6

6. Пустой альбом От него Юки-онна не ушла. Он не выгонял ее и не ругался, что она ничего не делала по дому; учил и смеялся, сетуя на родителей, которые ничему ее не научили. Иногда она возвращалась в свой прекрасный сад. Обходила мужчин, прикасалась к их жестким волосам, груди, в которой не билось сердце. Здесь не было отца Минокити, потому что Юки-онна не забрала его тело тогда. То, что они поженились, не стало ни для кого сюрпризом. Юки-онна и сама не удивилась, когда Минокити предложил ей брак. Ночью, после короткой молитвы, которую Юки-онна не произносила, лишь двигала губами, она слушала его сладостные речи. Минокити не скупился на комплименты и ласки, невольно передергивал плечами, когда гладил ее холодную кожу, смотрел более пристально на шрамы, но ничего не спрашивал. Она часто гуляла у кромки леса. Большую часть времени с Минокити, который теперь не отпускал ее одну. Даже дома оставлял одну ненадолго, обучая ведению хозяйства или заговаривая зубы. По саду она скучала, поэтому, сначала приходила тайно и быстро, а затем пришлось перестать. Потому что живым нет входа в мир духов, а в ее чреве уже зарождалось другое, чуждое миру духов. Поначалу странное состояние тела ее не волновало. Потом наступила весна, вместе с ней пришли жара и постоянная головная боль. Вечерами, когда солнце уходило, он открывал окна. Холодный ветер обдувал разгоряченную кожу, приносил с собой долгожданную прохладу. Ночью ей становилось лучше. − Теперь я буду за тобой следить, − говорил Минокити, стирая пот с ее лба. Она лишь кивнула, прикрывая глаза. Наверное, так принято у людей. Мужчины заботились о семье, а они теперь по человеческим меркам были семьей. Была она, он и их еще не родившийся ребенок. − Вау! Она ждет от него малыша, − радостно вскрикнула Широ и тут же пристыженно легла обратно под одеяло. Сакура посмотрела на нее с легким укором, но все равно улыбнулась, качая головой. Сегодня дети слушали ее внимательнее. Даже самые младшие хмурились и насильно открывали глаза, хоть и клевали носом. Такаши смотрел на нее, слушал внимательно и тоже слабо улыбался. Вздохнув и не дождавшись еще криков, Сакура продолжила. Минокити она о ребенке не говорила, опасалась. Надеялась, что ошиблась. В жаркую погоду Юки-онна много спала, особенно днем. Голова болела и кружилась, ее тошнило, и сонливость не отпускала. Минокити беспокоился, смотрел хмуро, но ничего не говорил, лишь гладил по влажным волосам. Все его невысказанные вопросы исчезли сами собой, когда появился живот. Тогда забота Минокити возросла. Он не только следил за ее питанием, но и все реже уходил. Оберегал, как хрупкую вещь; многое прощал, но все чаще сетовал, что ей пора самой о доме заботиться. Когда родился первый ребенок, Минокити радовался, носил ее и сына на руках. Первое время брал на себя все обязанности в доме, просыпался ночью, давая ей отдохнуть, возился с сыном, приносил еду, заботился о ней. Стало легче, когда вновь пришла зима. Юки-онна вздохнула свободнее. Их сын родился с черным хохолком и беззубой улыбкой. После его появления Юки-онна чувствовала себя переполненной эмоциями: радовалась любому его вздоху, целовала пухлые щеки и почти не выпускала из рук, тихо напевая колыбельные. − Химавари такой же маленькой и милой родилась! – вновь громко сказала Широ, показывая пальцем на малышку Химавари, которая вновь перебралась к старшему брату под одеяло. Сакура покачала головой на ее поведение, но не упрекнула и даже с укором не посмотрела. Широ всегда была эмоциональна и многое себе позволяла в ее обществе. При отце же едва говорила несколько слов и не улыбалась, особенно сейчас. Невольно вспомнилось, какой она была маленькой и тоже шумной, постоянно в своей кроватке лепетала, а когда заговорила – убалтывала и ее и старших братьев. Да. Все ее дети родились маленькие, с черным хохолком на голове и глазками, как у нее. Очень темными почти черными, но карими, особенно это заметно на свету. − Мама, ты нас также любила, как Юки-онна своего сына? – неуверенно спросил Такаши, гладя сестру по спине. Она удивилась его вопросу. Улыбнулась ласково. Если бы могла, то сразу же подошла и крепко обняла, целуя в макушку и еще пухлые щеки. Но ей нужно дочитать им сказку. − Я люблю вас намного больше, родные. − В сто тысяч раз больше? – осторожно спросил Рю, прижимая плюшевого дракона. − В миллион раз сильнее, − с улыбкой ответила она. Сакура никогда не могла передать, как сильно их любила, потому что слов мало, а от ощущения счастья порой перехватывало дыхание, и она плакала, не в силах остановится. − И будешь любить всегда? − Пока звезды не погаснут на небосводе, − заверила она их и вновь посмотрела в книгу. Провела большим пальцем по буквам, складывающимся в слова, обратила внимание на следы от карандашных пометок. – Но что-то мы отвлеклись. Я читаю дальше. Юки-онна все время проводила с сыном, еще маленьким и беззащитным. Минокити, поначалу спокойно относившийся к ее поведению, недовольно ворчал и обнимал крепко ночами, не отпускал, когда сын тихо лепетал в колыбели. − Ты стала меньше времени мне уделять, − шептал он, чтобы не разбудить ребенка. − Извини. Минокити улыбался и сдавливал ее в крепких объятиях. − Я не злюсь на тебя, дорогая. Но, надеюсь, ты будешь помнить, что я главный в твоей жизни. Когда Минокити уходил, Юки-онна оставалась всегда в доме, под присмотром одной из женщин. Первое время ее помощь была неоценима, потому что ухаживать за детьми Юки-онна не умела. Когда быт наладился, а она окончательно привыкла к материнству, чужое присутствие стало напрягать. − Дорогой, можно мы погуляем? − Хорошо, я приду домой, и мы погуляем, − медленно и словно нехотя ответил он. Нахмурился сильнее, когда увидел непонимание на лице жены, как та открыла рот для возражения. – Возражения не принимаются! – жестко оборвал он и уже мягче добавил, когда заметил промелькнувший на ее лице страх. – Дорогая, я забочусь о вас. Вдруг тебя заберет кто-то, ты же такая у меня красивая. Зачем тебе гулять, если со мной можно время провести? Да и сейчас небезопасно. Ты же знаешь, что людей забирает… Юки-онна вскинулась, ожидая продолжения, но супруг лишь сжал плотно челюсть и медленно покачал головой. Не сказал. Она почувствовала легкое разочарование. Вновь посмотрев на сына, увидев его широкую улыбку, Юки-онна улыбнулась в ответ. Она не понимала супруга, но не перечила, потому что так было правильно. Когда она все же вышла в лес, тот встретил ее тишиной, простором и долгожданной свободой. Деревья те же, и снег под ногами знакомо хрустел, сын смотрел на природу вокруг с интересом своими глазами-маслинами. Идти в свой сад она не решилась, да и сын в одеялах завозился. Юки-онна укутала его сильнее и провела пальцами по мягкой щеке, улыбаясь. Домой они вернулись перед сумерками. Когда она опустила ребенка в колыбель и поправила тонкое белое кимоно с красными узорами и поясом, Минокити не выдержал. Кричал на нее, обвиняя в неразумности, глупости и в том, что он испугался, когда не обнаружил их дома. Он очень о них беспокоился. Больше Юки-онна одна из дома не выходила. Она вздохнула и, оставив закладку между страницами, закрыла книгу. Дети не спали, как это было обычно. Смотрели на нее недовольно, но не перечили. Сакура улыбнулась. Она растягивала сказку, читала по частям, чтобы они потом поняли все, чтобы у них не осталось никаких вопросов. Убрав книгу обратно в стеллаж, подошла к каждому, поцеловала и обняла крепко, чувствуя необъяснимую тревогу. Сказка заканчивалась. Осталось совсем немного. Выйдя из комнаты, она вдохнула полной грудью. Воздух холодный, скорее всего братья открыли двери чтобы проветрить дом. Пахло уличной пылью, немного цветами, деревом и оружейной смазкой – все в доме носили оружие разного калибра. Мамору прятал под пиджаком пистолеты, Томас держал при себе три длинных и тонких кинжала, остальные ходили с кастетами или пистолетами. Лишь их оябун всегда имел при себе пистолет, которым любил прижиматься к ее спине, словно пугая, снимал с бедра ножны с метательными ножами, когда оказывался в спальне. Это если не считать боевой подготовки братьев. Все, даже бухгалтера и домработница, которая приходила и убирала в доме три раза в месяц, владели несколькими видами единоборств и на показательных выступлениях показывали свое мастерство. И если Томас с Хадзуки тренировали Такаши не в полную силу, то на показательных боях летела не только кровь и зубы. Проигрыш мог стоить дорого, особенно если присутствовала она с супругом. Потерев переносицу, Сакура скривилась. Мышцы ломило то ли от усталости, то ли по другой, неведомой ей причине. А еще ее опять тошнило, иногда вело в сторону, них живота ныл. Вроде месячные прошли недавно. Неужели опять живот ныл не только в эти дни? Отвратительно. Сакура думала, что это с возрастом проходит, но нет, ей уже за тридцать, а боли, тошнота и жар сопровождали ее несколько дней каждый месяц. − Плохо себя чувствуете? Сакура хмуро посмотрела на Мамору и вновь вздохнула. Как он ее раздражал. Ее все раздражали, кроме детей. Но Мамору не виноват в ее плохом самочувствии и настроении, не виноват в поведении Хадзуки и не мог его остановить. Даже если бы очень хотел. − Не беспокойся понапрасну. − И все же, вы знаете, где меня найти. Также моя супруга приняла приглашение и придет завтра после обеда. − Замечательно, − устало улыбнулась она. На завтра у нее ничего не запланировано, да и Хадзуки будет рад, что она не выходила из дома и находилась под присмотром. За выезд в город Сакура уже получила. − Старшая сестра, − позвал ее Мамору уже тише и перешел на шепот, когда Сакура посмотрела на него исподлобья. – Ваше поручение выполнено. Оно на лестнице. − Спасибо. Она погладила его по плечу и медленно пошла в сторону спальни. Сейчас у нее не было ни сил, ни желания разбираться с документами и информацией. И так голова болела. Уже не важно, вернулся супруг или придет позже – Сакура ляжет спать. Но ее планы изменились. Рядом с поворотом в их крыло стоял Ирвин. Ужасно надоедливый и подозрительный Ирвин, который сразу же отлип от стены и выпрямился. Посмотрел на нее выжидающе и усмехнулся, когда Сакура остановилась, скрестила руки на груди и вопросительно вскинула бровь. − Что? − Вы выглядите уставшей. Сакура вздохнула, вновь потерев переносицу. И чего он пристал? Она порой считала, что Ирвин знал ее давно, встречал еще до ее замужества и сейчас ждал какого-то тайного знака. Но она кодового слова не знала и его видела впервые. А еще он ее очень раздражал своим поведением. − И что? Не думаю, что тебя это должно волновать, − устало сказала Сакура, вытаскивая из волос заколку. Они тяжело упали на спину и плечи, кожа головы заныла, но стало легче. − Но моя обязанность волноваться о вас. Следить за благополучием вашим и ваших детей. Особенно сейчас. Рано или поздно киллеры всегда завершают свои дела или умирают. Их закапывают под паучьей лилией. Она нахмурилась. Сжала руки, ощущая ноющую боль от впившихся в кожу ногтей. Своего замешательства и злости Сакура не показала, кивнула едва заметно, обозначая, что поняла и приняла к сведению. Прошла мимо него, заходя в пустой коридор. Здесь тихо и прохладно, хорошо, хоть по коже прошлись мурашки. Дернув плечом, она вошла в комнату и с удовольствием обнаружила, что супруг еще не пришел. Замечательно. Приняв душ, Сакура скользнула под одеяло, легла удобнее и сразу же уснула. Не проснулась, когда пришел Хадзуки и прижал ее плотно к себе. Погладил по спине, очерчивая рисунок дракона, целуя лепестки сакуры. Краем сознания она испугалась, что он ее так и возьмет, сонную, расслабленную, как делал это уже несколько раз. Однако Хадзуки лишь поцеловал морду дракона на ее плече и прижал к себе, давя на ребра до ноющей, противной боли. *** У нее болела голова, пульсировало в висках и немного тошнило. Опять. Она уже устала от этого. Простые таблетки не помогали, медитация лишь усилила тревогу, а сильнодействующие обезболивающие снимали боль лишь на несколько часов, а потом ей становилось хуже. Потерев переносицу, Сакура закрыла за собой дверь. Вздрогнула, ощущая мурашки на коже, липкий холод подвала и запах влажности. На этот раз Крапива ничего не готовила, но, похоже, много рисовала, потому что приторный запах масляной краски раздражал и казался инородным. Скривившись, она дернула рукава блузки и спустилась по ступенькам вниз. Вновь полумрак, Крапива, сидящая на пуфах. Рисовала. На появление Сакуры она внимание не обратила, лишь махнула приветливо рукой, высовывая кончик языка от усердия. Рисовала Крапива по номерам. Такие картины продавались в простых продуктовых магазинах, но если Такаши попробовал и сразу сказал, что фигня это, а не рисование, то Крапиве понравилось. Она просила каждый месяц новую картину, хоть и раскрашивала их намного раньше. Сил на разговоры не было, ей странного Ирвина и пристального внимания со стороны супруга хватало. Хадзуки в последнее время озверел, придирался к ней, к каждой мелочи и выпадающему из прически волоску. На детей он тоже взъелся, приходил к ним часто, хоть раньше делал это от силы два раза в месяц, ругался, учил и доводил до тихой истерики. И если маленькие после нескольких замечаний плакали, бежали к ней или Мамору за защитой, то Такаши с Широ терпели, поджимая губы и прятали от нее синяки. Сакура злилась. Она по возможности не оставляла их одних. Осторожно выспрашивала у детей о том, что Хадзуки им говорил. Надеялась, что они ей все расскажут, пожалуются и покажут синяки, но они терпели. Прижимались крепко, натягивали рукава и почти не морщились. У нее сердце кровь обливалось. Но оставалось немного. Скривившись от нарастающей боли, Сакура достала из-под нижних ступеней тонкую и почти незаметную на фоне пола папку. Села на кровать, поджав под себя ногу и открыла папку, доставая документы. С каждым прочитанным словом усиливался страх, дышалось с трудом, и головная боль усиливалась. Плохо. Информация отвечала лишь на малую часть вопросов, порождала еще больше сомнений, непониманий и вопросов. Их бы узнать у братьев или Хадзуки, которые точно знали больше, но Сакура не решалась. Здраво опасалась гнева супруга, ведь братья ему доложат. В первую очередь они все были его людьми, а ей почти не подчинялись или делали это из уважения, занимаемого положения. − Что-то плохое? Сакура непонимающе посмотрела на Крапиву и тут же натолкнулась на внимательный, едва обеспокоенный взгляд. Скорее всего смотрела на нее Крапива давно, потому что кисть отмокала в баночке с водой, а холст лежал на коленях не так, как обычно. Вздохнув, она вновь посмотрела на документы, личные дела подозреваемых и список людей, погибших от руки Вьюги. − Скорее неоднозначное, − спустя долгое время все же ответила Сакура и заправила прядь волос за ухо. Вздохнув, она вновь посмотрела на эссе в три абзаца – все, что люди знали о Вьюге. − Мне кажется вся наша жизнь такая. Неоднозначная. Сакура на ее слова фыркнула. Жизнь у них и правда неоднозначная. − Дело не в этом. Я уже смирилась с тем, что делает клан и, если честно, до сих пор не испытываю желание лезть в эти дела. Много подводных камней, о которых я не знаю. Но, если раньше, это не касалось меня и детей, то новая напасть… Может насолить нам всем. И о ней мне не говорят. − Поэтому ты сама решила найти информацию, − понимающе закончила за нее Крапива и довольно кивнула. Она полностью поддерживала действия Сакуры, о чем часто говорила сама. Поначалу Сакура думала, что та просто задабривала, чтобы она потеряла бдительность, но вскоре поняла, что несмотря на сложный характер и ненависть к клану – она все еще оставалась такой наивной. − Да. Но, к сожалению, информации очень мало, − вздохнула Сакура и отложила папку с документами. Она уперлась локтями в колени и помассировала виски. − А ты больше и не найдешь, − пожала плечами Крапива, доставая кисточку из воды и опуская ее в баночку с краской. Удобнее уложила холст на колени и высунула язык от активной мыслительной работы. Раскрасив несколько пятен, она вновь опустила кисточку в воду. – Про Вьюгу говорят мало. Многие вообще считают, что это миф для устрашения бандитов. Мол, Вьюга – большой проект и несколько киллеров, убивающих на заказ. Хотя были и те, кто говорил, что Вьюга существует и это женщина или женоподобный мужчина. И владеет это нечто не только холодным оружием, но и стреляет мастерски. − Откуда ты это знаешь? Сакура прищурилась, смотря на спокойную Крапиву с подозрением. Это было даже чуть больше, чем то, что нашел Мамору. Хоть информация и повторялась, а до многого можно было и догадаться, подтверждение выводам все равно требовалось. В свете последних событий, Крапива сейчас ходила по тонкой грани, а в голове Сакуры уже строились различные предположения. − Не забывай, где я росла. Братья пытались найти Вьюгу, а некоторые даже общались. Братец Чарли перед отъездом встречался с ней. Поговаривали, что у нее с отцом был продолжительный роман. Вьюга хорошо заметает следы и не оставляет после себя свидетелей. Но это то, что я слышала. Они ничего мне не рассказывали – считали маленькой, а потом… Я оказалась здесь. Дело дрянь. На клан, по словам Хадзуки и Томаса, нападал человек, которого боялись все. В доме находился кто-то, кого почти легендарный в их городе киллер стремился убить. Киллеры не оставляли свидетелей и дела всегда заканчивали. В цепочке «заказчик−киллер−жертва» для благополучного исхода должен умереть один человек. Пока этого не произошло все будут бегать по замкнутому кругу. Как Сакура устала от этого всего. Она молча встала, посмотрела на папку с документами и вздохнула. Спрятала ее под плотную блузку и хмуро посмотрела на Крапиву. Подозрительность в последнее время возросла, и Сакура всегда ждала подвоха, ножа в спину и была к этому готова. Однако уличить Крапиву в предательстве не хотелось. Это было бы для нее слишком. Крапива посмотрела на нее вопросительно в ответ, отрывая кисть от холста. Покачав головой, Сакура также молча ушла. Холодно посмотрела на прошедшее мимо старшего брата и направилась к саду. Дети спали, за ней безмолвной тенью следовал Ирвин, его взгляд Сакуры уже определяла быстро. Он единственный казался липким и одновременно пронизывающим, словно ждал, пытался увидеть что-то глубоко внутри нее. От надоедливого Ирвина Сакура отстала быстро – он не имел права заходить в сад. Хадзуки сюда тоже приходил редко, как и остальные. Поэтому она прошла по узким тропинкам, посмотрела на каменный сад и замерла на поляне в окружении ликорисов. На самом деле эти цветы имели много названий, но это ей нравилось больше всего. Оно звучало более гордо и благородно, хоть семена она и купила на рынке за порванной палаткой у бабушки, которая смотрела на прохожих побитой собакой. Небольшую лопату нашла быстро, яму выкопала сразу же. Присела на корточки, в страхе озираясь по сторонам. Достала папку, железную зажигалку из кармана – единственное, что осталось с ней после свадьбы. После того, как она проснулась в этом доме. Вздохнув, она поднесла горящую зажигалку к папке и скривилась от резкого запаха. Папка и документы горели, опаляли жаром кожу и лицо. Когда огонь подобрался к пальцам, Сакура откинула горящую папку с яму. Огонь в темноте ночи казался ярким. Смотря на пламя, Сакура чувствовала безвозвратность происходящего. Когда пламя потухло, она судорожно выдохнула и кинула горсть песка на угли. Едва не подпрыгнула от страха, задев что-то холодное и твердое мизинцем. Из-за темноты не видно было, на что она напоролась. Поэтому Сакура достала телефон, включила фонарик и… Лучше бы не делала этого. Ее вырвало прямо яму с сожженными листами и землей. Под ликорисами, во влажной земле прятались отрубленные пальцы. Человеческие. Жизнь не могла стать хуже. *** Или могла. Когда ее позвал к себе Хадзуки, она ничего не подозревала. Вскинула вопросительно бровь, когда он протянул ей вешалку с белым кимоно, украшенном алыми узорами. Вопросов Сакура не задавала, надела кимоно и традиционную обувь, после которой у нее всегда долго болели ноги. Закрутила волосы плотно на затылке и заколола их дорогой спицей с несколькими свисающими камнями – подарок Хадзуки на, кажется, восьмую годовщину свадьбы. После увиденного в саду ей все еще не по себе. Сакура не знала, куда девали пальцы все, кому их отрезали в наказание, но никогда не рассматривала свой сад в качестве кладбища. Да и дальнейшее рассмотрение земли подтвердило ее худшие догадки. Кроме пальцев она нашла человеческие волосы, плоские кости и зубы. Отвратительно. Тогда сил хватило лишь на то, чтобы закопать пепел. Войдя в дом, Сакура сразу натолкнулась на Ирвина, который в этот же момент отвел ее ко врачу. Бледная и дрожащая, с отвратительным привкусом во рту, с кружащейся головой – она быстро успокоила врача, выпила таблетку сильнодействующего снотворного и вырубилась, стоило прийти в спальню. Хадзуки тогда беспокоился сильно и провел с ней почти весь день. И Сакура соврала бы, если б сказала, что ей это понравилось. Нет. Она постоянно чувствовала напряжение, как в тугой узел превращались ее органы, привкус во рту не прекращался, голод нарастал, но ничего кроме детских каш и обычной воды ее организм не воспринимал. К ней даже не пустили испуганных детей – Хадзуки был категоричен и не пускал никого в их крыло. Поэтому сейчас она, на самом деле, не представляла, что ожидать. Сакура тихо следовала за оябуном и смотрела лишь на его спину, как требовал он. Придя в зал, который обычно использовался во время праздников, в которых участвовал весь клан, она вопросительно посмотрела на супруга. Тот недовольно нахмурился и указал взглядом на место рядом с собой. Это была ее самая нелюбимая часть. Садится в кимоно на пятки еще хуже, чем ходить в деревянной обуви на высокой танкетке. Сев рядом, она разгладила тонкую ткань кимоно и уже настраивалась на то, что тело ее будет потом сильно болеть. Причина их нахождения здесь все еще не известна, но испытывать судьбу Сакура не решилась. Поэтому сидела спокойно, осторожно смотрела на собирающихся братьев. Томас встал неподалеку от оябуна, Мамору, к счастью, здесь не присутствовал – дети под присмотром. Удивилась Сакура, когда в зал последним вошел, низко опустив голову, Ирвин. Посмотрела на супруга непонимающе, замерла напряженно, смотря, как вечно надоедавший ей Ирвин встал на колени и достал из кармана платок с тесаком. − Что происходит? – сдавленно спросила она, вновь поворачиваясь к Хадзуки. Тот ничего не ответил, лишь посмотрел исподлобья неодобрительно. Хадзуки посмотрел на коленопреклонного Ирвина и едва заметно улыбнулся. Довольный. Но все равно строгий, чтобы остальным неповадно было. − Говори. − Оябун, старшая сестра, я виноват. Переступил черту и готов понести наказание. Я полностью осознаю свою вину и в качестве извинений прошу вас принять дар. Сакура не понимала его вины. Ирвин следовал кодексу чести, подчинялся оябуну и кроме подозрительного интереса к ней ничего в нем необычного не было. Что тогда случилось? Почему он так спокойно вытер тесак о платок, который положил на пол. Сжал плотно челюсть, выдохнул тяжело и зажмурился, напрягаясь, кривясь, когда острие тесака входило глубже в кожу, мясо. Опустил пальцы и, сжав плотно челюсть, быстро опустил тесак. Сакуре поплохело. Кровь текла из отрубленного мизинца не переставая. Из уголка его губ тоже текла кровь, скорее всего чтобы не кричать прикусил щеку изнутри или прокусил язык. Ирвин выглядел бледным, почти серым. Она, наверное, выглядела не лучше, но никто не обратил внимание. Слабый, он трясущейся рукой убрал тесак обратно в карман, встал на ослабевших ногах, завернул отрубленную фалангу мизинца в платок и пошел к ним. Сакуре было его жалко. Сочувствовала ему и понимала, что еще немного и то немногое, что она смогла съесть за обедом вернется обратно. К всеобщему удивлению, Ирвин подошел не к оябуну, а склонил голову перед Сакурой и протянул ей платок. − Прошу, старшая сестра, принять это в знак моих искренних извинений. Такого поведения больше не допущу, − сипло сказал он, но взгляд не поднял. Ужас. Сакура догадывалась о причинах этого собрания, как и о том, что оба мужчины просто показывали свой характер. Хадзуки вновь прилюдно показывал, кому она принадлежала, а Ирвин принял наказание, но не прогнулся. И прилюдно признал ее выше оябуна. Такое заявление сделал лишь Мамору, да и тот не говорил прилюдно, делая вид, что оябун имел на него большее влияние. Мамору недолюбливали. У Ирвина могла получится ситуация хуже. Не смотря на супруга, который скорее всего остался недоволен таким пренебрежение к себе, Сакура сухо сглотнула. Протянула руку, на которую тут же опустился мокрый платок с еще теплой фалангой. − Извинения приняты. А теперь иди ко врачу и возвращайся к работе, − как можно строже сказала она и махнула свободной рукой. Ирвин на краткий миг поднял взгляд, смотря на нее с благодарностью, неловко поклонился и ушел. Хадзуки махнул рукой. Нервно. Сакура видела, как старшие братья с опаской посматривали на оябуна, но быстро уходили. Оставляли ее один на один с супругом. Скривившись от нового приступа тошноты, она не встала и даже не двинулась. Выдохнула медленно, когда встал Хадзуки и протянул руку. Сжал ее ладонь плотно, прижимая пальцы друг к другу почти до боли. Она чувствовала себя отвратительно. Дышала медленно, смотрела себе под ноги и следовала за супругом, который нетерпеливо тянул ее за собой. Неужели он не понимал, что в таком кимоно невозможно быстр ходить? Коротко посмотрев на Мамору, охраняющего ее детей, Сакура скривилась. Хадзуки потянул ее с силой, резко, из-за чего она неловко подбежала к нему. − Зря ты это сделала. Это были последние его слова за день. Даже когда он протянул ей конверт и ушел в кабинет, ничего не сказал. Сакура же убрала кимоно с обувью обратно в шкаф, переоделась в просторную ночную рубашку. В зеркало не посмотрела – в последнее время ее злил вид татуировок на теле. В такие моменты она чувствовала себя заклейменной коровой. Вздохнув, она вскрыла конверт и равнодушно посмотрела на фотографии. Родители не смотрели в камеру, они ходили за покупками, играли с собакой во дворе и прижимались друг к другу, стоя в тени дерева. Сакуре даже вставила фотографии в альбом, понимая, что он уже заканчивался. Почти закончился – осталась одна страниц. К нему Сакура не возвращалась давно. Если раньше постоянно пролистывала страницы, показывала детям фотографии их бабушки и дедушки, то теперь об альбоме даже не вспоминала. Ведь альбом пустой. Ее жизнь пустая. Была такой до пробуждения в доме и после, становясь наполненной лишь рядом с детьми.