5

5. За закрытой дверью Она не успела закрыть за собой дверь подвала. Даже не заметила движение рядом, поэтому напряженно замерла, ощущая чужое тепло и тело, прижимающееся к ее телу, горячее дыхание на животе. Широ сжимала в объятиях ее крепко, почти до боли и дышала рвано. Плечи ее дрожали. Не понимая причины такого состояния дочери, Сакура быстро захлопнула дверь, махнула запястьем, давая знак проходящему мимо старшему брату закрыть дверь на ключ. Отошла дальше, в нишу, где, взяв дочь за плечи, отодвинула от себя и села на пятки. Глаза в глаза. Широ плакала. Ее глаза покраснели, лицо покрылось пятнами, а губа верхняя дрожала, как и плечи. Но дочь не проронила ни звука, смотрела на нее потерянно, вздрагивала, дышала загнанно, но не всхлипывала и не говорила ничего. Ее сильная девочка, которая сейчас нуждалась в поддержке. − Милая, что случилось? – как можно спокойнее поинтересовалась она, обнимая, позволяя уткнуться носом в волосы. Широ должна чувствовать ее запах, тепло и поддержку. Безмолвную, уверенную, потому что сейчас она дрожала и любое неверное движение, слово или интонация вызвала бы большую истерику. Широ всхлипнула особенно громко и скорее всего прикусила щеку изнутри, потому что напряглась и сразу же расслабилась. Прижалась плотнее, выдохнула ей в ухо прерывисто. − Мама. Мама. Мамочка, − лихорадочно шептала Широ, прижимаясь к матери, впитывая ее тепло и уверенность. Сакура гладила ее по дрожащей спине и терпеливо ждала. − Ну чего ты? Милая, все хорошо. Я рядом, я защищу тебя. Я никому не позволю вас обижать, ты же знаешь. Она закивала, ударяясь острым подбородком о ее плечо, причиняя тупую боль, но Сакура не двинулась. Лишь едва заметно скривилась и бросила короткий взгляд на проходящего мимо новенького. Ждала. И ожидание ее было вознаграждено сбивчивым, явно не уверенным шепотом. − Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Больше всего на свете, мам. Правда! Ты самая лучшая. Я так тебя люблю. Это не то, на что рассчитывала Сакура, но все равно нечто теплое, отдающее вкусом меда полилось внутри. Счастье. Она выдохнула, прикрыла глаза довольно и обняла дочь крепче, шепча ответные слова любви. Потому что тоже любила, не представляла жизнь без них. Все делала ради них. Конечно любила, несмотря на их проказы, ложь и недомолвки. Несмотря ни на что. Даже если бы они совершили самое страшное преступление в мире – все равно любила бы, поддерживала и помогала. Когда Широ успокоилась и отступила, виновато улыбаясь, Сакура лишь покачала головой. Вытерла тыльной стороной ладони высохшие слезы, поцеловала коротко в нос, отчего дочь скривилась и тут же хихикнула. Заправила волосы за ухо и вдохнула со свистом, напугав Широ, но тут же улыбнулась, говоря, что все хорошо. Хорошо не было. Она убьют того человека, который оставил на руках ее дочери синяки. Уничтожит. − Милая, пойдем в сад? Там сейчас красиво, цветут лилии. Возьмем всех, устроим небольшую прогулку, − предложила Сакура, поглаживая большим пальцем ее ладонь. Не поднимая рукав просторного платья, не залезая туда, где прятались еще еле заметные синяки. Скрывалось то, что прятала от нее дочь то ли в страхе перед ней, то ли перед другим. Услышав предложение, Широ быстро закивала, громко поцеловала ее в щеку и побежала в комнату. Рассказывать братьям и сестрам. Обычно в сад их редко пускали, особенно к растущим лилиям, но сегодня Сакура сделала исключение. Пока дети собирались, Сакура вновь закрутила длинные волосы, закалывая их на затылке. Посмотрела в узкую щель, прислушиваясь к их разговорам и едва заметно подошла к Мамору. Они были близко и далеко одновременно, стояли так, словно ничего не происходило: Сакура ждала детей, старший брат следил за порядком. И лишь они знали, что сейчас госпожа злилась, а Мамору ее внимательно слушал, готовый в любой момент идти в атаку. Но этого не потребовалось. − Кто приходил к детям? – тихо спросила она, даже не посмотрев в его сторону. Мамору не отреагировал. Посмотрел в спину прошедшего мимо новенького, поправил манжет пиджака. − Господин, − ответил он также тихо, едва заметно шевеля губами. Подавив ярость, Сакура улыбнулась выбежавшем из комнаты детям, погладила Широ по холодной щеке − умылась, посмотрела на растрепанного и непривычно тихого Такаши, который сразу же натянул улыбку. Слишком явно. Стоило поработать над скрытностью, учить его лгать правдивее. Младшие дети тоже выглядели взволнованными и, словно напуганными. Сакура ненавидела ощущение беспомощности, которое сейчас испытывала. *** Он злился. Сакура слышала, как сильно он злился, почти кричал. Знала и о том, что следовала за его злостью. Стоя рядом с машиной, поправляя съезжающие с носа солнцезащитные очки, смотрела на ленту новостей в телефоне. Неразрешенных проблем много. Первая и самая важная заключалась в том самом киллере – Вьюге, которую так опасался Хадзуки. Не говорил о ней, приходил в бешенство каждый раз и укреплял защиту дома, выставлял людей и наверняка собирал информацию. Боялся. Только Сакура не понимала, чего именно. Но после одной особенно крупной ссоры не лезла к нему с расспросами и вообще старалась вести себя прилично. Как хорошая жена. Сейчас правда, вела она себя не образцово, пошла против его желаний и вечером поплатиться за это, но она привыкла. Лишь бы Хадзуки детей не трогал. Друзей или знакомых у Сакуры и не было. Сначала из-за того, что не помнила ничего, потом Хадзуки заполонил всю ее жизнь собой и кланом. Больше собой. Даже к детям ревновал и жестко ограничивал время ее пребывания в детской, а люльку в спальне ставить запретил. Ее всегда поражала его категоричность, злость по отношению к детям. Его противоречивость. Хадзуки злился и недолюбливал детей, но всегда приходил в восторг, когда они узнавали о беременности. У нее не было даже знакомых. Поэтому информацию Сакура получала ограниченную и зачастую недостоверную. Даже сейчас она не была уверена, что найденная по крупицам информация о Вьюге правдива. Да и писали о ней мало, в основном в сводках полицейских, а в разговорах упоминали и того меньше. Сейчас Сакура знала, что Вьюга киллер высшего класса, воспитанный под носом клана. Что никто достоверно не знал пол, связывались лишь через посредников и обращались к нему лишь серьезные люди. Выдохнув, она убрала телефон в карман. Ничего стоящего и конкретного. Подняв очки, потерла переносицу. Голова болела, ее тошнило все чаще. Странное состояние, которое Сакура списывала на недомогание от навалившихся проблем. Почему он не рассказывал об опасности, грозившей всей семье? Считал, что справится сам. Но Сакура видела, что не справлялся, слышала его разговоры по телефону, замечала возрастающую агрессию. Хадзуки все чаще срывался на ней и детях, замахивался, но потом резко уходил и появлялся лишь глубокой ночью в их спальне. От него всегда пахло алкоголем. А еще в такие приступы злости он всегда вспоминал давно погибшего отца, сидел подолгу напротив его алтаря. Отца Хадзуки она не видела. Он умер за несколько дней до их знакомства и им не удалось встретится, хоть супруг и утверждал обратное. Сакура и сама до недавнего времени думала, что они виделись. По рассказам супруга вспоминала их короткие встречи, добродушное лицо пожилого японца, которого убили точным выстрелом в висок – пуля прошла навылет. Сакура присутствовала на похоронах, видела, как отправляли тело в огромную печь, а потом отдавали урну с прахом Хадзуки. Тот, к ее большому удивлению, держал урну в своем кабинете рядом с катаной. Сакура всегда удивлялась, почему Хадзуки хранил фотографии. Он никогда не был сентиментальным, прошлое не вспоминал и четко отстраивал свои личные границы, злясь, когда их нарушали. Но несколько раз в месяц доставал альбомы или ставил на стол ноутбук, открывал и показывал фотографии. Где они на свидании, Сакура и широко улыбающийся отец Хадзуки, их первый совместный праздник, где она надела сковывающее движения кимоно. Их свадьба, много фотографий ее родителей – нет, не ее, − времен ее первой беременности их кратких путешествий и детей. Он словно напоминал, показывал места, людей, которых она помнила лишь по его рассказам. И если раньше это не вызывало вопросов, то теперь их было слишком много. Тряхнув головой, она сосредоточилась на здании-коробке перед собой. Школа, в которую ходили дети, считалась лучшей в их городе, но выглядела просто отвратительно и поначалу Сакура боялась туда отпускать детей. Старые, деревянные окна, скрипучие двери и широкие щели между досками в полу, дешевые обои – доверия не вызывали. Особенно если учесть, что одноклассниками Такаши и Широ были такие же бандиты, как Хадзуки. Однако если супруг ее следовал кодексу чести и мирных людей без надобности не трогал, то остальные не только воровали и убивали, но и устрашали маленькие конторы. Четвертый город она за это не любила – много преступности. Хоть их клан и держал весь город под контролем, следил за людьми, держал под колпаком казино и бордели, мелких преступников водилось много. И все они точили зуб на оябуна, его жену и детей. Жить в Четвертом городе опасно. В пятом деревьев больше и развлекались там дети, которые лишь воровали и существенного вреда не приносили. Он находился ближе всех к стене, ближе него только Первый город, который упирался в стену и имел выход за нее, который строго контролировали. Но люди туда не совались – запугивали их долго и много. Вздохнув, Сакура вновь напряглась, услышав громкий трель звонка. Надела очки, проверила телефон, не пришло ли сообщение от Мамору, и посмотрела на вход в школу. Дети уже выходили. Радостные, воодушевленные и очень громкие. Сакура привыкла к тишине и сдержанности, царившей в доме, у них непринято кричать или неуважительно относится друг к другу. Нет, старшие братья грязно ругались, заводили разговоры пошлые и многое обсуждали, но делали это за спиной и замолкали, стоило им увидеть ее или детей. − Мама! Широ, как всегда, заметила ее первой. Она улыбнулась широко, поправила толстые лямки рюкзака и побежала к ней, из-за чего хвостики на голове прыгали, били по пухлым щекам. Раскрасневшаяся и счастливая, она прижалась крепко к Сакуре, сжала руки за спиной так, что заныли ребра. − Привет, милая, − улыбнулась Сакура и погладила дочь по волосам. Протянула свободную руку вперед, погладив более спокойного Такаши по щеке. Тот смущенно потупил взгляд, но не отстранился, лишь нервно поправил лямки рюкзака. Все ее дети такие разные. Сдержанный Такаши, уже берущий ответственность за нее и младших братьев и сестер, шумная и эмоциональная Широ, Рю и Ами, любившие баловаться и издеваться над братьями. Лишь Химавари пока не показывала характер, была идеальным ангелом, который бегал за остальными. Больше всего Химавари любила Крапиву и лишь от ее прикосновений не кривилась, сама садилась на ее колени. Открыв дверь, Сакура усадила детей, пристегнула их и сама села на переднее сиденье. Вновь посмотрела на экран телефона и, поставив его на беззвучный режим, бросила в бардачок. Завела мотор и выехала с парковки, направляясь к дому. − Как дела в школе? − Нам сегодня рассказывали про стену, − сразу же похвастался Такаши, прижимая рюкзак к груди. Улыбнулся, смотря в право, где на горизонте виднелась далекая стена. Заметив заинтересованный взгляд матери через зеркало, он приободрился и продолжил. – Нам рассказали, что была сильная катастрофа, из-за чего отравило несколько стран. Люди стали заболевать странными болезнями, потому что вокруг много радиации. Появилась Бубонка. И чтобы оградить людей от больных построили стену. Учительница сказала, что за стеной живут зараженные люди и измененные животные, а еще, что там много радиации. Там даже вода светится! − Вау! Она улыбалась сдержанно, внимательно слушая сбивчивые слова возбужденного сына. Про стену им всем рассказывали одно и то же. Сакура слышала все эти байки сколько себя помнила и никогда не ощущала трепет, интерес к стене. Никогда не хотела знать, что находилось по ту сторону, а вот Такаши выглядел возбужденным и вдохновленным. В такие моменты Сакура чувствовала себя счастливой. Когда дети радостно разговаривали с ней, обнимали или просто улыбались ей, когда они находились рядом. Только ради них она терпела, жила дальше и улыбалась тем, кто этого не заслуживал. − Вот было бы круто видеть, что там за стеной! – воодушевленно крикнула Широ, ударяя раскрытыми ладонями по коленям. Такаши закатил глаза, Сакура же тихо рассмеялась. *** − Старшая сестра, − не понизив голос позвал ее новенький, замирая на пороге комнаты. Заметив, что Сакура замерла, посмотрела на него исподлобья недовольно, сказал то, ради чего пришел. – Оябун требует вас прийти. Немедленно. Захлопнув книгу, Сакура медленно встала и пошла к стеллажу. Поставила книгу на место и, игнорируя нового старшего брата, подошла к детям. Села на пятки перед каждым, поправила одеяла, поцеловала в лоб и пожелала прекрасных снов. Улыбнулась, заметив движение под одеялами, судорожный выдох Такаши, который без вопросов и возмущений притянул к себе малышку Химавари. Погладив их по голове, она встала и распустила волосы, убрав заколку в карман. Голова сразу заболела. Помассировав кожу головы, Сакура медленно направилась к выходу из комнаты, останавливаясь у выхода. Дети уже дремали, прятали носы в одеялах и сопели мило. Уходить от них не хотелось, но и у Хадзуки терпение не безграничное. Он и так позволял ей многое. Выйдя из комнаты, она замерла, щурясь от яркого света. Потерла глаза, прислушиваясь к происходящему вокруг. Мамору дышал ровно, не двигался и ничем свое присутствие не выдавал, а новенький наоборот, дышал шумно, то и дело постукивал ногой по полу, ткань пиджака шуршала. Открыв глаза, Сакура осмотрелась, кивнула себе за спину, отдавая безмолвный приказ Мамору. Развернулась и пошла в сторону кабинета супруга, поправляя длинную блузку, скрывающую горло, руки и бедра. Новенький, имени которого она не знала, шел за ней, словно привязанный. Это ее злило. Мало того, что он вошел без разрешения в хозяйскую комнату и позвал ее, не дождавшись разрешения говорить, так и сейчас шел следом, словно следил. Выдохнув резко, Сакура зло оттянула волосы, закрутила их сильно и заколола на затылке, продолжая идти. Лишь у входа в кабинет, посмотрела на новенького исподлобья, замечая его нервозность. Дверь в кабинет открыл он. Благоразумно постучал и лишь после разрешения открыл, замирая на пороге. − Оябун, старшая сестра пришла. − Молодец, Ирвин. Иди работай дальше. Хадзуки раздражен. Сакура поняла это по глухому голосу, увидела в глубокой складке между бровями, когда ее пропустили в кабинет. Закрытая дверь отрезала от остального мира, оставляя наедине со злым супругом, прахом его отца и острой катаной, находящейся на самом видном месте. Ощущая витающее в воздухе напряжение, она осторожно прошла и села в одно из свободных кресел, смотря на супруга выжидающе. Не говорила ничего, пока он не спрашивал, дышала тихо и взгляд через время опускала, опасаясь спровоцировать ссору. Не хотела, чтобы его злость перекинулась на нее. На детей, которые и так напрягались, стоило услышать об отце или увидеть его за обязательным совместным ужином. Поэтому Сакура сидела спокойно, сложив руки на коленях и слушала тяжелое дыхание супруга, как он перебирал документы, писал остервенело, наверняка нажимая на ручку так, что оставались следы на других документах. Хадзуки ничего не говорил и, казалось, вовсе ее игнорировал. Ей же дали время осторожно осмотреться, лучше рассмотреть катану, которая всегда притягивала взгляд и вызывала необъяснимые чувства. − Ты долго шла. Дернув плечом от неожиданности, Сакура посмотрела на супруга, который по-прежнему ее игнорировал и с преувеличенным интересом рассматривал документы. Зараза. − Я была с детьми, укладывала их спать, когда пришел брат, − спокойно ответила она, не упоминая, что Ирвин повел себя некультурно. В клане всегда существовала четкая иерархия, во главе всегда стоял оябун и вакагасира, а между ними она, и к ней всегда относились с трепетом и почетом. А этот общался панибратски и смотрел пристально, словно ждал от нее что-то или пытался убедиться в чем-то только ему известном. Это нервировало. В последнее время многое ее нервировало. − Ты много уделяешь времени детям. Мне это не нравится, − сказал он и медленно поднял голову, смотря ей в глаза. Сакура широко открыла глаза, сжимая руки на коленях. – Для тебя на первом месте должен быть я. Только я! – Хадзуки ударил кулаком по столу. – Для воспитания детей мать не нужна. С ними старшие братья хорошо справляются. А ты должна быть только со мной и уделять все свое время и внимание мне. Сакура была очень удивлена. Она не понимала, почему супруг так говорил. Не знала, когда это началось или всегда было. Хадзуки с самого начала ревновал ее ко всем, первые несколько месяцев даже не выпускал дальше хозяйского крыла, всегда злился, когда с ней разговаривали старшие братья. После известия о беременности, супруг успокоился, познакомил ее с Томасом и Мамору, которые ходили за ней постоянно. Отдал сад, который стал полностью ее владениями. Постепенно его ревность и чувство собственничества утихли, этому поспособствовало еще то, что у них появились дети, а Хадзуки укреплял свои позиции в городе. Только он перестал душить ее своей заботой и постоянным присутствием рядом и вот. Опять. Сакура сглотнула колючий ком и подавила желание закричать, разреветься от несправедливости и злости. Как ей быть в такой ситуации? Слова о том, что дети ей важнее вызовут ярость и еще больше криков, а молча согласиться с ним не могла позволить она сама. Это было предательство. Она не знала, что делать. Не понимала, как выйти из этой ситуации с минимальными потерями. − Как я могу не любить детей, которые продолжение тебя? Как мне их не воспитывать, если я хочу, чтобы они выросли твоими достойными преемниками? – прибегла к лести она, смотря ласково и улыбаясь неуверенно. Даже нарочито медленно вытерла ладони о брюки, опустила взгляд стыдливо и вновь посмотрела, уже с надеждой. Хадзуки всегда нравились кроткие и послушные. Он должен видеть, что его мнение важнее, что она старалась только для него. Ему нужно видеть это и тогда он успокоится, как делал это всегда. Отстанет от детей. Супруг и правда смягчился. Закатил глаза, но все же криво улыбнулся, гордый ее рвением. Сакура прикусила щеку изнутри, чтобы не усмехнуться победно, встала и медленно подошла к нему. На молчаливый вопрос отвела его руку в сторону и села на колени, склоняя голову в бок, открывая шею. Знак покорности, от которого Хадзуки приходил в восторг. Сейчас тоже не устоял, опустил свои руки ей на талию, сжал бока, притягивая к себе. Его горячее дыхание коснулось щеки, ладони забрались под блузку. − Ты у меня идеальная, знала это? – тихо спросил он, целуя в шею. Сакура вздохнула судорожно и скривилась от ноющей боли – супруг оставлял болезненный засос на шее. На самом видном месте. Оторвавшись от шеи и довольно посмотрев на синяк, Хадзуки строго посмотрел в глаза супруге. – Но помни, всегда помни, что ты только моя. Моя! Никто больше не смеет занимать твои мысли, никто не смеет прикасаться к тебе. Мы вдвоем до конца дней. Помнишь? Мы давал клятву перед богами, ты обещала принадлежать только мне. Видеть и жить только ради меня. Запомни, дорогая: только я и ты. Жаль только, что Сакура в богов не верила. − Конечно, дорогой. Мы вместе до самого конца. Ты и я, − улыбнулась она и скривилась, когда Хадзуки поднял полы блузки, гладя ее поясницу одной рукой, второй залезая в лифчик. *** Такаши поджимал губы и лишь иногда шипел сквозь зубы, когда Сакура прикасалась ватой с лекарством к свежим ссадинам. Он ничего не говорил и взгляд не поднимал, терпел, кривился. Сакура видела напряженные плечи, четкую линию челюсти, чувствовала каменные мышцы, как руки то и дело сжимались в кулаки или наоборот, замирали куриными лапами. − Где еще болит? – обеспокоенно спросила она, убирая вату и беря новую. Ссадины на щеке и костяшках обработаны, остались синяки и ссадины, скрытые спортивным костюмом. Сын нахмурился и покачал головой. Вздохнув, Сакура села перед нам на колени и ласково взяла его руки в свои. Улыбнулась, заметив его настороженный взгляд, погладила по рукам и коленям. Все хорошо. Она рядом и ему больше ничего не угрожает. Ему не нужно быть с ней сильным. Сакура передавала это через осторожные прикосновения и ласковые взгляды. Даже несмотря на свой интерес и волнение, от которого мелко дрожали пальцы, не давила. Она так или иначе все узнает, но лучше, чтобы сказал Такаши, а не другие. − Родной. Выдохнув шумно, он недовольно вжал голову в плечи и тут же поморщился от боли. − Живот немного болит, но он пройдет. Мам, мне правда лучше, все быстро вылечится. Мне уже не больно. Не волнуйся, я обязательно стану сильнее и выиграю у Томаса. Потом и у отца выиграю! Запально сказал он и сам взял Сакуру за руки, сжимая их, смотря на нее уверенно. Она едва сдержала умильную улыбку и порывисто обняла. Ее маленький защитник. Самый замечательный, сильный и только ее. Поцеловала Такаши в щеку, ощущая на губах противный вкус медикаментов и крови. Такаши обнял ее в ответ, хоть и слабо, сказывались травмы. Скорее всего у него задеты ребра и много ушибов на руках. Сакура не возражала, она гордилась сыном и поэтому не прижимала к себе, как обычно, а легко гладила по спине, целовала в висок, вдыхая запах пота и клубничного шампуня, принадлежащего Ами. Отодвинувшись от него, Сакура погладила влажные волосы и улыбнулась широко. От такой улыбки у нее сразу заболели губы и щеки. Давно она так не улыбалась, не чувствовала почти переполняющее чувство счастья, от которого дрожали руки и глаза обжигало от слез. − Я верю, родной. Я всегда буду верить в тебя, но прошу, будь осторожнее. Ей изначально не понравилась эта идея. Она ненавидела, когда Хадзуки брался за воспитание детей, потому что это сулило проблемы. Потому что он сразу брался за старшего сына, воспитывая из него настоящего мужчину, и подолгу разговаривал с дочерью о предстоящем браке. Ей всего семь лет, она только пошла в первый класс, а Хадзуки уже искал подходящего супруга. И все кандидатуры были раза в два старше Широ. Сакуру он никогда не слушал и зачастую отправлял в спальню, чтобы там ждала и не вмешивалась. После таких бесед Сакура долго успокаивала детей и убеждала, что она их любит и не разочаруется в них ни за что. − Иди в душ и переоденься. Если будет что-то болеть – сразу скажи мне. Кивнув, Такаши встал со стула и пошел в сторону ванной комнаты. Сакура посмотрела ему вслед и встала лишь когда услышала звук льющейся воды. Осмотрела пустую комнату. Остальные дети сейчас играли с Мамору в саду. Пока сын мылся, Сакура убрала все разбросанные вещи, навела порядок на книжной полке. Нахмурилась, когда дверь без стука открыли. Вновь бесцеремонный Ирвин. Сакура выпрямилась, смотря зло, сжимая руки в кулаки от желания его ударить. Привыкла она к уважению, что все относились к ней с благоговением и по пустякам не беспокоили. А этот Ирвин… − Старшая сестра… − начал Ирвин, не здороваясь и не склоняя голову в поклоне. − За такое пренебрежение можно пальцев лишиться, − жестко прервала его Сакура, скрещивая руки на груди. – Особенно если об этом узнает оябун. И кто вас только учит? Вопрос явно был риторическим, а вот злилась она по-настоящему. И про наказание говорила правду. В первое время пять человек лишилось пальцев только потому, что слишком близко, по мнению Хадзуки, подошли к ней. Ирвин же нарушал правила приличия, не следовал кодексу чести, как остальные. И лишние пальцев – малое из всех наказаний. Ирвин от ее слов напрягся и посмотрел исподлобья, гадая: правду она говорила или все же врала? Похоже не придя к единому мнению, он медленно склонил голову. − Извините за недостойное поведение, − спокойно извинился он, поднимая голову. Ни капли раскаяния на его лице. – Оябун уехал по делам вместе с вакагасирой и просил передать, чтобы вы ложились спать без него. − Я услышала. Можешь идти, − отмахнулась она и замерла, когда услышала тишину. Такаши прекратил мыться. Сакура не посмотрела на скривившегося Ирвина, лишь убрала аптечку в шкаф. Когда сын вышел из ванной комнаты в новой, еще пахнущей порошком одежде, Ирвина уже не было. Улыбнувшись, она пристально осмотрела сына и тут же обняла его, едва заметно ощупывая на предмет сломанных костей. Ничего. У Томаса хватило ума не драться в полную силу, как требовал этого Хадзуки. Вдохнув запах геля для душа, клубничного шампуня и порошка, Сакура улыбнулась и предложила пойти в сад. Там как раз развлекались остальные.