полетели

Филипп Киркоров - Полетели

В Москве льют проливные дожди уже вторые сутки. Небо упрямо держит цвет асфальта, мокрого и грязного от растёкшейся земли, гром гремит звонко и раскатист. На душе у Родиона что-то ревёт и скрёбся точно также, царапает живот и бьётся о рёбра, отдаётся гулкой болью в висках. Уже вторые сутки он не выходит на улицу. В лофте пусто и прохладно, лишь старая газета, тлеющая в баке даёт хоть какое-то тепло и свет помещению. Он не страдает от этого, нет. Дикие звери не боятся морозов и гадкой погоды. Дикие звери боятся стаи внутри, а у него их, дай Бог, целых три. Одинокий, поломанный и пустой, только гнев и острое чувство справедливости не позволяют пасть на дно, ещё ниже, чем сейчас. Ну, и может быть, она. Есеня стала спасать его чаще, чем он мог себе представить. Спасала, вытаскивала, да только от неё ни слова, ни взгляда вот уже неделю. Исчезла, сбежала, после очередного раскрытого дела. Вся в слезах, с порезом на щеке и в порванной кожаной куртке. А Меглин просто смотрел, как она садится в машину и уезжает прочь, оставляя после себя только поднявшуюся пыль, ещё не пропитанную дождевой водой, и саднящее безмолвие. Он не знал, что сделал не так. Понимать такие глубокие чувства, не подкреплённые желанием убивать, ему были чужды. Слишком он привык работать с другими историями. А это — вовсе не дело. Нет мотива, нет жертв. Только если он сам. Дождь барабанил по крыше и окнам, к концу подходила бутылка красного полусухого, и он почти что заснул прямо в кресле, пока не услышал что-то. Надежда, что это поворот в замке ключа, который он сделал Стекловой, испарилась почти сразу, потому что раздался автомобильный сигнал. Родион поднялся на ноги и посмотрел в окно. Машина не её. Чёрная, с красивым номером. Андрея. Он был последним человеком, которого ему бы хотелось увидеть сейчас. Или когда-либо в принципе. Но всё же накинул плащ и вышел на холодное крыльцо. — Чего тебе? Окно у водительского сиденья опустилось, и в темноте показалось лицо Стеклова. — Она у тебя? Родион был уверен, что она дома. Был уверен, что хотя бы отец присмотрит за ней. Взрослая девочка, да, но надломанная. Думать, что виной тому — он сам, Меглину не хотелось. Но она не с ним, и не с Андреем. Где ты? В машине Стеклова было тепло, почти жарко, ему не нравилось. Но Есеня ему очевидно нравилась, поэтому Родион просто смотрел на мокрую дорогу через лобовое стекло и слушал Андрея. Слушал, да не слышал, он бы всё равно не сказал чего-то особенно умного и полезного. — Я звонил Саше, Жене тоже звонил. Нет её там. — Что же ты, папаша, так поздно спохватился, — произнёс Меглин, перебивая, и медленно повернул голову к водителю. Стеклов возмущённо вздохнул. Лицо у него было при этом взволнованное, почти злое. Родион чувствовал почти то же самое. Ничего с ней не случилось, в этом, почему-то сомнений не было, но мысль о том, что она где-то там, с кем-то, а может и вообще одна — ранила. Когда ты успел стать таким нежным?.. Не стал. Это она сделала. — Если её долго нет — значит, с тобой она. Я это не одобряю, ты знаешь, и она знает, но приходится терпеть. Что произошло? Когда в последний раз видел её? — Произошло то, что у неё слишком тонкая душевная организация, — начал было он с насмешливым тоном в голосе, но тут же понял, что выдаёт себя с головой. Тонкая душевная организация? Девчонка выколола мужику глаза карандашом. Это теперь так называется? Родион покачал головой сам себе и уже тише сказал: — Пять дней назад. — Куда она могла пойти? — Она мне не отчитывается. — Мне тоже! — Стеклов раздражался с каждой секундой. Одной рукой нашарил в кармане пиджака телефон, не глядя нашёл в контактах номер дочери, нажал на кнопку вызова. Вне зоны действия. — И так уже второй день.

Я здесь, чтобы знала ты, я есть

Второй день её нет. Второй день идут дожди. Ты появись только, и всё будет в порядке. Родион знает её. Он знает, что скорее всего она ждёт, чтобы её скорее нашли. Вернуться просто так? Нет, у неё же гордость. Она же всегда знает, что делает, и пусть это сто раз неправда, она не признается и под дулом пистолета. Родион знает её со всем сторон, и точно слышит её просьбы прийти за ней. С ума сошёл, может. Точно сошёл. Но голосам он поверит. Ей хреново сейчас. Конечно, она бы не поехала ни к одному из своих дружков. Поехала бы к самому родному человеку. — Разворачивайся, — говорит Меглин с напором. Достаёт из кармана флягу и делает пару глотков, пока Андрей непонимающе смотрит то на него, то на дорогу, но всё же включает поворотники. — Куда? — К Оле.

Через мили и века вот тебе моя рука, ты зовешь меня, чтоб я тебя позвал.

Вечер близится к ночи, а они вот уже полчаса стремительно гонят по полупустым дорогам на окраине города. Меглин представляет себе картинки. Вот она, сидит на могиле матери, промокшая, взгляд пустой, а краешки рта обязательно опущены. Она кусает нижнюю губу, как делает всегда, когда нервничает, перебирает пальцами низ расстёгнутой куртки и поджимает ноги. Ей вряд ли страшно. Ей — пусто. В глубине души Родион надеется, что у неё меж ребёр саднит также, как у него чуть правее. Не из желания сделать больно, а из желания хоть на секунду представить, что у них может быть всё хорошо. Что «они» вообще есть. О чём она думает? О том, что не хочет быть сейчас там? Что ж, он скоро заберёт её домой. К себе, к ним — без разницы, лишь бы она не жалась под холодными каплями. У поворота на кладбище, на парковке, нет ни одной машины. — Её здесь Меглин, мы просто потеряли время, — устало произносит Андрей. В нём уже ни гнева, ни страха. Только лёгкое разочарование и ни одной идеи в голове. Она его дочь, но он о неё, кажется, совсем ничего не знает. А Родион выходит из машины и идёт к сторожевой будке. — Куда ты? Охранник без особого энтузиазма отвечает, что ходила тут одна девушка, да было это пару часов назад. Ему плевать, вышла ли она оттуда, он не видел. Ну, конечно, поработай на кладбище, и не так зачерствеешь. Родион показывает Андрею, чтобы оставался на парковке, а сам проходит в узкие ворота и оказывается перед бесчисленным количеством надгробий. Путь к могиле Оли он почти что забыл, не был там около пяти лет. Тревожить старые раны не было в его привычке, и без того жить тошно. Было. До Есени. Он увидел её издалека, совсем не в той стороне, где покоилась её мать. Сидела на бордюре, опустив голову в ладони, рядом валялся какой-то рюкзак и стояла открытая бутылка вина. Он видел такое в зеркале каждый божий день. Дождь лил нещадно, и за пять минут, проведённые на улице, Меглин уже промок насквозь. Сколько времени Есеня провела под открытым небом можно было только догадываться, но её распущенные волосы облепили лицо, и превратились в длинные мокрые сплетённые между собой нити. Он шёл медленно, и в звуке дождя его шаги по лужам казались бесшумными. — Можно? — спросил он, подойдя совсем близко. Присел на грязный бетон, потянулся за бутылкой. Девушка вздрогнула, почти что вскрикнула, но вглядевшись в лицо Родиона лишь застыла в немом изумлении. — Вино отвратное. — Как ты?.. — Ты самый предсказуемый человек из всех, кого я знаю, — прервал её Меглин. Врал, конечно. — Я не хочу с тобой работать, — заявила уверенно. Голос не дрожал, только губы были едва ли не синими от холода. И смотрела он в упор, так, что он почти что ей поверил. — Это неправда. — Это правда, Меглин, и ты… Ты не понимаешь, ты… — Ты хотела, чтобы было легко, — сказал Родион спокойно. Пусть кричит, пусть, у него своя правда. Он её не отпустит. — Легко не бывает. Только не в этой жизни. — Я не хочу видеть это всё, — ответила Есеня, и стало заметно, что она сдаётся. От былой уверенности и желания вершить правосудие не осталось и следа. Последнее дело почему-то стало для неё решающим. — Ты можешь хотеть чего угодно. А они будут убивать. Им помощь наша нужна, понимаешь? Он сказал «наша», уже зная, что девушка отзовётся на эти слова. Она оторвала взгляд от тёмного асфальта под ногами и посмотрела на него. Смотрела долго, а по лицу текли капли дождя. Она заболеет завтра же, сляжет с простудой, но было уже плевать. Лишь бы не бросила его. Её помощь нужна и Родиону тоже. — Я ждала. В ней что-то щелкнуло. Интересно, как много она молилась, чтобы за ней пришли? Есеня слегка улыбнулась, но глаза выражали только жгучую горечь и совсем немного — усталость. Она не спала, наверное, уже больше суток, но всё храбрилась, всё говорила о своём и свято верила, что ей станет легче, когда она уйдет. Но никуда она не денется. Она ведь ждала. Ждала, и он пришёл.

Полетели сквозь окна, занавешенные дождем, чтобы ты не промокла я буду твоим плащом.

Родион придвинулся ближе, отставил бутылку подальше, но на неровной поверхности она упала, окрашивая лужи и ручьи в багровый. Это его душа истекает кровью. Он не мог чувствовать столько всего сразу. Думал, что не может. Но сердце билось. Он совершенно точно чувствовал, как оно стучит в груди, как и чувствовал, что рука его поднимается вверх, тянется к лицу Есени. Он осторожно, как никогда раньше, коснулся её щеки указательным и средним пальцами. Она на секунду даже испугалась такому порыву, но уже через мгновенье чуть повернула голову, подставляя голову и прикрыла глаза. Меглин не знал, зачем. Не знал, почему именно сейчас. Но знал одно: ей сейчас это нужно. Обманывал себя, будто это не нужно ему. Её хотелось согреть, но и весь его плащ был слишком мокрым и холодным, поэтому он просто положил горячую руку ей на макушку, пытаясь хоть как-то спрятать от ливня. Есеня уткнулась лицом в его грудь.

Миллион веков тебя одну искал.

Он просидит с ней вот так целую вечность. Или пока не закончится гроза. Или пока не прибежит Стеклов. А вечность — это сколько? Ему без разницы. Для него вечность не закончится, пока она сидит под боком.