Любовь с первого взгляда

      Целых три дня бедняга Анри метался в бреду, привязанный веревками от греха подальше, к дубовой кровати в доме у старого мельника Альфонса. А регулярно прибегавшая по утрам Жюли, вместо завтраков с любимым отцом, меняла потные простыни у мечущегося в лихорадке больного. По ножу поила его специальным отваром, который заваривал мельник и накладывала повязки с едко пахнущей мазью, по словам Альфонса, изготовленной с добавлением куриного помёта и мужской семенной жидкости, взятой в первую ночь полнолуния у девственного тринадцатилетнего мальчика. Пару раз больного раздевали донага. Сперва девушка сильно смущалась, но потом уже без стеснения протирала сильное, но в данной ситуации, беспомощное мужское тело крепкой местной самогонкой. Постепенно лихорадка проходила, а по ночам, после принятия отвара, Анри спал как убитый. Он видел сны. *** — Чёрт бы побрал эту карету, а в особенности эту дорогу, — ругался на каждой кочке Барон де Антраге, — хорошо, что твоя мать с нами не поехала. Хотя ей полезно, растрясла бы свой толстый зад, — глухо рассмеялся мужчина, шутливо стукнув по плечу сидевшую напротив на лавочке прелестную одиннадцатилетнюю девочку. Дорога и впрямь была похожа на колею, из которой карета, даже если бы и захотела, не смогла бы выбраться, и бедняга барон уже на первых минутах проклял тот день и час, когда согласился на этот никому не нужный визит к своему доброму соседу, графу де Эпине. Но всё же настал момент, когда экипаж, критически завалившись набок, намертво застрял в коричневой жиже, и барон, отправив кучера за подмогой, флегматично закурил сигару. Где-то через час впереди показался резво скачущий всадник, который при приближении оказался симпатичным четырнадцатилетним мальчиком. — На помощь, господин де Эпине! — послышался мужской голос. — На помощь! — вторил ему девичий голосок. — Ах, бедный господин де Антраге! — воскликнул Анри. — Обождите, обождите, я мигом! Он торопливо соскочил наземь и только тогда услышал сильный шум, которого до тех пор не различал за топотом копыт своего коня. Теперь же, когда Бальтазар стоял, помахивая хвостом, шум этот отчетливо доносился до ушей юноши. В жидкой грязи глиняного карьера неистово билась какая-то лошадь: она увязла в ней по самое брюхо. Старинная карета съехала с проезжей дороги в глубокую яму и упала плашмя, но так как кузов у неё был очень крепкий, а глина мягкая, падение никому не причинило вреда. Жюли перенесла падение экипажа с редкостным присутствием духа; нечего и говорить, что сам барон де Антраге, который тоже совсем не пострадал, тревожился только за свою дочь. Шевалье Анри де Эпине, полагая, что времени терять нельзя, соскользнул по откосу и очутился на крытом верхе кареты. После этого он окликнул кучера, зовя его на помощь, однако оказалось, что тот отправился искать подмоги, и юноша тщетно звал его. Тогда Анри решил собственными силами вытащить на дорогу отца и дочь, справедливо рассудив, что тем больше будет его заслуга. А потому он прежде всего отворил дверцу кареты, подхватил мадемуазель де Антраге на руки и перенес её на сухое место с такой ловкостью, будто это была не девочка, а пташка. Затем настал черёд барона, но тот был на редкость сильным мужчиной и выбрался на дорогу без посторонней помощи. Дальше мальчик, чуть покопавшись, выпряг лошадь из кареты и барон уселся на неё верхом. Анри ловко подсадил девочку на Бальтазара и через мгновение сам оказался на крупе коня, позади неё. Мадемуазель де Антраге издала легкий и весьма мелодичный возглас, испуганный, но отнюдь не пугающий. Барон тотчас же откликнулся: «Что такое?» — и в голосе его прозвучала отцовская тревога за целомудрие дочери. — Пустяки, милостивый государь, пустяки, — отозвался Анри, — когда я садился на коня, ваша дочь слегка покачнулась, но теперь я крепко держу её в объятиях, так что никакой опасности больше нет. — В объятиях, черт побери? В объятиях?! — проворчал барон, но внезапно отсутствовавшая здесь баронесса, словно добрая фея материализовалась в мозгу у мужчины и наставительно прошептала: «Молчите, друг мой, — вы, пожалуй, ещё наведёте этих детей на мысли, которых у них, разумеется, нет и в помине.» «Не будем об этом больше говорить», — пробурчал барон. И он с такой силой сжал бока лошади пятками, что она с места пошла рысью. Бальтазар гордо затрусил сзади. Тем не менее для опасений г-на де Антраге, хотя и несколько преувеличенных, известные основания всё же были. Как только шевалье де Эпине почувствовал, что Жюли прижалась спиной к его груди, сердце у него забилось так сильно, как никогда ещё не билось. Со своей стороны девочка, до тех пор воспитывавшаяся в монастыре и в жизни не ездившая верхом, вся трепетала от страха; и потому ли, что она испытывала незнакомое прежде удовольствие, либо потому, что владевший ею испуг в самом деле одержал верх над правилами приличия, эта невинная девочка безотчетно прижимала к своей груди руку, которой юноша обнимал её, и время от времени оборачиваясь к нему, тоненько восклицала: — Ой, шевалье, держите меня покрепче! Ой, шевалье, я так боюсь! Ой, шевалье, я сейчас упаду!.. Всякий раз, когда она поворачивала голову, её белокурые волосы касались лба юноши, взгляд прекрасных глаз встречался с его взглядом, свежее дыхание смешивалось с его дыханием, так что бедный шевалье забыл даже о мучившем его до этого голоде — до прихода гостей сквалыга граф заставил всех домашних, включая жену и сына, поститься, и ему хотелось, чтобы поездка длилась вечно, ибо он ощутил незнакомое удовольствие, невыразимое блаженство, несказанную радость, овладевавшую всем его существом. Это до сей поры неведомое чувство распирало ему грудь, каждый шорох ветвей на деревьях, каждый лунный луч нежно ласкал его и как будто шептал на ухо: «Не правда ли, Анри, ты счастлив?» Да, шевалье был счастлив, и, сама не зная отчего, Жюли тоже была счастлива. К её боязни примешивалась легкая доля сладостного волнения, в котором она не отдавала себе ясного отчета, и милая девочка с удивлением думала, что никогда ещё дрожь не была ей так приятна, и что, оказывается, страх — это чувство, полное прелести, чувство, до сих пор малоизвестное, потому-то на него и клевещут, как клевещут на всё то, что плохо знают. Так, охваченные неизвестным ощущением счастья, ещё недоступным их рассудку, но уже глубоко проникшим в их сердца, молодые люди прибыли в замок д’Эпине. Гости сразу услышали стук лошадиных копыт: говорят, будто голодное брюхо ко всему глухо, но это глубокое заблуждение. Напротив, голодное брюхо вовсе не глухо, оно всё слышит, да ещё как! А потому все высыпали на крыльцо, и граф и графиня. Жюли и Анри были встречены при свете факелов прямо как владетельные монархи: ведь когда те возвращаются в свою страну, в их честь королевскую резиденцию ярко освещают огнями. Барон сошел с коня весьма торжественно — в три приема, как и подобает опытному наезднику. Анри одним прыжком соскочил с лошади, обеими руками обхватил мадемуазель Жюли за плечи, поднял её как перышко, и осторожно, так осторожно опустил на землю, что гравий даже не зашуршал, когда ножки милой девочки коснулись его. Только теперь, при свете факелов, Анри наконец как следует разглядел Жюли, чей облик он дотоле скорее угадывал. Что сказать о ней? Прелестные голубые глаза, золотистые волосы, нежные и мягкие, как шелк; румяный, точно вишня, рот; лебединая шея; талия, как у сильфиды, — вот какова было мадемуазель де Антраге! Жаркая, обжигающая как пламя пелена заволокла на миг глаза Анри, и ему показалось, что он сейчас умрет от радости. Он шел за мадемуазель Жюли, не решаясь предложить ей руку, а она, едва сойдя на землю, зарделась и, как подобает благородной воспитаннице монастыря, сделав изящный реверанс кавалеру, направилась к своему отцу, но странное дело: сердце шевалье, ещё недавно переполненное радостью, почему-то вдруг болезненно сжалось. Ему почудилось, что милая девочка разлучается с ним. И Анри, бедный Анри, юноша, чей завидный аппетит вошел в поговорку, уселся за стол, не испытывая ни малейшего желания есть. Между тем нашему герою был уготован подлинный триумф. Нетерпение, с каким гости ожидали ужина, заставило их устремиться в столовую, но уже после первой перемены разговоры, на время приглушенные голодом, возобновились: посыпались вопросы, все стали осведомляться о причинах, заставивших г-на де Антраге так опоздать, и удивлялись, почему сей достопочтенный дворянин, который должен был приехать в карете, вместо этого прибыл верхом. И тогда барон де Антраге во всех подробностях рассказал о случившемся. Он во всеуслышанье назвал шевалье Анри своим спасителем, с похвалой упомянул о самоотверженности и ловкости, которые тот выказал, несмотря на юный возраст. Одна только Жюли ничего не сказала, зато густо покраснела и украдкой взглянула на Анри. Юноша, не спускавший глаз с девочки, заметил, что она покраснела, и перехватил её взгляд. Сам не понимая почему, он почувствовал, что и взгляд этот, и румянец, выступивший на щеках у Жюли, доставили ему несказанное удовольствие. Словом, за ужином только и говорили, что о шевалье Анри, а за десертом гости уже смотрели на него как на избавителя всей семьи де Антраге, включая и отсутствовавшую баронессу, и как на спасителя мадемуазель де Антраге в частности. Таким образом, мадемуазель Жюли и шевалье Анри чествовали, точно двух истинных героев вечера, их чествовали, как это было принято в те счастливые времена, когда всюду ещё царила учтивость и доброжелательность. И впрямь в ту эпоху каждый, казалось, старался быть особенно любезным и ласковым с юными существами, делавшими свои первые шаги в обществе. Господин д’Эпине в глубине души был весьма польщен, что неожиданное приключение на дороге придало некую значительность его сыну. Строя планы на будущее, граф всякий раз думал и о грядущей женитьбе Анри. А ведь Жюли после смерти родителей могла стать обладательницей годового дохода в шестьдесят тысяч ливров, она была не просто хорошей, но даже завидной партией для шевалье. В случае их брака можно было бы объединить владения де Антраге и д’Эпине, купив три или четыре льё соседних земель, превосходных для охоты, а вместе с двумя или тремя рощами, разбросанными там и сям вдоль дороги и принадлежавшими небогатым владельцам, которые тоже уступили бы их почти даром, земли эти составили бы одно из самых великолепных поместий, когда-либо принадлежавших баронам и графам в Булони. Дети, родившиеся от этого брака, владели бы, таким образом, и долиной, и горой, как ими владели их предки во времена своего наибольшего могущества. Это было бы хорошо, это было бы прекрасно, это было бы великолепно! И достойный граф был за ужином необыкновенно весел, а за десертом даже что-то напевал. Случилось так, что молодых людей усадили за стол рядом, и они, вместо того чтобы есть с аппетитом, как положено детям от одиннадцати до пятнадцати лет, всё время тихонько переговаривались, как поступают влюбленные. Барон де Антраге испепелял дочь разгневанными взглядами, но Жюли, поглощенная совсем другим, долго вообще не замечала этих суровых взглядов. Однако под конец обеда она обратила на них внимание, и это повергло девочку в тревогу тем более ужасную, что она никак не могла понять, за что, собственно, гневается на неё обычно спокойный родитель. Вот почему, как только все встали из-за стола, господин де Антраге объявил, что хочет вернуться домой в тот же день. Но посланный слуга возвратился в полном расстройстве: оказалось, что кучер явился мертвецки пьяный, а карета по-прежнему мирно покоится в болоте. Как того требовала учтивость, граф и графиня, естественно, предложили соседям комнату для ночлега в своём замке. Однако, выслушав такое предложение, в котором, кстати, не было ничего необычного, барон де Антраге так и подскочил на месте, а потому граф был вынужден сделать другое предложение. Он сказал, что можно запрячь лошадь барона в его, графа, двуколку, тогда семейство де Антраге, коль скоро они так настаивают, в ту же ночь уедут к себе в замок, а утром, прибавил г-н д’Эпине, его слуги вытащат экипаж из болота, впрягут в него Бальтазара, и означенный конь отвезет карету в Антраге и доставит оттуда двуколку. Это новое предложение было с восторгом встречено бароном, к величайшему огорчению мадемуазель Жюли и шевалье Анри: они украдкой обменялись беглым и горестным взглядом, в глазах у них даже мелькнули слезы, и оба сопроводили свой взгляд подавленным вздохом, что, по счастью, не было замечено непреклонным родителем девочки. Четверть часа спустя слуга доложил, что лошадь уже впрягли в двуколку барона. Надо было расставаться. Бедные дети впервые увидели друг друга всего два часа тому назад, но им казалось, будто они знакомы с самого детства. Барон и граф обменялись рукопожатием, Жюли сделала собравшимся изящный реверанс и бросила весьма грустный взгляд на Анри. Двое отъезжающих гостей поднялись в двуколку, лошадь тронулась с места, и все услышали постепенно стихавший вдали стук колес и звон колокольцев, полностью стихших, когда повозка скрылась за поворотом.