Глава 1. Две семьи

      У Фосети Вермора — наследника древнего богатого рода, в котором все мужчины уже которое поколение работали в самой верхушке Парламента — не было настоящего детства. Не потому, что отец его вечно отсутствовал и почти никогда не проводил время с сыном, а мать была слишком занята своими хобби и порой словно забывала, что одиннадцать лет назад родила мальчика. И не потому, что ещё с младенчества в него вдалбливали правила этикета и учили непонятным вещам, которые пригодятся ему, когда он займёт своё место в Парламенте. У Фосети не было детства потому, что его слишком избаловали, как бы странно это ни звучало, учитывая строгие правила его семьи. Он всегда получал, что хотел. Родители почти не уделяли сыну должного внимания и постоянно заменяли это самыми дорогими игрушками и аттракционами. Они быстро подавили детскую наивность Фосети и любовь к миру своим безразличием и холодностью. Уже к четырём годам он перестал интересоваться некогда обожаемыми звёздами, разноцветными жуками и играми с мальчишками в песочнице. А тот факт, что он родился волшебником, только усугублял ситуацию.       Но в то же время его нельзя было отнести к категории злобных людей или обладателей завышенного самомнения. Его просто не научили проявлять заботу и заинтересованность, не показали, что надо делать, когда ты чего-то страшишься. Няни и учителя относились к Фосети, как к фарфоровой игрушке: боялись лишний раз дотронуться до него и сказать что-нибудь не то. Сам Фосети отчаянно нуждался во внимании — единственной недоступной для него вещи, — и часто ввязывался в драки с метисами, — детьми, у которых один из родителей не был волшебником — колотя их так остервенело, словно те являлись чумой. А ещё чаще он дрался с теми, кто вообще не был магом или родился в немагической семье, ведь до чёртиков страшился, что они высосут из него всю магию. А кто он без магии?       Но вот отец Фосети всегда брал, что хотел, и никогда не боялся. Да и чего может испугаться человек, который богат и влиятелен? Даже если бы правила игры резко поменялись, старший Вермор манипуляциями и шантажом вырвал бы себе свои привилегии обратно, не потеряв при этом ни одного зуба и нервной клетки. Фосети восхищался этим, буквально боготворил такие качества и жутко злился на себя за то, что в нужный момент он не запугал одного назойливого мальчишку, который был ещё и на год младше, и сам не вышел сухим из воды. Наверное, этот мальчик был единственным человеком, которого юный Вермор возненавидел всеми фибрами своей души. Лишь из-за него одного Фосети упустил свой шанс стать таким, как Вермор-старший.       Худощавый ребёнок с чёрными волосами быстро пересёк коридор с гордо поднятой головой. Его лазурные глаза неотрывно глядели на дверь впереди, а мозг пытался угадать, какой окажется встреча с отцом. Достигнув кабинета, он остановился и медленно вздохнул, плотно сжав губы, прежде чем поднять руку и постучать в дверь. К удивлению Фосети, отец сам встретил его на пороге и учтиво пропустил в комнату. Лорд Эзель Вермор по обыкновению не заметил удивлённого взгляда сына и равнодушно обошёл его, чтобы подойти к столу. Он сел на мягкий стул с высокой спинкой, — один из тех, в которых обычно сидели его гости во время обсуждения политических дел — закинул ногу на ногу и жестом предложил сыну последовать его примеру.       — Рад видеть тебя, Фосети, — начал диалог Эзель. — Как прошёл день рождения?       — Здравствуй, отец. — Кивнул он с грустным видом. — Вы с maman сделали мне замечательный подарок, спасибо. Жаль, что ты был занят и не смог присутствовать.       — Да, досадно, что так вышло, — безразлично ответил отец. — Но ты уже взрослый и сам понимаешь, что дела в палате лордов не решат себя сами. Тем не менее, я слышал, что ты получил послание из Гринчвилда.       — Да, отец. Maman даже отводила меня в тот лес, чтобы найти со́лтор, — еле сдерживая радостный возглас, сказал Фосети.       — Надо же? Я бы хотел увидеть твой проводник.       Юный Вермор снял с шеи ожерелье — на серебряной цепочке висели два небольших кристалла, а между ними виднелся посеребрённый деревянный солтор, в котором и заключалась магическая сила — и передал его отцу. Эзель молча взял его и провёл большим пальцем по граням проводника магии своего сына. Увесистое ожерелье сверкнуло в свете комнаты и уже в следующий момент оказалось на шее волшебника, словно это было его собственное. Отец хмыкнул и без единого слова призвал к себе какую-то папку, а потом взмахнул рукой ещё раз. В воздухе вспыхнули синие линии света, которые тянулись из его ладони и солтора, они переплетались и путались между собой буквально считанные мгновения, а затем разом потухли, и над ковром осталось парить лишь небольшое пальто под стать Фосети. Эзель удовлетворённо ухмыльнулся, вставая со стула, и кинул верхнюю одежду в руки сына.       — Я думаю, тебе будет интересно заранее увидеть Гринчвилд.       — Ты хочешь сказать, что покажешь мне его прямо сейчас?       — Да.       — Но до начала нового учебного года ещё шесть месяцев.       — Я не хочу, чтобы ты ходил там с раскрытым ртом, Фосети. Я знаю твою натуру, в нужные моменты ты не умеешь держать лицо, достойное лорда. Идём же.       В верхней одежде они перешли из кабинета в соседнюю комнату. В ней не было ничего кроме неглубокого, чуть ниже колена, бассейна длиной метра в два, от которого шёл голубовато-белый свет. Воду затянула плёночка, похожая на ещё не затвердевший лёд. В воздухе витала сильнейшая магия, от которой у Фосети спёрло дыхание, а по спине побежали мурашки. Волшебство в комнате оказалось настолько сильным, что он даже не почувствовал, насколько холодный воздух в помещении. Кованая лестница со вставками из битого зеркала, на которую ступил отец, не снимая ни обуви, ни одежды, была приставлена к тонкому бортику странного бассейна. Эзель развернулся лицом к сыну, раскинул руки в стороны и без единой эмоции упал в воду. Лёд под ним потрескался, волны холодной воды с шумом накатили на бортики, голубовато-белое свечение дрогнуло и зарябило на стенах комнаты. Но уже через несколько мгновений всё стало точно таким же, каким было до появления Верморов. Лишь Эзель больше не стоял рядом со взволнованным сыном.       Фосети быстро поборол лихорадочное возбуждение и уже совершенно спокойным наступил на верхнюю ступень лестницы и точно так же, как и отец, рухнул в воду. Хрупкие куски льда опять поломались под упавшим телом… и как только его накрыла вода, сошлись вновь.       Что-то вытолкнуло юного Вермора из воды с такой силой, что сердце у него пропустило удар. Он обнаружил себя в таком же бассейне в комнате, очень похожей на ту, что была у него дома, но большего размера. Фосети встал на бортик, озираясь по сторонам и стряхивая с совершенно сухой одежды капли-бусинки. На лицо Эзеля, который осматривал внешний вид сына, падал свет, отражённый от воды, невольно подчёркивая излишне острые черты лица и тёмные синяки под глазами. Фосети знал, что отец старался скрыть свою усталость от него с матерью, но при таком освещении не заметить их было невозможно.       — Поправь воротник, — сказал отец требовательным тоном. — И добро пожаловать в Гринчвилд.       — И где мы именно? — восторженно спросил Фосети.       — Это рядом с твоей будущей гостиной. Ретт, Виктор или Тревельян составят тебе компанию.       — Тебя… ты будешь занят, верно?       — Да, есть некоторые дела, которые я хочу решить с кем-нибудь из директоров. Сейчас тебе надо спуститься по лестнице и повернуть направо. Ты сразу поймёшь, где именно находится гостиная. Но через час будь на главной лестнице, и не заставляй меня ждать. Быть может, я успею показать тебе места, где проводил своё детство.       С этими словами Эзель исчез за поворотом, как всегда оставив Фосети одного.

***

      В залитом светом полной луны доме раздавался громкий мальчишеский смех, а с кухни приятно веяло яблочным пирогом. Рядом с высоким поджарым русоволосым Скоттом Картером бегала и смеялась его копия, но с единственным явным отличием: волнистыми тёмно-русыми волосами.       — Брендон, сынок, не мешай мне готовить, пожалуйста.       — Я не мешаю, а тренируюсь, — скривил губы тот, пряча за спиной бумажный самолётик. — Меня же зачислят в атенеум, правда? Мне так не нравится моя школа. Там сплошная математика и вся эта нудная и странная литература, а я очень хочу колдовать.       — Если ты будешь расстраивать меня, никто тебя туда не зачислит, — серьёзным тоном сказал Скотт, но в уголках его губ затаилась улыбка. — И, между прочим, там тоже есть математика, литература и другие страшные предметы.       — О, папа, — закатил карие глаза Брендон. — Мне уже давно исполнилось двенадцать. Ты меня не обманешь. Ведь я давно знаю, что ты никак не повлияешь на моё зачисление. А ещё там, помимо математики и других страшных предметов, есть амддиффин и много-много разных моих знакомых.       — Я и не собираюсь тебя обманывать, просто предупреждаю, что если ты не пойдёшь спать, то не получишь приглашение в Гринчвилд.       — Почему нельзя отправить письмо о зачислении в атенеум, как это делают во всём мире — с помощью воронов? — возмущённо сказал Брендон, плюхаясь на стул. — Может быть, у меня бессонница! И как они тогда доставят послание?       — Сновидения — это настоящее волшебство, дорогой мой. Именно в эти моменты твоя душа отправляется в другие миры, которые полны странностей и приключений. Только столкнувшись с магией сна, ты…       — Ты уже много раз говорил об этом, пап, — протаскивая через горловину пижамы свою лохматую голову, перебил отца Брендон.       — Да, просто… — поникнув головой, ответил Скотт, отрезая небольшой кусочек свежеиспечённого пирога, — твоя мама говорила так, когда ты был совсем маленьким. Ты постоянно спрашивал о сновидениях.       — Я скучаю по ней.       Брендон почти не помнил её. Он не помнил маминого голоса, но ему всегда казалось, что она отлично пела, красиво растягивая гласные. Он совсем забыл, каким был мамин смех, но в память навсегда врезался её запах: сладкий аромат малины вперемешку с тягучим ореховым запахом масляных красок. Иногда он приходил в кабинет своего папы и с ногами забирался на широкий подоконник, заляпанный яркими капельками краски. Брендон, сколько себя помнил, ощущал едва уловимый аромат малины на том месте, где любила сидеть его мама.       Однако Брендон считал себя достаточно взрослым, чтобы понимать чувства своего папы. Он всегда переживал в такие моменты и поджимал губы, чтобы подобрать слова. Поэтому сейчас Брендон выбрал никого не расстраивать, включая себя, и подняться в свою комнату.       — Погоди, дружок, — мягко остановил сына Скотт и поставил на стол тарелку с куском пирога. — Попробуй и скажи, насколько вкусно. Если я опять испортил тесто, то с утра пораньше нужно будет сбегать в лавку миссис Лейкс за тортом для тебя.       — О, пап, не волнуйся, у тебя всё получилось отлично, — пережёвывая чёрствую корку пирога, ответил Брендон. Затем, сонно зевнув, взял тарелку с остатками куска, чтобы отнести к себе в комнату. Уже когда он стоял на скрипящнй ступени деревянной лестницы, оглянулся через плечо, чтобы задать последний вопрос.       — Как ты думаешь, меня пригласят учиться туда?       — Конечно, — улыбнулся Скотт. — Правда, они точно пожалеют об этом, как только ты влипнешь в очередную неприятность.       — Я люблю тебя, пап, — ухмыльнулся Брендон. Он знал от бабушки, что его папа видел себя в своём сыне, так что если верить рассказам о его учебных годах, то Гринчвилд ждёт новая порция озорства в ближайшем будущем.       — Я тебя тоже. Сладких снов, Брендон.       Поднявшись в свою комнату, младший Картер уселся на кровати и уставился в окно. Он понимал, что наверняка получит заветное письмо и отправится в окутанный тайной, историей и романтикой атенеум со странным названием Гринчвилд, но всё равно волновался, что не окажется таким же сильным волшебником, как его папа, и поедет в какой-нибудь Лурид или любой другое место для бездарей. Строительство Гринчвилда — атенеума мечты Брендона — завершилось сразу же после смерти Мерлина его пятью учениками, в честь которых назвали адраны, но фундамент великий волшебник и советник короля Артура заложил сам, оставив в нём, если верить преданиям, легендарный клинок Экскалибур.       В стране и за её пределами было достаточно много сильных атенеумов, из которых в конечном итоге выходили неплохие волшебники. Многие академии могли потягаться с Гринчвилдом по уровню качества обучения, но ведь больше нигде Брендон не встретил бы столько возможностей, чтобы доказать все-все легенды о Мерлине. И если он не попадёт туда, где учился его папа и почти все друзья и знакомые, то никогда не решится на перевод в Гринчвилд. Если он недостаточно силён для этого атенеума, то не станет позорить свою фамилию плохими успехами.       Наслушавшись про предназначение ещё в раннем детстве, Картер понял, что ему придётся принять свою возможную незавидную учесть. Всё же члены волшебного Парламента не просто так распределяли детей по учебным заведениям. В тот день, когда ребёнок проявлял первые признаки магических способностей, его родители отправлялись в Парламент, — или же члены Парламента приходили к хабиталам с удивительной информацией о скрытом мире — заполняли документы о том, когда и как проявилась магия, приносили каплю крови своего чада, чтобы было возможно отследить вспышки его волшебства, и на основе этих данных отправляли в разные атенеумы по достижении двенадцати лет. Раз в год Брендон и все остальные юные волшебники проходили соответствующие их потенциалу тесты, показывая, способны ли они задействовать все свои способности в колдовстве или им нужно обучение попроще. И спустя двенадцать лет после рождения в двенадцатый лунный августовский день получали письма о зачислении в подходящие именно им учебные заведения.       И больше всего Брендон боялся оказаться недостойным увидеть все те места, где провели свою юность его отец, дядя и друзья. Боялся, что никогда не сможет вдыхать просоленный морем воздух и смотреть, как башни замка освещают лучи солнца. А как же его многочисленные приятели? Ну и, в конце концов, его воображение не переставало рисовать, как именно он найдёт Экскалибур.       Так он и уснул, держа в руках тарелку с куском пирога, погружённый в свои мечты и переживания. Но не успел он погрузиться в крепкий сон, как кто-то тронул его за плечо. Брендон уже хотел проворчать, что не выспался, как громовой голос заставил подскочить на кровати. Прямо в центре комнаты, задевая ветвистыми оленьими рогами потолок, стоял Дагда — верховный бог и первый волшебник на континенте — и внимательно всматривался жёлтыми глазами в лицо Картера.       — Вставай, Брендон, — повторил он и протянул широкую ладонь, — твоя судьба ждёт тебя.       Картер не знал, что заставило его подчиниться, но всё же с опаской вложил свою руку в руку гиганта, а уже в следующее мгновение оказался в странной пещере. С её потолка падали разноцветные капли, которые превращались в драгоценные камни, как только ударялись об пол. Горы жемчуга, изумрудов, рубинов, сапфиров и бриллиантов почти что полностью закрывали собой стены, хотя даже стены в этой пещере оказались необычными. Сотни рисунков разных эпох и разных народов, волшебного и неволшебного миров сливались между собой, будто в калейдоскопе. Яркий приятный свет не оставлял теней даже за грудами камней магического места и незаметно успокаивал.       Брендон так восхитился этим зрелищем, что даже страх перед Дагдой начал отступать. Он дёрнул бога за тунику, выбивающуюся из-под золотых доспехов.       — Где это мы? — поинтересовался он с искрящимися от восторга глазами.       — Как думаешь, кто я такой? — улыбнулся бог и подтолкнул к выходу из пещеры.       — Дагда, кто же ещё?       — Я лишь выгляжу, как он. Знаешь, давным-давно, когда только появлялись первые атенеумы, двадцать четыре Верховных мага прибыли в одно таинственное место. Последние двенадцать дней июля колдовали одни двенадцать волшебников, первые двенадцать дней августа — другие. Общими усилиями они смогли воскресить дух великого Дагды, хоть в каждом народе он и звался по-разному… Ты же знаешь, что его убили во время битвы добра и зла? Люди часто называют и трактуют это событие иначе — так, как это понимают они в силу своей веры. Но бог на то и бог, чтобы помогать каждому человеку, а поэтому он разделился на тысячи душ, подобных мне. В двенадцатый лунный день августа мы появляемся во снах волшебников, чтобы указать их путь. Посмотри туда, что ты видишь?       Брендон усилием воли заставил себя оторваться от лица духа Дагды и посмотреть туда, куда он показывал. На горизонте виднелись высокие башни старого замка, стоящего на утёсе, который он бы ни с чем не перепутал.       — Гринчвилд! — воскликнул он и наткнулся на внимательный взгляд Дагды. — Я еду в Гринчвилд!       — Берегись Барр, Брендон — с изменившимся голосом сказал дух, растворяясь в воздухе. — Палач несёт погибель, палач несёт войну.

***

      Золотистые лучи солнца, пробившиеся сквозь неплотно задёрнутую шторку, скользили по умиротворённому лицу мальчика. Брендон зажмурился из-за яркого света и резко открыл глаза. И как только он это сделал, утренний свет забрал с собой все предостережения Дагды, оставив лишь радость и некий трепет перед будущим. Он не мог поверить, что этот сон не был просто сном, а посланием из Гринчвилда, о котором мечтал с тех пор, как познакомился с математическими уравнениями в своей скучной школе. Лишь когда он заметил на шее метку Дагды, поверх которой виднелась витиеватая буква «Г», он окончательно убедился в произошедшем. Дом был погружён в сладостную тишину ровно до тех пор, пока Брендон не рассмотрел метку Гринчвилда и не начал ликующе подпрыгивать на кровати. Его отец, явно работавший всё это время в дальней комнате и внезапно появившийся на пороге детской, смотрел на него с улыбкой.       — Брендон, если ты не прекратишь прыгать, то вместо прогулки будешь вытирать пыль, — стараясь звучать как можно серьёзнее, произнес Скотт.       — Но папа! — воскликнул младший Картер, тряся руками и всё ещё стоя на кровати. — Я поступил! Поступил!       — Неужели ты сомневался в этом?       — Только если совсем чуть-чуть.       — Ну, в любом случае, теперь ты ученик. Только вот чем ты собираешься колдовать?       — Разве мы не пойдём в тот самый волшебный лес? — с надежной в голосе поинтересовался Брендон. Он так много мечтал о том, как найдет под сенью огромного дерева прямую, как стрела, ветку старого бука, которая вызовет приятную колкую дрожь. Как вечером он принесёт её домой, придаст ей ту форму, которую захочет, а потом повесит на золотую цепочку, которую носит с рождения. — Ведь все волшебники находят там свои солторы! Я так хотел пойти туда на день рождения, но ты заставил меня ждать Серебряной луны!       — Конечно, ты можешь пойти искать свой солтор там, но, кажется, у тебя уже есть свой проводник.       Брендон закусил губу, подумав, что его папа наверняка заметил, как он стаскивал его ожерелье, чтобы попрактиковаться в волшебстве или просто подурачиться. Прикинув в голове, что в такой замечательный день его ругать не будут, он был уже готов выпалить целую тираду о том, что он ничего не сломал, а даже если и сломал, то всё починил, да и вообще, за детьми надо лучше приглядывать.       — Я думал, ты сам его найдешь, — прерывая вагон мыслей, сказал Скотт, скосившись на изголовье кровати.       Брендон посмотрел в ту же сторону и уставился во все глаза на кулон в виде профиля лернейской гидры тёмно-коричневого цвета.       — Это мамин, — начал объяснять Скотт. — Она всегда хотела подарить его тебе. Конечно, если какой-нибудь другой проводник не подойдет тебе лучше.       Прошептав что-то вроде «нет-нет, мне этот нравится», Брендон потянулся к солтору, затаив дыхание. Как только он сжал кулон в своей руке, по всему телу разлилось приятное тёплое чувство, которое бывает после долгой прогулки на морозе, когда залезаешь под большое одеяло. Брендон с удивлением уставился на кулон в своих дрожащих руках, даже не моргая, пока голос отца не вернул его обратно. Зажав проводник, он сорвался с места и бросился в объятия Скотта.       Когда он высвободился из объятий и принялся разглядывать кулон, Скотт молча улыбался, прислонившись к дверному косяку. Его отец часто повторял, что Брендона точно определят в Гринчвилд, ведь кто тогда может учиться там, если его сын, его смышлёный и одарённый мальчик, не будет достоин этого?

***

      День Серебряной луны Брендон вместе со своим отцом провёл в Петси. Этот город считался уникальным, ведь в нём не было ни жилых районов, ни исторической части, ни парков или хотя бы аллей. Петси считался единственным в стране городом-рынком, который по площади мог помериться с Копенгагеном и состоял только из беспорядочно разбросанных торговых рядов, высоких зданий с крупными известными магазинами, целых улиц небольших уютных лавок, шумных пабов и огромных толп людей, которые сновали из одного района города в другой и днём и ночью. А ещё Петси стал известен тем, что у него не было точного месторасположения, но его выходы вели ко всем атенеумам и исголам в стране.       Некоторые улицы Петси выложили из старого камня, на котором плясали солнечные зайчики, отражённые от больших разноцветных окон верхних этажей, из-за чего создавалось впечатление, что дороги покрыли мозаикой. Другие казались какими-то мистическими из-за гибких стеблей плюща, обволакивающих каменные стены домов с тёмными дверьми. Третьи представляли собой целые вереницы крытых прилавков, на которых виднелись и одежда, и игрушки, и ящики с зеленью и фруктами, а у каждого такого прилавка летала или стояла небольшая доска с зазывающими речами. На вторых этажах подобных торговых рядов часто сидели разновозрастные волшебники, неспешно обедающие простенькими блюдами из местных кафе. А в самых удалённых частях Петси можно натолкнуться на двери, повисшие в воздухе, за которыми, казалось, ничего не было. Но стоило хотя бы приоткрыть их, как яркий свет бил по глазам, будто пытался скрыть от чужих взглядов многоэтажные библиотеки, захламлённые всем подряд магазинчики с нелегальным товаром или ещё что-нибудь в этом роде.       Для Брендона всё это было не в новинку, но каждый раз он чувствовал прилив воодушевления и лёгкости, словно никогда здесь не появлялся, шагая по непохожим друг на друга улицам. Он любил заходить в самые причудливые магазины и рассматривать вещи, лежащие на прилавке. Хоть детям, к его великому сожалению, не разрешали брать дорогостоящие магические вещи, манящие своим блеском золотые кольца или зачарованные подвески, но в одном из его любимых магазинов, «В лавке горного эльфа», которым почему-то управлял толстенький гном, посетителям разрешалось тестировать товар. Можно было пересчитать по пальцам те дни, когда Скотт уводил своего сына оттуда полностью чистым. Как бы он не ругался на него, никакие преграды и запреты не могли перебороть огромное мальчишеское любопытство к товарам мистера О’Махоуни.       Бережно сжимая время от времени цепь с кулоном, Брендон понёсся в огромный магазин, раскинувшийся на половину Нью-Билд-Стрит, где продавались учебники, тетради и другая канцелярия. Подобную любовь к карандашам и красивым тетрадкам, как ему казалось, он перенял у своих родителей. Поэтому с интересом ходил между полок, пестрящих разноцветными обложками, иногда брал какие-нибудь книжки и пролистывал их, разглядывая картинки.       Он воображал, как через год-два или пять лет он будет открывать эти самые книжки, чтобы пересказать их содержимое. И хоть учёба не входила в список любимых занятий, сама мысль, что он может купить учебники прямо сейчас и узнать всё на несколько лет раньше, чем его будущие одноадранцы, не давала покоя. Помимо учебников ему пришлось выбрать даже некоторое дополнительное оборудование самостоятельно, но к его счастью, котелки в этот перечень не входили. А лишний раз представлять себя отсчитывающим количество капель для эликсиров… От этого клонило в сон даже в книжном.       Задумавшись о благосклонности богов, Брендон нечаянно врезался в девочку, углубившуюся в книги для старших классов. Глухо зашипев, Брендон поднял на незнакомку глаза. Она была одета в необычную для магов одежду — в джинсовый комбинезон. Брендон окинул взглядом её лицо, усеянное бледными веснушками, и уставился прямо в небесно-голубые глаза. Девочка забавно ойкнула и приветливо улыбнулась, а потом протянула ему для приветствия руку, обклеенную пёстрыми пластырями.       — Я — Кэролайн Мэри Дан, — представилась она, не переставая улыбаться. — Как тебя зовут?       — Брендон Картер. Ты, видимо, хабитал?       — Что я?       — Ну, — он взъерошил себе волосы, — это значит, что твои родители не волшебники.       — Ах, да, они обычные… Как ты сказал? Хэби… кто?       — Хабиталы, через «а». Раз ты не из магического мира, то, наверное, ничего не знаешь о Петси, да? И… амддиффине. И Гринчвилде и других атенеумах? — спросил он, горя желанием блеснуть знаниями. — Кстати, где ты будешь учиться? Ты ведь волшебница, да?       — В Гринчвилде. И да, к сожалению! Я была отличницей в своей школе, но успела прочитать только пару книг о волшебстве и совершенно не представляю, что меня ждёт, — деловито, но несколько расстроенно произнесла девочка. — Кроме того, что рассказывали в Парламенте моим родителям, я мало знаю. Но это всё равно так интересно — целый новый мир!       — И в этих книгах не было такого слова как «хабиталы»?       — Ну, там их называли «не волшебники», — опустив глаза в пол, растерянно проговорила Кэролайн. — В любом случае, я знаю кое-что про суматошников. Например, что они…       — Да, — задумчиво прервал её Брендон, глядя на девочку из-под полуприкрытых век, — придётся за тобой присматривать и помогать с простейшими вещами. Зачем тебе знать, кто такие суматошники, если ты без понятия, чем знаменит Гринчвилд?       — Это ещё кто за кем присматривать будет! — выпятила вперёд грудь она. — Я достаточно знаю о Гринчвилде! Например, что там…       — Я думал, любой первый в своём роду волшебник начнёт читать подробные книги о о нашем мире.       — Я читала. Но про заклинания. Представить страшно, что они будут учить меня всякой умной всячине, а я даже не знаю о простейших вещах… Но моя магия проснулась только два года назад, родители сначала так растерялись, что совсем забыли о рекомендациях тех людей из волшебного Парламента. Они купили мне книги с самыми базовыми заклинаниями, водили в Хэллоуин в один из волшебных городов. Не так много успеешь, когда нет знакомых магов для помощи.       — Тогда тебе следует знать лишь несколько вещей, чтобы чувствовать себя свободно в Гринчвилде… — сказал Брендон, облокачиваясь о стеллаж.       И тут рядом с новоиспечёнными знакомыми прошёл он. Фосети Вемор. Его яркие глаза цвета морской волны, острые скулы и надменно задранная голова выводили Брендона из себя буквально за секунду. Он прошёл мимо них быстрым шагом с такой великолепной осанкой, что ему позавидовали бы даже балерины, и поправил причёску, будто его тщательно уложенные чёрные волосы того требовали. Брендон заметил, как Кэролайн проводила восторженным взглядом Вермора, и с пренебрежением сказал:       — Лучше не разговаривать с ним. Его отец работает в верхушке волшебного Парламента, а поэтому его сыну многое сходит с рук. Помимо всего, он чистокровный и сильный волшебник и будет унижать тех, кто не знает каких-то тонкостей о нашем мире или не справляется с простейшими заклинаниями. Его отец — очень уважаемый в обществе маг, хоть лично я считаю его жуликом. И в их семье не было ни одного человека со смешанной кровью. Поэтому он жесток с такими, как ты. Подножки — это меньшая пакость, которой он тебя удостоит. Во всяком случае, именно так он себя вёл в прошлый раз.       — Разве это плохо, что кровь смешанная?       — Нет, кровь волшебников сильнее крови обычных людей, и ребёнок всё равно будет магом, если, конечно, не перебарщивать с хабиталами в родословной. Но его семья прямо сходит с ума, если обыкновенный человек приблизится к ним.       — Ты знаком с ними? — прищурила глаза Кэролайн.       — Разумеется. Он — Фосети Вермор, мой дальний родственник, — усмехнулся Брендон. — Я собираюсь использовать это в атенеуме.       — И как же ты собираешься использовать это?       — Я знаю несколько его секретов.       — Не думаю, что это разумная идея, — протянула Дан.       — О-о-о, Кэролайн, не будь занудой. Уверен, это будет весело! Проучить плохишей — всегда хорошее дело.       — Надеюсь, что меня не переведут в мою прошлую школу, если я не смогу тебя остановить… Ох, меня зовёт мама. Увидимся в атенеуме!       — Классная какая, — сказал Брендон сам себе, кладя на полку учебник. — Надеюсь, она будет в моём адране.       Он вышел на знакомую улицу и прислонился к стене, как всегда делал, когда терял отца из-за новых знакомств. Судя по тому, сколько он завёл друзей на Нью-Билд-Стрит, добрая половина атенеума должна знать его. Но если не забывать про излишнюю гиперактивность, так или иначе его будут знать все.       Брендон стоял, играя маленьким красным мячиком, который всегда носил в кармане, и вскользь посматривал на прохожих. Одни спешили куда-то и не замечали остальных. Глядели строго вперёд, словно ракеты. Те, кто был из хабитальских семей, наоборот, рассматривали всё и всех вокруг. Многие волшебники носили хабитальскую одежду, а поэтому только восторженные взгляды помогали понять, кто не был колдуном. Большинство магов, особенно чистокровных, являлись преданными поклонниками брючных костюмов, однотонных платьев и изящных блуз, а такие как отец Брендона отдавали предпочтение джинсам и футболкам. И Брендона злило, что мистер Вермор, отец Фосети, одевался только в костюмы, хотя и презирал всё, напоминающее ему об обычных людях.       Когда Скотт Картер нашёл у стены своего сына, подкидывающего мячик, он сразу начал выведывать о его новой подруге как можно больше информации, ведя его в магазин одежды. Брендон был уверен, что он гордился коммуникабельностью сына. Правда как любой обычный отец, он не помнил и половины знакомых, но тем не менее всегда поддерживал разговор о новоиспечённых друзьях.

***

      После получасового перекуса в тесном кафе рядом с магазинчиком, где Скотт издавал свои книги, Картеры направились в другой конец города, чтобы купить торт в лучшем кондитерском магазине Петси. В самом «Мелисе» они пробыли немало времени не потому, что торт было трудно выбрать, а потому что Брендон не мог устоять без движения и минуты и всё выспрашивал хоть какой-нибудь секретный рецепт. Он вертелся у витрин и каждые секунд тридцать спрашивал, а любила ли это пирожное его мама, нравится ли оно самому Скотту. Он вообще старался любить всё то, что нравилось его маме, хотя с каждым днём всё больше ловил себя на мысли, что выглядит один в один, как его отец. И вообще вкусы Брендона и Скотта совпадали почти во всём, разве что огромная любовь к малине роднила досталась ему от мамы. И в тот момент, когда глаза выцепили нечто, пахнущее малиной, в кондитерскую большими шагами влетел Джереми Батлер — самый лучший дядя в мире по мнению младшего Картера и самый шумный человек в семье по мнению старшего.       — Ну, племянничек, — громко сказал он, сгребая Брендона в охапку. — Уже стал совсем взрослым, а?! Скоро женить будем!       — Тебя бы кто женил, — протянул Скотт, по-дружески похлопывая брата по плечу. — А то совсем старый стал. Песок так и сыпется!       — Я молод и красив, — сощурил глаза дядя Джер. — Но вот с вами состариться можно, это уж точно. Брендон, поторопи папку, вас все как полчаса ждут, а праздновать надо же когда-нибудь начать! А то бабушка уже устала чай греть. Говори скорее, куда поедешь учиться.       Через пару минут из кондитерской выбежал молодой красивый мужчина с радостным мальчишкой на плечах, а за ними пружинным шагом вышел Скотт с тяжёлыми пакетами в руках, и они направились прямо к бледно-зелёному куполу, скрывающему город.       Рядом с домом Джереми в ухоженном дворике стоял большой стол, застеленный до самой земли скатертью молочного цвета, на котором располагались различные блюда. На самом деле, стола и в помине не было, поэтому точнее было бы сказать, что на парящей в воздухе скатерти стоял праздничный ужин. Вокруг стояли приглашённые гости и увлечённо разговаривали друг с другом, приветливо махая руками Брендону, который уже оказался в объятиях бабушки Элис и что-то оживлённо рассказывал ей.       Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда Картер наконец уговорил отца остаться в доме дяди на выходные и выпросил разрешение поколдовать в качестве «разминки перед учёбой». Он торжественно взмахнул рукой, выпалив своё любимое заклинание, о котором Скотт до этого момента и не знал, судя по его удивлённым глазам, и из ладони и солтора вырвались потоки света.       Аккуратно выложенная плитка начала на глазах надуваться. Вскоре каменная дорожка превратилась во вздутую резиновую поверхность, на которой можно было прыгать, как на батуте. Довольный своей работой, Брендон важно вздёрнул голову, но эта напускная серьёзность сразу же пропала, когда дядя Джер мощным рывком кинул племянника на бывшую каменную дорожку и следом сам запрыгнул на импровизированный батут. Вскоре почти все гости, кроме бабушки и дедушки, хохоча, бегали друг за другом по пружинящей поверхности.       Правда сам Брендон быстро выдохся от такого количества прыжков и уполз за водой. И его взору открылась прекрасная картина, которая позабавила его ещё больше, чем результаты заклинания. Джереми Батлер — высокий и стройный, как и отец Брендона — прыгал так высоко, что мог бы достать крыши. Его иссиня-чёрные волосы с длинной отросшей чёлкой, спадающей на бездонные карие глаза с вечным мальчишеским задором во взгляде, сейчас выглядели не лучше, чем причёска самого Брендона. А его волосы, доставшиеся от папы, были той ещё головной болью. Скотт, которому приписывали спокойствие и нежность, сейчас выглядел отнюдь не эталоном уравновешенности. Он явно пытался напрыгнуть на брата, и Брендон был уверен: именно так они и вели себя в детстве, перекрывая и манерность одного, и спокойность другого.       Во время учёбы отец и дядя Брендона иногда попадались на своих проделках, хотя многие их «фокусы» оставались безнаказанными благодаря прекрасному умению заметать следы. Бабушка Элис, чей первый муж ушёл из семьи ещё до рождения Скотта, часто смеялась, делясь своими мыслями о том, как учителя воспримут Брендона, памятуя о шалостях её сыновей. Но в чём именно эти шалости заключались, она никогда не говорила — хоть и очень любила ностальгировать, она всегда отнекивалась от просьбы рассказать о временах, когда её дети были ещё его возраста, под предлогом: «Нам не надо, чтобы ты выдал что-нибудь этакое». Зато дядя Джер в подобной просьбе ему никогда не отказывал, и Брендон часто ложился спать именно под рассказы о «чём-нибудь этаком», когда он, сидя у изголовья кровати, пускался в воспоминания о своём детстве.       Так было и этим вечером, когда мальчик лежал в кровати и слушал о весеннем бале в последний год обучения его самых любимых людей.

***

      На следующее утро Брендон, забравшись с ногами в кресло-качалку, которое находилось в углу террасы, рассматривал купленные учебники. Лишь в редкие минуты можно было наблюдать, как он спокойно сидит на одном месте, и Скотт неоднократно говорил, как был благодарен своей матери за то, что она приобщила внука к чтению.       Подперев спину маленькой подушечкой, он увлечённо читал о последнем сражении Мерлина с самым сильным злым волшебником, которого называли не иначе как Барр или дьявольский палач, чьё настоящее имя считалось утерянным. Смутное чувство беспокойства почему-то преследовало его, стоило прочесть о Барр, но тут же исчезло. Но ни беспокойство, ни чтение не мешало вполуха слушать разговоры взрослых — Скотта, Джереми и Оскара Миллера — старого друга братьев ещё со времён Гринчвилда.       Отец мальчика, не избавившийся за всю свою жизнь от вредной, по мнению его матери, привычки класть ноги на другие стулья, пил свой любимый китайский чай и время от времени отвечал на вопросы. Дядя Джер, как часто бывало, пустился в рассуждения о политике, неизменно затрагивая семью Верморов и их причастность к происходящему, и рассказывал истории о своих любовных похождениях, предусмотрительно опуская некоторые подробности. Правда Брендону давно было не десять лет, и он замечательно знал, когда дядя замалчивал слово «целоваться».       — Я пригласил её на ужин, — сказал он. — Она довольно болезненно переживает расставание с этим выродком Эриком Вермором, — фамилию одного из самых родовитых волшебников дядя Джер будто бы выплюнул. — Не думал, что такая чистая девушка, как она, свяжется с этим мерзавцем. Амелия Вуд и Вермор... ужасно.       — Во-первых, называй вещи своими именами, — улыбнулся Скотт. — Ведь пригласил ты её отнюдь не на ужин. Во-вторых, Эрик более сносный, чем половина их семейства. Возможно, что он даже самый адекватный из них.       — Не думаю, что мы должны обсуждать его самого и его семью, — вставил своё слово Оскар. — Наши пути давно разошлись, и мы не знаем, какие они сейчас. Может, они вообще никогда не были злодеями. Может, только нам так казалось из-за нашей детской впечатлительности.       — Ты, может, никогда и не встретишь их, но не мы. Помимо того, что мы со Скоттом в родстве с ними, сынок Эзеля — вроде бы его зовут Фосети — будет учиться с нашим шалопаем. Ты же знаешь, как они нас не переносят, — вскинув руки к небу, будто бы желая, чтобы бог засвидетельствовал это, сказал Джереми. — И я уверен, что мне всегда хватало беспристрастности, когда я судил о людях.       — Мне кажется, ты утрируешь. Они о нас даже не вспоминают в отличие от тебя, Джер. Кстати, — решил перевести тему Скотт, — слышал, наша директриса до сих пор на своём посту, миссис Линг ушла год назад, а старик Мёрфи уже пять лет как покинул стены атенеума. А Клиффорд наконец дорвалась до поста директора. И добавили кого-то ещё, но я забыл фамилию.       — Мёрфи надо было сделать это ещё двадцать два года назад, — усмехнулся Джереми. — Сколько ему тогда уже было? По виду лет семьдесят, если не больше, а с той козлиной бородкой, которую он отрастил в последний год, я думал, что он старее, чем сам Мерлин. Кто же будет у твоего сына вести амддиффин?       — Уже года два преподаёт какой-то мистер Эванс. Он зелёный совсем, ему не больше тридцати, но тем не менее, говорят, это лучший учитель амддиффина за всю историю Гринчвилда.       — О, надо было нашего Оскара туда послать. Уверен, он бы порвал этого мистера в два счёта!       — Ты вечно всё преувеличиваешь, Джер, — покачал головой Оскар. — Так, значит атенеум лишился такого замечательного учителя ботаники в лице миссис Линг… Очень жаль, на её уроках было так здорово…       — Спать, — с ухмылкой закончил за него Джереми.       — Может, ты и спал. Но я больше, чем уверен, что мы со Скотти бодрствовали.       — Ну, не знаю, Ос, — сладко потянувшись, сказал Скотт. — Не помню ни одного её урока, на котором я бы не вздремнул минуту-другую.       — Если Брендон будет получать плохие оценки, Скотт, — пригрозил Миллер пальцем под тихие смешки своих друзей, — то он в тебя.       — Мелкий, что читаешь? — внезапно с полной серьёзностью в голосе спросил Джереми, отставив от себя подальше чашку с китайским чаем.       — Битву Мерлина с Барр.       — Да, этот Барр чуть ли не на голову круче Мерлина, — задумчиво глядя в потолок, ответил его дядя.       — Я бы хотел посмотреть на эту битву хоть одним глазком.       — Я бы тебе уши надрал, на битву хочет он посмотреть. Иди завтракай, чай уже остыл.       Брендон лениво отложил книгу и, усевшись на стуле поудобнее, принялся отхлёбывать чай, пытаясь смягчить сухую корочку пирога, который приготовил его отец, пока прямо перед его носом лежал вкуснейший кусок торта с шоколадным кремом миссис Лейкс.