пули

Аффинаж — пули две

В пустом помещении темно, лишь тусклая лампа в противоположном углу комнаты красит стены в зелёный цвет. Это лучше, чем больничный белый, от которого рябит в глазах и — уже — тошнит. Лучше, чем два квадратных метра палаты и ликвидаторы за дверью. Да, это лучше, чем у Бергича. Только вот…

И всё одно и то же, Я на дно, похоже…

Родион сидит на койке, нет, всё же это кровать из старого матраса и шаткой основы. Он в рубашке и плаще, но холодно ужасно, потому что один. Кроме него тут только мальчишка, то появляющийся, то куда-то пропадающий. У Меглина закончилось вино, она опять не оставила таблеток, а больше ему заняться нечем, вот и сидит, упрямо всматриваясь в стену. Разбитый, одинокий. Ему больно в груди, голова гудит от звуков. И кто их только издаёт? Он не видит. И так каждую ночь, по кругу, снова и снова: придёт парниша, покричат, потом убежит, Родион попытается уснуть, но увидит кошмар и усядется на край матраса. Думает. О чём, сам не понимает. Его тревожит многое. Напарница его, кто она? Он что-то помнит, что-то видит, но дважды два сложить слишком сложно. Иногда сознание проясняется настолько, что на глазах у Родиона появляется плёнка из слёз, которую, впрочем, он тут же смаргивает. Руки, ножи, кровь, чьи-то добрые глаза, а потом сразу — неприятный почти механический голос, который несёт околесицу. Он знает всё. Знает, кто он, да сказать не может. Знает, кто она, но даже думать боится, что это может оказаться правдой. Этот анализ, постоянный анализ мыслей, картинок, воспоминаний, взрывает Меглину мозг. И он пишет. Училка принесла ему тетрадь, тупой карандаш. Она пустой была с неделю назад, но все эти ночи сделали карандаш почти не пишущим, оставляющим широкие серые линии на листах в клетку, а тетрадь — исписанной. В ней теперь какие-то имена, даты, выводы, которые, в общем, понятны даже ему самому лишь на протяжении коротких минут в сутках. Когда он — это он.

Итожил жизнь с нуля на полях тетрадных.

Он недавно написал имя, которое всё покоя не давало. Слышал его лишь раз в этой жизни. У напарницы в доме. Девочка там была. Красивая, да только кричала, а они с мальчишкой лишь наблюдали. Она мать искала, но рядом был только сам Родион, а он детей любит, успокоить хотел. Не позволили. Но девочку он запомнил, и имя её тоже отразилось в памяти. Вера. Он произносил его иногда полушёпотом, перекатывал на языке и вслушивался, а голос отдавался тугой резью в сердце. Что такое? Не знал. — Ты опять? — раздался детский голос из угла, и Меглин вскрикнул, потом усмехнулся, показал парню средний палец и повернулся в его сторону. — Не могу я спать, не могу, — пробормотал, качая головой. — А ты че? Ты-то че? — Тебя проведать пришёл. Вспомнил чего? — Не-а. Он бы рад, но ни за одну мысль в голове ухватиться не мог. Отвлекался то на одну, то на другую, а ведь все — важные, он чувствовал. Ждал, когда станет легче, и он сможет записать в тетрадь ещё хоть что-то. Мальчишка как раз взял листы в руки, принялся изучать, а Родион почему-то засмеялся. Громко так, раскатисто. Смеялся и понимал, что плакать тут надо… — Это что? — спросил парень, тыкая на маленький рисунок на полях странички.

Всё принимаю — лекарства, яд По расписанию я.

— Таблетки, таблетки, не даёт она, не оставила… — Да она хочет, чтобы ты думал, Меглин, понимаешь? — мальчик качал головой, будто был чем-то недоволен. В этом его жесте Родион видел что-то до боли знакомое. Он знает его. Знает, да только узнаёт не дольше минуты раз в несколько дней. — Давай, тетрадь бери и сейчас в себя приходи. — Кто ты, кто ты? — Тетрадь бери и вспоминай. Меглин зажмурился сильно-сильно, правда стараясь мозги на место поставить, приложил ладони к вискам, ногами крепко упёрся в пол. Он сейчас — само напряжение. Как охотник с ружьём, высматривающий перепёлку. Как притаившийся в шкафу ребёнок во время игры в прятки. А кто он? Охотник или ребёнок? Кто он сейчас.

Пули две в обойме, Обе — мне. Обо мне смысла нет.

Родион понимает только одно — не важно, кто он теперь, можно не гадать. Надо другое вспомнить. Раньше, тогда, пока шрама на груди не было у него. Кто он тогда был? Бандит, думается. Шрамов от выстрелов много у него. И плащ, зашитый в двух местах. Все пули ему достались. Не убежал, попали, вот и сошёл с ума. — Не то думаешь, — бросает мальчик, уже сидящий на кровати рядом с ним. Вот как! А он что, мысли что ли читает? — Давай как обычно, я — кто?

Загвоздка: что во мне?..

— Кто ты, откуда я знаю? Я-то кто? — кричит, злится, руками машет так, что карандаш улетает вперёд. Не может он. Не получается. Всё, потерян. И вдруг — нет. Не потерян вовсе. Кричит-то он, а рот открывает мальчишка. Затылок пронзает резкая внезапная боль, перед глазами вспышка от резкого ощущения в голове. Кто он? Кто я? Ответ на поверхности. Родион сжимает в ладонях голову, а когда открывает глаза, то парня уже нет. Есть он только. В кривом ненастоящем зеркале на стене, у душа. — Я — это ты, — шепчет почти трезво. У Родиона мысли приостанавливаются, сознание чуть проясняется, и он смотрит прямо на своё отражение. Борода густая, привычная кепка на голове и плащ. Всё то же, что и раньше. Он помнит, он знает. В голове один вопрос: где она? Он даже знает её имя, совершенно точно понимает, что оно — роднее всех других, но сейчас на это просто нет времени. Он пропадёт совсем скоро. Бормочет себе под нос ругательства, трясёт головой, чтобы не было так больно, но подбирается к потрёпанной тетради и читает. — «Нож», «рана», «пуля», «не начнётся», «Вера», — замолкает после важного имени. Да, вот оно. Вера, она красивая очень, она мать, и она — наша. Он знает, что любит её сильно. вернее, нет, он любил. А затем сделал то, о чём она так просила, помог, избавил. Отпустить не смог. Долго мучался сам, пока стажёр не появился. Она что-то поменяла. И поменялась сама. Теперь он, получается, любит её? Всего не помнит, что-то остаётся по прежнему мутным. Родион вспоминает стрелка, службу, Колю тоже вспоминает. Всё это коротко и быстро неаккуратным почерком выводит на новой клетчатой странице. Ему остаются секунды, а потом всё начнётся по новой. Радует лишь, что с каждым разом он начинает всё чаще и чаще видеть своё прошлое. — Выкарабкаешься, ничего не начнётся, — говорит Меглин твёрдым голосом. Он не слышал его так долго. Как будто никогда. Говорит уверенно, и сам себе верит. Не себе даже, а той, чьи это слова. Мысли начинают плыть снова, и лишь за мгновенье до того, как снова увидеть перед собой парня в бордовой олимпийке, у Родиона пазл складывается. Вера — не одна. Та девочка, она тоже важная частичка. Он эту мысль не понимает сам, ничего уже не пишет, только завывает вслух и трёт глаза. Лишь потом, через очень долгое время Меглин наконец поймёт. Пули ему действительно уготованы две. Две: Вера и Есеня. Пока они будут живы, он в кровь расшибётся, чтобы лишь они были рядом. И убить его смогут только они. Есеня. Вера.