Может сказка...

      Родиться в мире, где каждый второй встречал свою родственную душу, никогда не означало, что ты проживешь свою жизнь долго и счастливо рядом с человеком, предначертанным судьбой. Судьба вообще сука, которой хотелось сделать как можно больнее с самого начала.       В совершеннолетие на теле появлялась тонкая красная линия, опоясывающая какую-то часть тела. С виду – обычная татуировка, нанесенная красными чернилами. Но болела эта хрень первые три дня нестерпимо сильно. Это было своего рода меткой, свежим порезом, на который нанесли спиртовой антисептик. А дальше – кому как повезет. У кого-то боль прекращалась, и линия становилась еле заметной, что означало, что соулмейт еще не достиг совершеннолетия. Это было лучшим исходом, потому что в мире, полном неизвестных и известных опасностей, до совершеннолетия доживали не все. Если метка переставала болеть, но оставалась яркой, то пора было пускаться на поиски своей родственной души. Время поисков иногда растягивалось на долгий промежуток, и рана начинала слегка кровоточить, как бы говоря: «Не филонь, ищи лучше».       В поисках соулмейта руководствоваться нужно было собственными ощущениями и такой же линией на теле оного. Рядом с тем, кто был родственной душой чувствовалась приятная прохлада на горящей огнем линии, а сердце билось ровно и четко. Помешанности и замутненного разума не наблюдалось, но лучшим исходом было воссоединение: нить переставала резать кожу, оставаясь обычной татуировкой, а не уродливым шрамом.       Были и счастливцы, в день совершеннолетия которых и позже метка не появлялась. Это означало, что он свободен и волен делать выбор сам, будь то такой же неотмеченный, или потерявший соулмейта. Вариантов была масса, но в любом исходе это означало только то, что человек свободен.       Отказаться от предначертанной мерзкой сукой участи было практически невозможно. Стоило только подумать о том, что метку ждет полный игнор, она начинала медленно убивать своего обладателя, распространяя по венам огненную жидкость, от чего человек сгорал изнутри, предварительно помучавшись от нестерпимой боли несколько дней, а то и месяцев, в зависимости от величины метки.       Если один из соулмейтов умирал, второго ждало одно из двух: свобода или помутнение рассудка. Все зависело от крепости связи. Можно сказать, что тот, кто добровольно отказывался от судьбы с самого начала, давал своей паре свободу выбора. Если же какое-то время они уже провели вместе и узнали друг друга, лучше было сразу уйти за стену и ждать встречи с титаном.       В подземном городе дела и так обстояли не лучшим образом, и метка накладывала на своего носителя еще большие неприятности.       - Твою ж мать! Вот срань!       Леви стоял под теплыми струями воды, когда его грудную клетку по кругу пронзила резкая боль, будто ножом прошлись. Со дня рождения уже прошло около недели. Фарлан и Изабель спали в своих комнатах, а он как обычно пошел принять душ перед сном. Надеясь остаться неотмеченным, он совершенно забыл о том, что удача не всегда была на его стороне. И сегодняшний день тому подтверждение.       Метка болезненно ныла, и Леви наспех вытерся полотенцем и оделся. Дышать было довольно сложно, каждое мышечное движение сковывало легкие, будто ударом под дых выбивая весь воздух. Блядство.       - Фарлан. Фарлан, проснись.       - М? – блондин лениво открыл один глаз и тут же его прищурил от яркого света свечи, - Чего?       - У меня проблемы. Только молчи, пожалуйста. Изабель ни слова.       - Если у тебя начались месячные, то тебе как раз лучше обратиться к ней, - Фарлан приподнялся на локтях, наблюдая за другом, который спешно расстегивал пуговицы на рубашке, - Эй, я по девочкам, стриптиз лишний.       - Заткнись, придурок. Я помечен.       Фарлан был единственным, кто узнал об этом, и прикрывал, когда Леви три дня мучился от боли и не мог нормально дышать. Блондина все боги поцеловали в макушку, освободив от длани судьбы быть чьим-то соулмейтом. Но это совершенно не означало того, что он не сочувствовал верному другу. Сказав Изабель, что Леви подхватил сильную простуду, он исправно менял охлаждающие кожу повязки и качал головой, глядя в серо-синие глаза, молящие о пощаде. Спустя три дня боль прекратилась, а метка стала тусклой и еле заметной, что не могло хоть как-то минимально радовать брюнета. Сопротивляться воле судьбы он не хотел и не собирался, и просил сучку быть с ним милостивой, послать нормальную девушку. Не сказать, чтобы ему очень хотелось завести отношения или семью, но и мучиться от того, что по венам течет яростный живой огонь тоже не было желания. Из двух зол он выбрал меньшее. Но этого не случилось ни через год, ни через два. Леви было сложно забыть о метке, но со временем он свыкся с тем, что возможно станет неприкаянной душой в поисках обычной пары. Да и искать ему в принципе не хотелось, не до этого было.       Задание, впоследствии оказавшееся провальным, служба в Разведкорпусе под командованием Эрвина Смита, смерть друзей, борьба с титанами. На личную жизнь можно было спокойно наплевать, что Леви и делал, иногда посещая заведения, в которых работали непомеченные дамы, для того, чтобы спустить пар. Скрывать линию в принципе не требовалось, потому что она была очень тусклой, и, если кто-то обращал на нее внимание, он либо молчал, либо говорил о том, что это обычный шрам. Время проходило, но нить так и не становилась яркой и не приносила никаких неудобств.       С каждым днем злость на мир становилась все сильнее, особенно, когда с вылазок возвращались в лучшем случае половина солдат. По венам разливалась ярость вперемешку с сожалением за то, что не смог уберечь, спасти. Леви зверел с каждым часом все сильнее, стараясь привнести в тренировки перед вылазками больше пользы, что негативно сказывалось на солдатах.       - Эй, коротышка, прекращай их так гонять. Они же еще совсем зеленые, - Ханджи стояла у полигона и грызла яблоко, - Да и вылазки скоро отменят, зима на носу.       - Заткнись, очкастая. Ты у Браус понабралась привычек к поеданию?       - Хочешь поделюсь? – женщина откусила кусочек и, вытащив его изо рта, протянула скривившемуся брюнету.       - Пошла нахуй. Не мешай тренировке. Медленно, Кирштейн! Еще раз! Хватит пялиться на Аккерман, из-за этого путаешься в действиях!       Новички во главе с подростком, превращающимся в титана, совсем недавно попали под его командование, но уже успели познать вкус армейской жизни. Наблюдать за тем, как менялись их лица, стоило только замаячить на горизонте его низкорослой фигуре, было особым видом удовольствия. Сложно было заткнуть уши, когда за спиной раздавалось шипящее «злобный коротышка», да и не хотелось, потому что уголки губ, упрямо ползущие вверх, привносили в жизнь немного удовольствия.       Мрачное отродье в виде стройной брюнетки, выделявшейся на фоне остальных, повернулось и бросило в сторону капитана стальной нож взгляда серых глаз, когда тот упомянул ее фамилию. Это не укрылось от Леви, и внутри он самодовольно усмехнулся, но никак не показал этого внешним видом. Уголки его губ всегда опущены вниз, а глаза слегка сощурены на манер все той же брюнетки. Как только он ее увидел, подумал, что не местная. Либо в роду были азиаты. Но обманывать себя не стал и восхитился ее красотой, а по телу прошлась вибрация зуда, от которого срочно захотелось пойти в душ.       Новички иногда показывали хорошие результаты, и на их вершине красовалась все та же Аккерман, будто преследуя Леви. Хотелось скинуть ее с пьедестала и утереть нос, но субординацию никто не отменял. Каким капитаном он будет, если решит соревноваться с подчиненной, еще и с девчонкой лет шестнадцати-семнадцати. Приходилось перебирать в голове всевозможные ругательства, и иногда чесать свои кулаки о ее кожу в спаррингах. Она была единственным достойным соперником. Ну, или тем, кому он разрешал иногда до себя дотрагиваться.       - Тренировка окончена, - Леви проверяет снаряжение на наличие поломок и отворачивается от лежащих на земле от усталости солдат, - Аккерман, зайдешь ко мне после ужина.       Ответа он не слышит, да этого и не требуется. Знает, что девчонка сидит рядом с ненаглядным братцем и сверлит глазами его спину. Сейчас она пробубнит что-то о его росте, добавив неприятное характеризующее «мерзкий», но ослушаться не посмеет.       Микаса знает, что капитан чувствует на себе ее тяжелый взгляд, когда разворачивается и, кинув небрежный приказ, уходит. Еще никто и никогда не раздражал ее так сильно. С момента первой осознанной встречи он портит все, что ее окружает, своим присутствием. Нельзя сказать, что она не уловила от него ноток определенного шарма, но пришлось тут же отогнать от себя этого призрака. Человек, избивший Эрена, не может ей понравиться. Кто угодно, но точно не он. Признать же то, что его называли сильнейшим воином, пришлось на первой же тренировке. Такой выносливости и силы она уже давно ни за кем не наблюдала. Поэтому неприязнь неприязнью, а в служебные отношения вмешивать что-то личное ей хотелось меньше всего.       Она молча отправляется в душевые, чтобы смыть с себя пот от слишком упорной тренировки, и долго стоит под прохладными каплями воды, размышляя… о смысле жизни? Нет. Никаких мыслей в ее голове в этот момент нет, и это самое лучшее, что с ней случилось за весь этот короткий осенний день. Не думать ни о чем – это благо, редко кому доступное. За свои семнадцать лет такая возможность предоставлялась довольно редко. Остаться наедине с собой не удавалось почти никогда, а перед сном времени совсем не было, потому что засыпала она раньше, чем касалась головой подушки.       Зима была ближе, чем казалось. Стоять под струями слегка подогретой воды дольше положенного не хотелось. Ветер насквозь прошивал влажное тело по пути в казарму, обвивая его ледяным коконом. Ежиться приходилось максимально сильно. Микаса не любила осень за этот неприятный переходный период. Радовало только то, что скоро отменят вылазки. Но к этим мыслям с приближением совершеннолетия добавлялась еще и тревога. Ей не хотелось становиться соулмейтом. Все ее существо молило высшие силы помиловать и не обвязывать ее тело красной нитью. А если такое и случится, то пусть предначертанным станет Эрен.       Их разговоры наедине иногда сводились к этой теме, и шатен упорно доказывал ей, что их избежит эта участь.       - Микаса, ну сама подумай. Сколько среди наших знакомых помеченных?       - Это только потому, что все наши знакомые несовершеннолетние, Эрен. Ты не думал, что будет, когда на твоем теле появится метка?       - На моем теле ничего не появится. И на твоем тоже. Мы что, зря за свободу боремся?       - Ну хотя бы давай предположим. Кого ты представил бы рядом с собой?       - Тебя, конечно. Мне и представлять не надо.       Микаса улыбалась и тонула в теплых объятиях сводного брата. Он никогда не сомневался в том, что они будут свободны, а если и придется запятнать тело меткой, то у них они будут одинаковые.       Мысли об этом согревают девушку, когда после ужина она идет из столовой к корпусу, где располагается командный состав. Третий этаж, направо, единственная дверь в конце коридора. Как же он любит уединение. Микаса думает о том, что скорее всего это для того, чтобы никто не слышал криков кадетов, над которыми он издевается. Брюнетка понятия не имеет, для чего понадобилась ему в этот холодный вечер. В голову прокрадываются пошлые мысли, но она тут же прогоняет их огромной метлой, наподобие той, которую капитан так часто вручает Эрену, чтобы тот вымел из всех углов замка пыль.       Два коротких стука о деревянную поверхность, ручку опустить и подождать, пока он оторвет голову от бесконечных бумаг. Толчок коленом, чтобы развалюха поддалась и отодвинулась.       - Капитан Леви, рядовая Аккерман…       - Вольно, рядовая Аккерман. Подойди.       Девушка прячет свою нервозность в сжатых кулаках, когда медленно шагает к столу, за которым сидит кое-кто, пострашнее титана. Глаза встречаются с жидкой ртутью его радужек, и нутро тут же отравляется химикатом. Дыхание затруднено, набирать полные легкие становится сложнее с каждым шагом. Она опирается костяшками о край стола, когда подходит на допустимое расстояние.       - Аккерман, - капитан кладет подбородок на сложенные в замок ладони, - Что я говорил тебе о помощи товарищам в случае смертельной угрозы?       Микаса на мгновение зажмуривается, вспомнив сегодняшнюю тренировку.       - Смертельной угрозы сегодня не наблюдалось, капитан. И Жан…       - Кирштейн, Браус со Спрингером, затем Арлерт. И напоследок Йегер. Всех перечислил?       - Капитан, я…       - Отвечать на вопрос. Всех перечислил?       - Да, капитан.       - Но думается мне, что выносить их с поля сражения ты будешь в обратном порядке. Возвращаемся к первому вопросу. Что я говорил про помощь товарищам?       - Когда смертельная опасность угрожает тебе, спасать нужно себя в первую очередь. И только потом, оценив обстановку, думать о боевых товарищах.       - Ты сегодня умерла пять раз, Аккерман. Ровно столько, сколько помогла этим идиотам.       - Они не идиоты!       - Субординация, солдат! Ты кошка?       - Капитан, я не понима…       - Думаешь, что у тебя девять жизней? Ты кошка?       Микасу коробит: он прав. Девушка совершенно забывает обо всем, что ей говорили старшие по званию, если дело касается помощи друзьям. Но оскорблять их, да и себя, она ему не позволит.       - Я не кошка, капитан.       - Тогда какого хуя…       - Смертельной опасности на тренировке не наблюдалось…       - Ты перебиваешь!       - …как и титанов поблизости. Я полностью контролировала ситуацию. Жан мог приложиться головой о ствол дерева…       - Аккерман…       - …Саша и Конни запутались в тросах, а Армин…       - Аккерман!       - …просто не знал, что делать, растерялся. Эрен подлетел к нему, и на них стал падать…       - Аккерман, блять!       - …макет титана. Если бы не среагировала, то мы бы лишились пятерых бойцов на ближайшие две недели.       - Все сказала? – его голос гремит в тишине комнаты, хоть и говорит он спокойным тоном. Микаса кивает, - Про субординацию ты тоже не слышала, как и про исполнение приказов старших по званию. Вообще не понимаю, что ты здесь делаешь.       - Я здесь ради Эрена. И Вы это знаете, капитан.       - Твоя опека ему ни к чему. И ты это знаешь. Если ты не перестанешь своевольничать, я буду вынужден перевести тебя в другой отряд, а Йегера отдам в отряд Зое для опытов - Микаса открывает рот, чтобы возразить ему, но поднятая кисть останавливает поток ее слов, - И ты знаешь, что я это сделаю. И не посмотрю на то, что ты лучшая в выпуске. Все поняла?       - Да, капитан. Разрешите идти?       - Разрешаю. И постарайся как можно реже попадаться мне на глаза.       - Я, знаете ли, тоже не горю желанием видеть Вас.       - Субординация, Аккерман, - громко выдыхает Леви ей вслед.       Он привык к тому, что она не выполняет приказы и дерзит. И если второе она делает только наедине с ним, то с первым приходится туго. Ибо те, кто ставит ее в пример, могут повести себя точно так же. Ничего не сможет помешать тому же Кирштейну ослушаться приказа. Благо, на того еще действует взгляд, сковывающий цепями страха. Который не работает в случае с этим мрачным отродьем.       По телу снова проходится неприятный зуд, и Леви думает о том, что буквально полчаса назад уже принимал душ. Но все же следует зову тела и идет в свое святилище, чтобы постоять пару минут под холодными каплями. Он выходит из ванны, завернутый в полотенце и открывает окно, чтобы глотнуть холодного осеннего воздуха. Оставшиеся на коже капли воды обдуваются ветром, и по коже бегут мурашки, но мужчина и не думает предпринимать попытки согреться. Эти манипуляции избавляют от зуда и лишних мыслей. Хорошо бы оставить открытым окно на всю ночь, но тогда утром придется проснуться с заложенным носом, или – еще хуже – больным горлом. Ханджи будет счастлива залить в него пару колбочек с лекарствами, но он не предоставит ей такой возможности.       Леви проходит мимо зеркала и смотрит на свое отражение. Самолюбованием он никогда не страдал, но оценивать свою физическую форму ему нравилось. Глаза цепляются за тонкую розоватую полоску на груди, похожую на шрам. Мысли о том, как же ему не повезло, снова лезут в голову. Иногда хочется думать о том, что это бред, и никаких соулмейтов не существует, но происходящее говорит об обратном. И именно с ними он проведет ближайшие пару часов бессонницы.       В его отряде, как и в отрядах Ханджи и Мика, один молодняк. С каждым совершеннолетием лазарет пополнялся людьми, которых прошивала дикая боль, как от глубокого пореза ножом. Температура подскакивала, у некоторых случались приступы бреда. Всю эту картину Леви приходилось видеть, хотя никто в здравом рассудке, кроме врачей, не захотел бы наблюдать происходящее.       Сраная жизнь и долбаная сущность соулмейтов. Все сводится к тому, чтобы найти родственную душу, и никто не спрашивает, нужно ли тебе это.       Его соратники не заводили эти разговоры при нем, потому что каждый из них либо был уже с парой, либо был свободен от обязательств. Никто не знал о том, что Леви помечен. Скрывать это не было смыслом его существования, но и распространяться ему не особо хотелось. Он все еще надеялся на то, что метка так и не станет яркой, и его жизнь закончится в одиночестве.