Часть 2

Март, Столица «Максим, не стесняйся же ты так» — Словно хочет сказать ему взглядом Кирилл Васильевич, когда берет с подноса бокал с шампанским, — «Тебе здесь некого стесняться». Максиму словно передается спокойная уверенность начальника, и он тоже тянет руку за бокалом: несмотря на свою юность, он находится здесь по полному праву. Даже дважды: как представитель своей семьи и как секретарь-референт второго человека в ведомстве-левиафане, обвивающем кольцами всю страну. Их бокалы соприкасаются. На лице Кирилла Корсакова, товарища министра торговли, промышленности и путей сообщения, одобрительная улыбка. «Дядя Кирилл», давний приятель отца, имел дела с семейством Атровых столько, сколько Максим себя помнил. Почти все энциклопедии и все модели поездов были его рождественскими подарками. Максим с детства выделял поезда перед всеми другими видами транспорта, и то, что Кирилл Васильевич работал в железнодорожном ведомстве, уже завоевывало доверие мальчика. Всегда улыбчивый мужчина относился к нему как ко взрослому, вместо сказок рассказывал истории о каких-то стройках и экспедициях — Максим понимал не все, но осознание того, что это делается прямо сейчас и при участии его отца и дядьев, захватывало дух. Гроб его отца нес тоже Корсаков. На девятый день он сидел рядом с четырнадцатилетним мальчишкой, привыкающим к потере, говорил как всегда спокойно и размеренно. «Видишь ли, Максим… Конечно, дела твоего отца продолжат его братья, в них я не сомневаюсь. Но были у него и другие дела… да, и в том числе с нашим ведомством. И именно тебя он видел их продолжателем. Ты его наследник в этом. Расти, заканчивай гимназию, а дальше…» Ему и не нужно было договаривать: Максим и сам знал, что дальше. Очарованный железнодорожным бумом, тем, как страна наконец-то привязывала к себе восточные территории по-настоящему, он тогда не видел для себя другого рода занятий. Впрочем, лишь стоило ему исполниться восемнадцать, все опять пошло не так. После того летнего взрыва Максим в первый раз увидел Кирилла Васильевича подавленным. Новость застала его прямо в доме Атровых, и мужчина кругами ходил по гостиной, то и дело падал в кресло, но тут же поднимался на новый круг. — Если бы еще хоть десять лет всё шло, как шло, можно было бы ничего не бояться! Тогда бы нам никто был не опасен! А теперь постоянно ждать, что нас во что-то втравят до того, как мы хотя бы будем готовы. Невесело усмехался подошедшему его утешать Максиму, мол, что поделать, плохие карты у нас сейчас на руках, но не бросать же их, не подниматься из-за стола… Посражаемся! Так и начиналась эта партия, в которой каждый новый кон выходил сложнее предыдущего. И сейчас, пусть это лишь благотворительный прием и на его плечах не лежит секретарский долг, он старается держаться ближе к Корсакову и одновременно напрягает слух, готовый зафиксировать нечто стоящее внимания: Кирилл Васильевич в силу возраста туг на ухо и рассеян во всем, что хоть немного не относится к его профессиональной сфере. Теперь мимо них плывет уже не поднос — жестяной короб на груди юной сестры милосердия. Максим, встрепенувшись, тянется в карман френча, извлекает заранее приготовленные для такого купюры. Умно со стороны принимающей стороны или тех, кто им это подсказал! Подгадать прием к средине первого весеннего месяца, аккурат перед постом, когда людям свойственно легче расставаться с деньгами и чаще вспоминать о душе — и то же время в месячную годовщину подписания мира —одно с другим сошлось как нельзя лучше. Хозяин особняка вышагивает в некотором отдалении от девушки с коробом, голос его басовито разносится вокруг. Своей персоной Председатель правительства Горобец, формально первое лицо государства. Найдя Максима взглядом, благосклонно кивает, как и другим представителям торговых фамилий. Корсакову долго жмет руку, подойдя вплотную. Интересуется здоровьем, мол, людям такого калибра поберечь бы себя. И, понижая голос, прибавляет: — Пять минут назад прибыл. Сейчас поднимется. Кто прибыл, уточнять смысла нет. Петр Крой, глава Комиссариата, сиречь Правительственной Инквизиции. Не формально — действительно первое лицо. Высокий и прямой, возникает он в дверном проеме, в темно-синей инквизиторской униформе без знаков отличия, ровно как у всех его коллег. На ходу снимает перчатки. Двое практиков с полузакрытыми тканевыми масками лицами следуют за ним, словно тени. Впрочем… сильно ли сам Максим от них отличается, когда на службе? Та же тень, только с другим функционалом. Мысль о различиях между тенями почему-то веселит его (есть ли какая-то классификация, табель, в которой отражена обязанности теней и отличия между ними?), но вместо того, чтобы рассматривать практиков и тем более самого новоприбывшего, Атров предпочитает водить глазами по прочим гостям. На лицах некоторых — глава таможенной службы, новоиспеченный министр охраны здоровья Тельман, кто-то еще, кого Максим не знает в лицо, — цветут улыбки самого угодливого свойства. Чиновники их «железного» ведомства — те сохраняют лицо, не к чему гнуть шеи, вместе делали великое дело, да и продолжаем делать… И всё же признают эту господствующую волю. А ведь пожалуй, думает Максим, из первого состава Инквизиции, ужасавшего все Кесарство, в строю осталось не так и много. Личностей, сравнимых с Кроем, и вовсе нет. Учредитель, великий и ужасный Орф, сейчас, насколько известно Максиму, по-прежнему изолирован в своей загородной резиденции. Относительно почетный домашний арест — завидная судьба. Не сравнить с Красным Марком, который уже отдал отчет Богу или дьяволу. Стоя на самой вершине, Крой мог бы взирать на обоих своих предшественников с печальным сочувствием. Ровно с тем же выражением лица, с каким сейчас обводит он собравшихся в этой зале. Потеребив седеющую бороду, Горобец все же решается: — Петр Федорович! Не будете ли любезны сказать несколько слов? Крой моргает. — Право же, господа, я не оратор. Если понимать под оратором кого-то вроде недоброй памяти Марка, который не столько заводил слушателей, сколько сам заводился, как только начинал говорить — то конечно. Если человека, к которому будут прислушиваться… тут Крой определенно прибеднялся. — Мое дело лишь смотреть за исполинским организмом, которому можно уподобить наше государство. Оценивать работу его органов… и душевное состояние. Думаю, нет смысла в исторической справке: события месячной давности держатся в нашей памяти плотно. Невеселое хмыканье слышится то там, то тут. Куда уж плотнее… Пять лет назад в воздухе уже начинали носиться странные предвестия. Для Максима, который начинал тогда вращаться между двумя наскоро сшиваемыми друг с другом министерствами, а потому знал больше среднего столичного обывателя, близкое кровопускание казалось неизбежным — можно отдалить, но не отменить. Полыхнуло в одном из государств Пояса — полудюжины княжеств и герцогств, соединенных с Рутенией узами крови и веры. Климат ли, буйный ли нрав их обитателей или что еще было главной причиной, но в отличии от тех же рутенийских княжеств они не смогли или не захотели объединиться, так и застряв в романтичных временах раздробленности. Когда Максим рассматривал карту мира, ему всегда казалось, единственное их значение в том, чтобы быть буфером между их кесарством на востоке и Аллеманией и Остенрайхом на западе, не давая им опасно столкнуться железными боками. Тем смешнее, что вышло ровно наоборот. Самым слабым звеном Пояса оказалось не очень-то большое по территории княжество, полвека состоящее под чем-то вроде вассалитета Остенмарка из-за родства их династий, тогда как пять шестых населения в силу тех самых кровных уз влекло к Рутении. В определенный момент число сторонников «смены курса» среди офицерского корпуса достигло критической массы, и это решило дело. Всё произошло так быстро, словно в старой сказке, где чёрт приходит за человеком. Не было никаких демонстраций — просто среди бела дня члены кабинета министров полетели из окон правительственного здания. Самого князя исполнили, выдерживая стилистику ренессансных пьес, кинжалом, пока его двоюродный брат спешно подписывал всё, что протягивали ему молодые патриотичные офицеры. Заговорщики действовали так поспешно не без причины. Правительство Остенрайха им и себе на беду решило, что лучший способ сплотить разноязыкое, глядящее в разные стороны население — это военная победа над кем-нибудь. Такой роскоши Остенрайх не мог позволить себе уже сто с лишним лет, но сейчас его Генеральный Штаб не без оснований решил, что вооруженные силы взбрыкнувшего княжества они, пожалуй, смогут одолеть. Поделившие министерские портфели господа офицеры, хоть среди них не было никого старше сорока пяти и званием выше полковника, пришли к схожим выводам — так что кесарь получил письмо нового князя еще за несколько часов до ультиматума. не имея возможности сражаться в одиночку… желая стоять плечом к плечу со своими братьями… молим Их Величество… и прочая, прочая, прочая. Кесарь Михаил имел слишком рыцарственный характер и слишком мало верил в возможность большой войны, чтобы оставить мольбу соседа без внимания. Конечно, он признает новое правительство. Две дивизии Остенрайха сосредоточены возле границы? А вот что мы сделаем с этими дивизиями! Конечно, Рутения не станет терпеть… И Рутения явилась. Помянутые дивизии, осилив храброе, но скверно вооруженное ополчение из горских пастухов, двигаясь на столицу, сошлись на подступах к ней в лоб с превосходящими их во всех смыслах силами и вскоре перестали существовать. Помнится, «Тридцатилетние ястребы», Шоин да Блок, срывали тогда до немоты голоса, убеждая: бить дальше, не давая опомниться, переходить на территорию противника и продолжать долбить его уже там, довести до полной деструкции до того, как Аллемания, высящаяся над своим непутевым младшим братом, проведет мобилизацию. Но высокое начальство им не вняло, боясь инициативы в таких делах, косясь на кесаря, а кесарь по прежнему не верил в большую войну. Уже в эти дни министерские обивали высокие пороги и звучали новые слова — «Гражданский союз обеспечения». Бессонные ночи подсчетов под аккомпанемент телефонных трелей, все новые и новые вокзалы… до этого Максим не выносил кофе, теперь приходилось, чтобы мог и дальше как-то осуществлять секретарскую деятельность в постоянно меняющихся условиях. Именно тогда слова «железный порядок» получили новое значение. Чтобы не происходило, поезда уходили строго по расписанию. Солдаты отправлялись на фронт обмундированные, не нуждающиеся ни в чем… По крайней мере, в первые два года. Но к тому, что война будет длиться дольше, не была готова не одна лишь Рутения. Каждый, похоже, сейчас думает о чем-то своем, но все взгляды остаются прикованы к Петру Крою, высящемуся в центре залы. Голос инквизитора по-прежнему ровный и сухой: — И то, что это тело вышло из известных нам событий своим ходом и сохранив целостность, наша общая заслуга. Да, заслуга всех здесь собравшихся, а с ними и многих тех, кого сейчас нет с нами. Целостность… хорошее слово. Пока осатанелый Блок со своей «пожарной командой» метался от одного участка фронта к другому, всякий раз переламывая ситуацию там, где до него дела дышали на ладан, в окраинных провинциях набухали бубоны сепаратизма. О «гражданской войне» шептались еще при жизни кесаря Михаила, его сыну предстояло пожать урожай в полной мере. Сейчас, конечно, задавили… а дальше? Слова Кроя оказываются чем-то финального аккорда приема. Инквизитор не задерживается, и обе его тени скользят за ним — а что им еще делать… Сигнал дан, и собравшиеся тянутся вниз по лестнице, чтобы забрать свои шубы и пальто. По одному или небольшими группками просачиваются наружу, растворяясь в столичном тумане. Он до поры прощается с Кириллом Васильевичем, помогает ему сесть в таксомотор. Сам дойдет пешком, чего уж там. Ключ уже поворачивается в замке, когда Максима дергают сзади за край пальто. — Вы Максим Атров? — Уличный мальчишка лет десяти (И откуда только взялся? Ждал его, что ли?) старается чтобы голос звучал серьезно. — Тогда вам письмо. Пальцы Максима машинально сжимают письмо — просто сложенный вчетверо тетрадный лист. И в ту же секунду мальчишка уносится прочь. Шагнув в дом, он разворачивает лист прямо в прихожей. Ее почерк ни с чьим не спутать, и подпись он узнает до того, как начать читать. За почерком для него всегда стоял человек. Стоял и сейчас за этим слегка рассеянным почерком очевидной левши: его кузина сейчас словно заглядывала через плечо, немного хмуря брови, разбирая ей же самой написанное. Конечно, Максим знал ее с детства — дочь тети Татьяны, сероглазую сорванку, ту, что неизменно обыгрывала его в «расписную». В доме Люричевых на шкафах высились тяжелые коробки с настольными играми, но слушать как Юлька объясняет их правила, было интереснее, чем играть: карты им были как-то роднее. Постепенно чем дальше, тем реже становились их встречи. И вот, успев мелькнуть на похоронах его отца, она словно исчезла на несколько лет. Потом возникла вновь, теперь в виде вытянувшейся студентки. Постоянно с сигаретой между пальцами и задумчивым взглядом, устремленным куда-то сквозь него, словно Максим был прозрачен. Говорила спокойно и медленно, а в черепе словно в это время совершалась какая-то умственная игра по запутанным правилам, и Юлия то и дело морщилась вне всякой связи с темами их бесед. В один из летних вечеров она заявила о намерении ехать на восток и вновь исчезла, лишь нерегулярные письма, от которых, казалось, веяло горькими степными травами, убеждали в том, что у Максима есть двоюродная сестра. И вот сейчас она снова в Столице, где-то неподалеку, и ищет встречи. Под светом настольной лампы Максим всматривается в ровные строки, и негромкий хрипловатый голос заядлой курильщицы как будто озвучивает их внутри его головы.