Святая вода и любовная записка

      Повозку трясло немилосердно. Как оказалось, тащил её запряжённый в крестьянскую телегу небольшой но жилистый ослик. Управлял же этим транспортным средством сидевший впереди толстый как бочка, в коричневой рясе, с огромным медным крестом на внушительном чреве красномордый монах. Время от времени святой отец стегал животину тонкой длинной тростинкой, а на особо крутых подъёмах спрыгивал на землю и помогал ослу, толкая толстыми как сосиски руками телегу вперёд. — Как я здесь оказался? — просипел пересохшим горлом Анри очень кстати оглянувшемуся монаху. — Волею господа нашего, сын мой, — благостно ответил святой отец, на несколько мгновений присосавшись к винному бурдюку. Затем жалостливо глянул на лежавшего на козьей шкуре беднягу и прислонил сосуд к его губам, дав некоторой его части переместиться в пустой желудок графа. — Судя по твоему виду, сын мой, ты с неделю ничего не ел, — вернулся к бичеванию осла монах, — но это лишь полбеды. Ведь как говорил наш святой заступник Дунстан Антиохский: « Если не всегда можно есть, то пить можно всегда» — и громоподобно рассмеялся, так что осёл от страха прижал уши. — И всё же, святой отец, — вино промочило глотку и Анри теперь разговаривал более менее сносно, — как я очутился в телеге? — По всей видимости ты упал с неба. — Перекрестился толстяк, выдавив в рот последнюю каплю и с сожалением выбросив пустой сосуд на обочину. — Я только на минуточку отошёл… эээ… чтобы набрать святой воды у одного знакомого мельника. А когда вернулся — ты уже лежал у меня в телеге. — Действительно, чудо господне, — осторожно присел на движущейся повозке д’Эпине и вроде как невзначай спросил: — Послушайте, преподобный отче, а что, святой воды у вас не осталось ли? — К сожалению, сын мой, это была последняя. Разве только божьим соизволением прямо из-под телеги забьёт фонтан с живительной влагой, — монах воздел очи вверх и плотоядно облизнул губы. — А вы знаете, отче, что я святой и тоже умею творить чудеса? — Не богохульствуй, сын мой, — погрозил толстым пальцем юноше монах, — ибо он покарает тебя за это. — Клянусь, что в одну минуту сотворю из вон той ослиной лепешки полный бурдюк превосходного вина. Только если ты подберёшь её с дороги. — Было бы неплохо, — снова облизнулся монах. — Ради такого дела можно и согрешить. Он резко дёрнул за поводья, и осёл встал как вкопанный. Толстяк, кряхтя, слёз с повозки, и подобрав котях, сунул его парню, который небрежным жестом переложил его под козью рогожу и тут же, словно факир, вытащил из-под неё полный бурдюк вина. — Это точно святая вода? — спросил монах у Анри, когда поездка продолжилась, и не дожидаясь ответа, выхлебал примерно четверть сосуда. — Святее не бывает, — отобрал бурдюк у монаха юноша и тоже сделал пару изрядных глотков. — У самого Папы Римского нет воды лучше, и клянусь тебе святой инквизицией, она может из каждого праведника сделать отъявленного богохульника и безбожника. — Ты, наверное, всё перепутал, сын мой, — в свою очередь отобрал кожаный мешок у графа толстяк. — Из богохульника сделает праведника, чёрт меня раздери. — Вот видите, святой отец, — поднял кверху указательный палец Анри, — вы сказали «чёрт меня раздери». А значит, вы стали богохульником. А виновата во всем эта проклятая святая вода, — граф пьяно потряс опустевшей флягой и тоже выкинул её на обочину. — Я что-то притомился, сын мой, — устало склонил голову на пузо монах и громко захрапел. — Ничего страшного, святой отец, — пробормотал, еле шевеля языком, Анри и без памяти завалился в телегу. Благо что осёл, хоть их и принято считать тупыми, оказался на редкость умным животным и уже через полчаса повозка стояла у ворот дядюшкиного замка, а двое слуг с натугой сгружали тяжеленного монаха в тележку, после чего сердобольный сухопарый дьячок быстро укатил её в замковую часовню. Графа же со всеми предосторожностями, на руках отнесли в спальню, где старый дворецкий, поминутно кряхтя и качая головой, раздел и уложил его в кровать. Затем погасил горящий канделябр, и убедившись, что юноша сладко спит, тихонько вышел из комнаты. А Анри снова видел сон. Утром юный Анри проснулся чуть свет и принялся будить слуг, дабы те, не мешкая, вытащили карету барона из грязи. Дело в том, что ночью ему пришла в голову спасительная мысль самому отвезти повозку в д' Антагре, с тем, чтобы там увидеть мадмуазель Жюли. И вот, когда четверо крестьян, проклиная всё на свете, с большим трудом выволокли карету из грязи, сгорающий от нетерпения юноша впряг в неё упирающегося Бальтазара и что есть мочи помчался вперёд. Да так, что через час он уже был около ворот замка, а ещё через десять минут стоял напротив удивленного барона и его жены. После взаимных приветствий, и так как время уже близилось к обеду и барон направлялся в замок, чтобы сесть за стол, он выказал себя настолько учтивым, что даже пригласил своего услужливого соседа разделить с ним трапезу. Нетрудно догадаться, что Анри с признательностью принял это приглашение. То было испытание, которому барон решил подвергнуть Анри и Жюли: ведь что ни говори, а он мог накануне ошибиться и потому хотел сызнова понаблюдать за обоими детьми. Увы! Их бедные юные сердца ещё не умели притворяться! Войдя в гостиную, Жюли покраснела, словно ей было уже пятнадцать лет, а Анри побледнел при этом, как будто ему исполнилось восемнадцать. Господин де Антраге заметил, какое различное действие произвела на молодых людей их встреча, однако действие это было вызвано одной и той же причиной, а потому его смутные подозрения превратились в твердую уверенность. За обедом Жюли и Анри совершали одну оплошность за другой, но на сей раз барон де Антраге не хмурил брови, как накануне, он не мешал обоим вести себя как им заблагорассудится и только довольствовался тем, что делал своей жене знаки. Знаки эти говорили: «Ну что? Такой ли уж я фантазер, как вы вчера утверждали? Теперь-то вам ясно? Ясно?» И в самом деле, всё было настолько ясно, что к концу обеда барон, без сомнения, для того, чтобы отбить у Анри всякую охоту вновь появляться в замке де Антраге, небрежным тоном сообщил, что его дочь в тот же вечер возвращается в монастырь. При этом известии Жюли испустила горестный возглас, а Роже, заметив, как сильно она побледнела и думая, что бедняжке дурно, бросился было к ней, однако барон мягко удержал его, присовокупив, что госпожа де Антраге тут и если дочка будет нуждаться в помощи, то помощь ей окажет мать. Жюли ещё не достигла того возраста, когда падают в обморок. Бедная девочка была чересчур наивна для этого, а потому она только залилась слезами. При виде её слез Анри пришлось собрать все силы, чтобы самому не расплакаться. Тем не менее столь неуместные слезы привели к последствиям, печальным для обоих детей: Жюли велели подняться к себе в комнату. Продолжая всхлипывать, она, слегка присев, попрощалась с Анри, а он в ответ поклонился ей с самым несчастным видом, после чего, поняв, что ему больше незачем оставаться в замке, он объявил барону, что имеет честь откланяться. Можно было подумать, будто хозяин дома предвидел возможность столь поспешного отъезда гостя, ибо, выйдя на крыльцо, Анри увидел, что во дворе уже стоит запряженный в двуколку Бальтазар. Юноша поклонился барону, тот с самым дружеским видом пожал ему руку, и в свой черёд попросил передать наилучшие пожелания графу и графине, и закончил сие учтивое прощание, пожелав шевалье доброго пути. Но, проезжая мимо одиноко стоящей башенки, Анри случайно взглянул на открытое окно. Благосклонной судьбе было угодно, чтобы как раз в эту минуту баронесса, полагавшая, что молодой человек ещё в гостиной, ненадолго вышла из комнаты дочери. Жюли, на мгновение освободившись от опеки, подбежала к окну и сразу же заметила шевалье. К его величайшему удивлению, лицо девочки сияло. Он уже хотел спросить у прелестного создания, чем объясняется столь неожиданная её радость, но тут она показала ему карандаш и клочок бумаги. Юноша понял, что Жюли собирается что-то написать ему и остановился. Действительно, через минуту листок бумаги и карандаш упали к его ногам. На листке было всего несколько строк: «Мама, которая очень любит меня, сейчас призналась, что лишь для того, чтобы Вы снова не пожаловали к нам в замок, в Вашем присутствии сказали, будто я уезжаю в монастырь нынче вечером. На самом деле я уеду только в следующее воскресенье. Жюли». Анри понял, что ему бросили карандаш, чтобы он мог послать ответ. Он оторвал от листка полоску бумаги и в свой черёд торопливо написал: «Прогуливайтесь завтра утром в парке возле ледника. Я перелезу через стену, и мы вместе подумаем, как нам вновь свидеться. Не знаю, будете ли Вы горевать так же, как я, но одно я знаю твердо: если меня разлучат с Вами, я умру. Анри». Он завернул в это послание камень, подобранный с земли. Конечно, такое письмо было несколько преждевременно для влюбленного мальчугана, которому не исполнилось и пятнадцати лет, потом с ловкостью школяра кинул камень в комнату Жюли. Она бросилась поднимать письмо и вскоре опять показалась в окне, приплясывая от радости и весело кивая головой в знак того, что она придет на свидание. Медлить дольше было неосторожно, и потому Анри, чье сердце ширилось от счастья как река в половодье, прервал размышления Бальтазара, неожиданно огрев его хлыстом.