-настоящему счастливым человеком, если бы ему пришлось так часто расставаться со своей любимой на несколько месяцев в году, а звонки, письма — нет, этого недостаточно. Неужели родителям нравится такая жизнь? Неужели им так удобно? — Натали! — Позвал Андрей Андреич. — На-та-ли! Из кухни вышла Наталья Саввична — поразительно опрятная, без единого пятна на одежде. Она всегда обладала этим искусством — поддерживать идеальную чистоту вокруг себя и во всем, чего она касалась. — Здесь я, — ответила она вкрадчивым голосом и улыбаясь так, словно у нее болели губы. Вскоре у нее заболело и тело — когда Андрей Андреич стиснул ее в объятиях. Она не сразу спохватилась; оттолкнула его и зашипела: — Ну, куда! Ты же с дороги — весь потный, грязный… — Вот она, чистюля — ничуть не изменилась!.. — Не век же прошел, — Наталья Саввична раздраженно передернула плечом и, по-прежнему мрачная, обратилась к сыну. — Ты где его поймал-то? — По дороге… Миша топтался на месте, как непрошеный гость, ожидающий, когда его пригласят внутрь либо же выставят за дверь. Негодование матери и скрытая обида отца передались ему смешанным чувством крайнего недовольства. Он хотел скорее напиться воды и встать, нет, лучше сесть под душ, смыть с себя всё, что расстроило его сегодня, и заточиться в комнате с едой и видеоиграми. Грядущий семейный ужин его тяготил. — Так, ладно, — распорядилась Наталья Саввична, — сейчас пусть отец помоется, потом ты. Ты, — кивнула она Мише, — пока помоги мне на кухне кое-что доделать. Миша вымыл руки и лицо и вошел в кухню. — Что нужно делать? — Спросил он маму, наливая третий стакан воды и громко его осушая. — Ничего, — она села за стол и прислонилась к стене. — Ты прошел в десятый класс. Поздравляю. Миша потупился на воде, переливающейся через края стакана. — Этот счётчик ты оплатишь? — Наталья Саввична посмотрела на него из-под бровей. — Прости… — Обрадуешь отца хорошей новостью. — А почему… Почему не ты? — С чего бы? Новость твоя. — Она раскрыла упаковку бумажных салфеток. — Заодно расскажешь ему про свои рабочие будни и как они вообще в твоей жизни появились. Я тоже послушаю, кстати. Наталья Саввична принялась раскладывать салфетки, а Миша продолжал пить воду, хоть она уже не находила места в его желудке. Когда из уголков рта у него потекли тоненькие струйки, он остановился. «Новость твоя. В твоей жизни. Я тоже. Кстати». — Я ему уже рассказал. Про книжную лавку. — Да? Когда? Ты его на вокзале встречал, что ли? Из ванной доносился шум воды и пение отца. — Нет, я встретил его почти у дома. — Понятно. — Она встала, чтобы достать мясо из духовки. — Значит, сыграешь ему на пианино, ему хватит. Впрочем, как обычно.

***

После ужина Миша действительно сыграл на фортепиано. Он сыграл все, что ему пришлось пройти для зачета в этом году: мажорные и минорные гаммы, длинные, короткие и ломаные арпеджио, затем пошли этюды, французские и английские сюиты, трехголосные инвенции Баха, Гавот из балета Прокофьева «Золушка», а также, по специальному заказу Андрея Андреича, «Сердце поэта» и «Свадебный день в Трольхаугене» Эдварда Грига и «Элегию» Рахманинова. Этот большой концерт занял не меньше двух часов, и поэтому, когда стрелки пробили ночь, Наталья Саввична, заскучавшая еще на первом этюде, зашла в гостиную с объявлением: — Все, хватит. Ложитесь спать. Андрей Андреич возмущенно воскликнул: — Нат, да мы только начали! Наталья Саввична взглянула на часы, обхватывающие запястье, и вопросила гнусаво: — Только начали? Два часа назад? Миша, не отнимая пальцев от клавиш и носка — от педальной лапки, потупил взор на нотах: они расплылись по серо-желтой бумаге и, пока родители спорили о времени, медленно принимали смутный образ человека. Миша не увидел, но понял, что это Ксюша. Да, точно, он должен был написать ей по поводу дня рождения — куда они пойдут и что будут делать. — Да кто ж летом так рано ложится, а? — Не унимался Андрей Андреич. — Ты, например. И Миша. Ему на работу завтра. — В субботу, что ли? — Да, — Наталья Саввична сложила руки на груди, — он не офисный работник. — Н-да? — Нахмурился Андрей Андреич. — А кто ж тогда? Вместо ответа Наталья Саввична посмотрела на Мишу. Ее взгляд говорил: «Вот видишь, мог бы еще раз рассказать ему про свою лавку, он и тогда бы не запомнил». Миша смущенно отвернулся и закрыл клап фортепиано. За ужином Андрей Андреич пил коньяк и сильно захмелел. Это не мешало ему, правда, наслаждаться концертом, — но некоторые простые вещи плохо доходили до него. — Иди спать, Андрей. — Вкрадчиво сказала Наталья Саввична. — Ты не на одну ночь вернулся. У тебя впереди несколько месяцев — уж пара дней из них найдется на концерты. И Миша и Наталья Саввична знали — не найдется. — Всё, по койкам, — взмахнула рукой мама, на что отец и сын немедленно среагировали. Перед уходом она пригрозила Мише пальцем. — В кровать, Миша, а не за ноутбук. Понятно? Если утром увижу у тебя мешки картошки вместо глаз — заберу до дня рождения, понял меня? — Да. — Что «да»? — Я понял тебя. Неистово хотелось скоблить кутикулу и кожу на пятках. Он зашел в кухню, чтобы выпить воды перед сном; туда же отправился и Андрей Андреич. По его масляным глазам и ласковому голосу Миша понял, что он еще не совсем протрезвел, а значит все, что он собирался сказать, не следует принимать всерьез. — Хорошо играл, сын. — Андрей Андреич поджал губы. — У тебя всегда было… это… ну, как его… Миша хотел подсказать ему слово, но оно нашлось само: — Призвание! Помню, как ты мелким по столу пальцами «ать-ать», — Андрей Андреич не поленился изобразить это, — каждый раз, когда по телеку или по радио музыка играла… Пианино особенно… Я заметил первым и сразу Натке сказал… Может, зря. Миша робко взглянул на отца: прислоненный к дверному косяку, он одновременно разглядывал узоры на скатерти и собственные мысли, озвучивать которые не было нужды и охоты, но он все равно это сделал, как если бы кто-то приставил к его виску заряженный пистолет. — Если б не отправили тебя туда, может, стал бы кадетом или… не знаю, спортсменом… ну, кем-то… кем обычно мальчишки там, парни… Не знаю, как-то было бы оно правильно, что ли, как надо… Как бывает оно в жизни… Миша виновато опустил глаза. Минуту назад он не мог совладать с желанием рассказать отцу, чем еще он занимался все лето кроме работы в лавке: он хотел рассказать ему про сон, про идею, про книгу, которую пишет и которая, может статься, когда-нибудь займет свое скромное место в магазинах или, — ну это совсем грандиозно! — привлечет внимание талантливого режиссера и он снимет по ней фильм — хороший, достойный фильм; он хотел, но теперь… — А ты, я смотрю, музыкант, пианист! — Продолжал Андрей Андреич. — Пальцы, как пауки, прям бегают по клавиатуре! Туда-сюда, вперед-назад, врассыпную! Говорю же… Все это красиво очень… Но как вот оно поможет тебе, когда… ну, приставать на улице начнут или в школе кто задираться начнет… Щас возраст такой причем, гормоны бушуют, а у дураков кулаки чешутся, — что ни скажешь, они сразу закатывают рукава, пыжатся так, что глаза лопаются… Миша недоуменно повел бровями. — А с чего бы ко мне... вот так приставать? На этот раз смутился Андрей Андреич. Он подбоченился, кашлянул, сунул руки подмышки и опять прочистил горло. — Ну, а у тебя… дама сердца есть? Миша молчал. По спине покатилась ледяная струйка пота. — Нет… дамы нет. — Ну, вот видишь. — Что? Что вижу? Миша не дождался и отвернулся. Дрожащей рукой он налил себе еще воды. Ему было страшно — страшно неловко и смешно; настолько, что он не мог произнести слово «пап» и чуть было не назвал отца по имени и отчеству. — Все нормально, товарищ капитан… Я — нормальный. В ответ Андрей Андреич резко вздохнул носом и на выдохе вновь закашлялся. Миша, сквозь тошноту глотая воду, весь продрог от нелепости происходящего. Он ждал спасения, и, к его удивлению, оно явилось — во плоти мамы. — Ну, что ты ему тут несёшь? — Обратилась она к мужу. — Я?? Ничего. — Ничего, — кивнула мама, — ерунду то есть. Как обычно, впрочем. — Мы просто разговаривали, Наташ, кончай уже… Наталья Саввична закатила глаза. — Да я уже, Андрей Андреич, я уже. Иди спать. — Она взглянула на Мишу. — Ты тоже. Живо.