Глава 11. Приятное душе смирение

«Что должно прийти — то придет. Как бы мы ни хотели обратного» — Патрик Несс «Голос монстра»

      — То есть, мало того, что он использовал почту Андрея, он ещё и зашифровал свой IP-адрес? Вообще не отследить?       — Лично я такое шифрование вижу впервые, — сказал Вася и устало опустил голову на руки. — Кстати, Саш, ты же с дочкой должен быть.       Коротких тяжело вздохнул и практически упал на стул, который стоял рядом с рабочим столом его друга, в ответ на что стул протяжно заскрипел и сдвинулся на несколько сантиметров, царапая по полу ножками. Мельников бросил недовольный взгляд.       — Вот паркет мне портить не надо, не ты его укладывал, — раздражённо сказал Вася и снова посмотрел на экран компьютера, перечитывая сообщение, которое Саша получил вчера вечером. — Я тебе не помощник. Эта тварь знала, как сделать всё, чтобы не попасться.       — Пиздец, — почти шёпотом протянул Коротких и стиснул зубы так, что, казалось, они вот-вот сломаются. Он выглядел очень бледным, и Мельников понял, что его друг в ужасе.       — Может, стоит задуматься? — осторожно спросил Вася, впрочем, уже зная, какой ответ он услышит.       Саша закрыл глаза и медленно выдохнул весь воздух из груди.       — Он боится меня, потому что я на верном пути, — медленно проговорил он, а затем поднял взгляд на Мельникова. — Я не имею право отступать.       — Но если ты умрёшь за эту правду?       Саша улыбнулся. Улыбнулся, как улыбаются одержимые безумцы. И Вася бы соврал, если бы сказал, что это не напугало его.       — Не умру. Поверь мне.

***

      Она так близко. Она рядом, она смотрит на него, а внутри всё замирает. Как же она красива. И нет ничего, что могло бы испортить эту красоту. Её шрамы идеальны, но новые будут ещё красивей. И она будет их ценить, потому что она его полюбит, полюбит всё, что он для неё сделает.       Он не знал, кому молиться, чтобы сохранить её образ навсегда. Не знал, кого просить о помощи. И никогда не знал. Он верил лишь её образу, лишь её красоте. Верил с детских лет, видя её рядом. И был так близко к ней, но она… Она была от него далека. Она его боялась, она его ненавидела.       Потому что он всё делал неправильно. Однако теперь, когда он добился идеала, когда перестал совершать ошибки, вцепился зубами в свою жизнь, так много раз стоя на краю… Теперь она обязана его полюбить.       Должно быть, он безумец. Да, наверное, это так. Но разве его безумство не прекрасно? Разве оно не толкает его на сотворение прекрасного?       Он медленно провёл пальцем по экрану своего ноутбука. Представил, как касается её щеки, влажной от слёз. Фотография… Она не передавала всей красоты, даже искажала её. Но когда не было возможности находиться рядом… Разве не мог он смотреть хотя бы на её фото?       Было так тяжело знать, что её больше нет. Её нет рядом, она умерла, потому что он не смог всё сделать правильно. Но другая… Боже, они же были похожи, как две капли воды. И, возможно, по этой причине он мог сохранить её образ. Да, родинки у девушек были разными, но в остальном они были одинаковы. Характером, своей красотой.       Настя никогда не сможет полностью заменить свою сестру, нет. Всё же это разные люди. Но Настя способна сохранить её образ, нести его до самого конца. Настя полюбит его так, как не любила другая. И тогда он сможет сымитировать подобие идеальной жизни, на которую у него был шанс. И если в первый раз сохранить прекрасный облик не получилось, то теперь… Теперь всё будет иначе.       И давно закопанная в полях Ростова Ангелина Рюмина будет жива в образе своей сестры-близнеца.

***

      В палате было тихо, если не считать писка аппарата, считающего сердечный ритм. Дыхание лежавшей на белой койке женщины было едва уловимо. Бледная, исхудавшая, похожая на скелет, обтянутый кожей… Более жуткой картины видеть не доводилось. И страшнее было от того, что эта женщина была матерью двадцатичетырёхлетней девушки, сидящей рядом.       — Как долго? — тихо спросила Настя, не поднимая взгляда.       — Максимум неделя, — холодно ответил врач, которого уже нисколько не волновали смерти людей, но голос его звучал при этом мягко. — Мне жаль.       — Думаю, Вам безразлично, — усмехнулась девушка. — Думаю, в онкологической больнице люди умирают каждый день. И Вы каждый день видите таких же, как я.       Мужчина в белом халате и очках тяжело опустился на стул, стоявший по другую сторону кровати. Настя не могла вспомнить, как зовут этого врача, а поднимать взгляд, чтобы посмотреть на бейджик с именем, совсем не хотелось. Казалось, если хоть на секунду упустить маму из виду, — её уже не станет, она окончательно растворится в этой кровати, иссохнет, исчезнет, не оставив и следа.       — С годами работы в подобных местах действительно становишься равнодушнее к смерти, да, — мягко сказал врач и снял очки, чтобы протереть краешком халата линзы. — Но проблема в том, что сочувствие… Оно остаётся. Я сам потерял своих родителей и точно знаю, насколько это больно. Но поверьте мне, Анастасия, Ваша жизнь будет продолжаться. И боль потери исчезнет почти навсегда.       Мужчина достал спиртовую салфетку и протёр ею кожу на руке пациентки.       — Знаю… — прошептала Настя и вскинула руку, вытирая единственную выкатившуюся из глаза слезу. — Я теряла.       Врач осторожно ввёл иглу катетера в вену на бледной худой руке, на сгибе локтя, где уже было три синяка.       — Лидия Николаевна рассказывала мне о Вашей сестре, — сказал врач. — И насчёт неё я Вам тоже искренне сочувствую.       — Сочувствие не исцеляет.       — А равнодушие калечит.       Настя осторожно протянула руку и коснулась холодных бледных пальцев матери. Внутри всё неприятно сжалось.       — Она уже не придёт в себя, — вновь заговорил врач и внимательно посмотрел на аппараты. — Боюсь, Анастасия Валерьевна, времени осталось слишком мало. У нас есть определённые часы приёма, но всё же сделаю скидку и позволю оставаться с ней столько, сколько Вам это нужно.       Настя ничего не ответила. Она и не хотела отвечать. Потому что… К сожалению, она не чувствовала ничего. Как будто внутри неё что-то сгорело, что-то отключилось, как разряженный телефон. Или, может быть, кто-то сжалился над ней и вырвал кривыми когтями изнутри все эмоции, всю боль, чтобы оставить лишь зияющую пустоту.       — Мне здесь нечего делать, — спустя минуту молчания, прошептала Настя и поднялась со стула. — Спасибо за то, что поддерживали в ней жизнь столько, сколько могли, — впервые за долгое время она посмотрела врачу в глаза. — Мне пора.       — Вы ещё вернётесь?       Настя слабо улыбнулась, как будто был хоть один повод для улыбки. И внутри по-прежнему не было хотя бы капельки чувств. Лишь пустота и…       …приятное душе смирение…

***

      — И каков твой план? — Мельников осторожно поставил кружку чая на деревянную подставку, чтобы на столе не осталось ненавистного следа в виде полумесяца. — Поставишь под угрозу жизни своих детей?       На часах уже было ровно шесть вечера. Планы провести день с дочерью рухнули. И Саша хотел бы чувствовать себя виноватым за это, но привычная одержимость не давала волю никаким иным чувствам. Письмо, полученное прошлым вечером, не напугало его, нет. Оно лишь подстегнуло жажду найти ответы. Чувство вины придёт лишь тогда, когда снова станет поздно что-либо исправлять.       — Я не понимаю, что ты пытаешься найти здесь, — вновь сказал Вася.       Саша ничего не ответил, лишь продолжал смотреть в экран ноутбука на своих коленях.       Следователь не покидал квартиру друга весь день, зная, что не сможет работать, придя домой. По какой-то причине в собственной квартире возникло чувство слежки, как будто за ним наблюдал Большой Брат из книги Оруэлла, и каждый шаг, движущий расследование, был бы замечен убийцей.       — Саша, — в голосе Мельникова прозвучали стальные нотки.       — Ты сбиваешь меня с мысли, — не прекращая читать текст перед глазами, отозвался мужчина. — Подожди немного.       Буквы перед глазами начали раздваиваться. Саша несколько раз моргнул, пытаясь прогнать это наваждение, и снова попытался сосредоточиться на тексте. Но, казалось, каждое слово стало терять смысл, а предложения не складывались. Похоже, усталость стала брать верх. Однако сдаваться не хотелось.       — Можешь принести кофе?       — А ты хорошо устроился, мой дорогой, — с усмешкой отозвался Мельников. — Мне, кажется, пора брать плату за аренду моей комнаты, ноутбука и за услуги официантки.       — Не знал, что ты ассоциируешь себя с другим полом, — холодно отозвался Саша. — Юбочку нацепишь на себя?       — Обязательно.       — Так что насчёт кофе, Вась? — он перевёл взгляд с монитора на друга. — Услуги будут оплачены, не переживай.       Мельников скептично вскинул правую бровь вверх.       — Мне не сложно сделать тебе кофе. Вопрос в том, чтобы ты хотя бы ненадолго оторвался от экрана и позволил мозгу отдохнуть, пока чайник греется.       Саша тяжело вздохнул.       — Обойдусь без кофе. А отдыхать мне некогда.       Мельников поднялся со стула, на котором сидел, и с тихим стоном выпрямился, явно чувствуя дискомфорт от долгого пребывания в одной позе.       — Так, ладно. Давай пойдём проверенным способом, м? — предложил Вася и хлопнул в ладоши. Во взгляде появилась искра. — Озвучивая свои мысли, ты смотришь на них под другим углом.       Саша потёр пальцами глаза и, сморгнув пляшущие точки, посмотрел на друга. Что ж, идея действительно была неплоха. Тем более, что так он действительно неоднократно приходил к более правильным мыслям и решениям во многих расследованиях.       — Договорились, — он слабо улыбнулся, измученно и устало. — С чего начнём?       — Ну, многие вещи ты уже мне рассказал, — Вася медленно прошёлся по комнате, после чего вернулся к столу и взял оставленную там кружку. — Начни с того, какой у тебя план и какие именно отчёты ты сейчас читаешь.       Саша бросил быстрый взгляд на экран, после чего медленно опустил крышку ноутбука. Взгляд был холоден, как и разум.       — Я знаю, кто убийца, — сказал Саша, смотря другу в глаза. — Но не могу ничего доказать.

***

      Настя взмахом руки показала постовому на ключницу. Лишний раз открывать рот и произносить слова не хотелось вовсе. Что-то внутри призывало молчать.       — Сегодня у тебя выходной, — строго сказал Некрасов и облокотился на стойку, за которой стоял. — Коротких дал мне приказ, чтобы я не позволял тебе здесь появляться.       Настя глубоко втянула в лёгкие воздух. Внутри закипела непривычная злость.       — Пусть засунет свои приказы себе в задницу, — выпалила девушка и с невиданной ранее яростью посмотрела на Михаила. — Ключ дай.       — Коротких твой начальник. И по званию он старше нас обоих, — постовой попытался улыбнуться, но улыбка исчезла в тот же момент, как пришло осознание её неуместности.       — Меня звёздочки не особо волнуют, — Настя поправила прядь волос, вновь упавшую на лицо. — Дай мне чёртов ключ от кабинета.       Некрасов несколько секунд медлил, внимательно глядя на девушку, но затем всё же последовал приказу. Настя буквально вырвала ключ из его крепких пальцев и направилась прямо к кабинету, в котором сегодня не должна была появляться вовсе.       Злость сразу же утихла, исчезла, вновь сменившись на равнодушие. Казалось, ничего уже не могло потревожить раздробленную на мелкие части душу, если таковая вообще имелась. Внутри не было ничего. Пустота. Никакой боли, никакого отчаяния — ноль чувств и трезвое сознание. Возможно, именно в таком состоянии лучше всего работать. И сохранять это состояние всегда. Ведь больше не было груза на плечах, который бы давил, мешая сосредоточиться.       Настя села, попутно нажимая на кнопку включения компьютера, и слабо улыбнулась мелькнувшей в голове мысли. Но не успел экран загореться, как дверь в кабинет вновб открылась. И на пороге появился никто иной, как Михаил Некрасов.       — Я снова забыла что-то? — спросила Настя.       — Нет.       — Тогда почему пост покинул? — голос её звучал холодно.       Некрасов с тихим щелчком закрыл за собой дверь. Внутри у Насти должно было появиться чувство тревоги, как и всегда, стоило остаться в закрытой комнате один на один с мужчиной, но вместо этого… Вновь не было ничего.       — Попросил Генку меня подменить, — постовой осторожно сделал пару шагов и остановился у стоявшего напротив стола, где до своего ухода из следственной группы сидел Василий Мельников. — Что случилось?       Настя вопросительно вскинула бровь и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки. Внутри против воли сам включился режим «суки».       — Тебе какое дело?       — Я беспокоюсь.       На лице мужчины не мелькало никаких эмоций, но во взгляде читалась неподдельная доброта, так ему свойственная. Не хотелось этого признавать, но Некрасов вызывал внутри тёплые чувства, а рядом с ним никогда не было тревоги. Наоборот, становилось как-то… спокойнее.       — Мне не пять лет, чтобы я сама не справлялась со своими проблемами, — ответила Настя.       Михаил тяжело вздохнул и облокотился о край стола.       — Послушай, я не желаю тебе зла. И глядя на тебя сегодня, я вижу, что тебе больно. Ты не обязана рассказывать мне — я здесь никто. Но, поверь мне, тебе будет легче, если ты с кем-нибудь поделишься. Это факт. И я могу тебе помочь.       Настя улыбнулась. Она улыбнулась, чувствуя, как к в горле появлется противный комок, который не выплюнешь, а в глазах появляются слёзы. Улыбнулась, потому что не знала, как ещё ей реагировать.       — Уходи, Миша, — чуть дрогнушим голосом сказала Настя и нервно сглотнула. — Ты не можешь воскрешать мёртвых и исправлять чужие ошибки. Так что ты ничем мне не поможешь.       И она снова улыбнулась. Но улыбка её была безумна.