Нежности IV

      Корбан взялся провожать Гермиону, вёл он её под руку и со стороны они казались молодой парочкой, что было забавно. На самом деле, увидь Гермиона подобное несколько лет назад на улице, она бы подумала, что мужчина, как минимум, с не самыми благородными намерениями, как максимум, вообще педофил.       Впрочем, сейчас всё было не так уж и плохо.       Она всё ещё помнила его жестокость, руки на своей шее и брезгливый взгляд.       Всё ещё помнила, как он бросил перчатки на пол.       Всё ещё слышала его слова.       Но всё было не так уж и плохо. В конце концов, тогда они оба были не в себе, оба погорячились, оба вели себя отвратительно, оба не знали, к чему приведут их поступки в итоге. Всё-таки намного важнее иметь союзников, чем врагов. А Корбан Яксли был понимающим союзником, на которого, если не всегда можно положиться, но кто хотя бы не станет её осуждать, что с теми же мальчишками было бы сомнительно, а девчонки, вряд ли, вошли бы в суть её проблем.       Гермиона всё думала о том, что быть альфой не так уж и плохо. Будь она омегой, Том бы давно её изнасиловал, поставил бы метку и не выпускал из гнезда до появления первого потомства. В конце концов, в этом сущность альфы — быть сильным и жестоким, идти на пролом к своей цели.       В конце концов, очередное оправдание застряло в горле вязким комом, когда они подошли к тяжёлым кованым вратам королевского ботанического сада.       Корбан почему-то как-то весь совершенно неожиданно напрягся, когда из ворот вышла красивая маленькая кудрявая женщина под руку с высоким и стройным светловолосым младшим Лестрейнджем. Гермиона догадалась, что это — его жена, а ещё тётка Драко, обладающая не самым мягким из возможных характером.       — Белла, — на выдохе сказал Корбан, но всё ещё держал Гермиону за руку. Рудольфус приостановился, но Беллатрикс отвернула лицо к его плечу и фыркнула так, что Яксли стремительно стал напоминать совершенно белое полотно. — Прости, — Корбан разжал руку и метнулся к этим двоим. — Нам нужно поговорить!       — Мне не о чем разговаривать с таким бабником, как ты, — Беллатрикс ткнула в его грудь сумочкой. — Пошёл вон.       — Может быть…       — Не «может быть», Руди! — женщина подняла голос до почти визга. — Видеть его не желаю. Будь благодарен, что я не разорвала лицо той шалавы, что шла с тобой под руку. Сукин ты сын, Яксли. Уйди с дороги или сдохни!       Гермиона не знала, что делать. Она только наблюдала за тем, как Корбан стоял и не двигался с места, опустив голову. Его волосы спадали на лоб и переливались в золотистом свете солнца. Гермиона не знала, что у них произошло, хотя она слышала о их тройственном браке, который был, своего рода, пугающей историей для большинства девчонок в гостиных Хогвартса. Никто не хотел подобных отношений: делить постель с двумя мужчинами было, на словах, ужасно. На деле, вероятно, тоже. Но чтобы так вести себя с альфой омега должна не бояться его, совершенно не ощущать страха потери или опасности для собственной жизни. Обычно омеги терпели природу альф: их силу, повадки самца и даже полигамность. Терпеть такого альфу было лучше, чем оставаться в одиночестве и бояться каждый раз, когда наступал период течки, даже если самой омеге не хотелось иметь отношений, в итоге, их ломала собственная физиология. А вот альфам было плевать на трудности омег, они вели себя как мудаки и им всё прощалось.       Главным шоком было то, что изнасилование не считалось преступлением. Нет-нет, это было привычной практикой.       А тут сразу два альфы и омега, которая не прощает измен. Гермиона даже удивилась такой наглости омеги. А как это так? Как вообще это возможно, что омега решила не подпускать к себе хозяина её тела? А что, так может быть?       Гермиона вдруг подумала, что как альфа — она не состоялась, потому что из неё вьёт верёвки омега, пусть и мужчина. Пусть она женщина, но она же альфа. И какого, прости Господи, дьявола она должна ему подчиняться? А почему не наоборот? С другой стороны, она не настолько жестокая и устрашающая. Гермиона же не способна на то, что может сделать Том. И, в итоге, кто сильнее, тот и имеет власть, тот и сверху.       Может быть, дело тогда не в разделении на альф и омег, а в гендере? Она — женщина, он — мужчина. Но тоже не подходит, ведь Корбан явно не женщина, а Беллатрикс совсем не мужчина. Тогда, возможно, в характере? Ну были же несносные омеги, как, например, та же Пэнси, которая давала фору всем альфам вместе взятым. Вот, может быть, у Беллатрикс был такой же сильный характер, а тот же Корбан был ласковым и податливым с ней, как котёнок. Пока она его за хвост не схватит, он ей ничего не сделает, а даже если и схватит, вероятно, он вытерпит.       Ну бывают такие мужчины, их немного, конечно, настолько терпеливых.       Она как-то слышала среди других альф, что подобных называли «оленями». Гермиона бы с ними поспорила, потому что ничего «оленьего» в том же Яксли не видела. Со стороны, они были иной парой, будто из другой вселенной, и чёрт ногу сломит в чужих отношениях. Ей бы со своими разобраться для начала.       — Извините, — Гермиона улыбнулась и помахала ему рукой, — у меня встреча, поэтому не буду вам мешать, мистер Яксли. Я пойду.       Он даже не обратил на неё внимание, не поднял головы, не посмотрел на жутко напряжённую, будто натянутая струна, Беллатрикс, которую неизвестно что и непонятно как сдерживало от убийства. По крайней мере, именно так она расценила её взгляд, горящий ненавистью.       И почему этот Яксли вёл себя так, будто был действительно в чём-то виноват перед ней? Всё-таки Гермиона и Корбан только жили в одном доме и были, скажем так, в приятельских отношениях. К тому же, они оба — альфы.       Гермиона прошла по выложенным брусчаткой извилистым дорожкам к центральной оранжереи. Она была огромная — железный каркас удерживал тонны стекла на потолке и стенах. Внутри было буйство ярких зелёных красок и невероятных тропических цветов. Найти Тома не составило труда: он стоял у входа в оранжерею, читая свежую газету. Его взгляд скользил по строчкам, а когда Гермиона поравнялась с ним, он сразу же закрыл газету, сложил её в трубочку и выбросил в урну.       — Но ты же не дочитал.       — Мне неинтересно.       — Тогда зачем купил?       — Мне было скучно.       Вечерние лучи солнца проникали сквозь стекло и в них миллиарды мельчайших пылинок, которые парили в воздухе и отсвечивали различными оттенками радуги. Гермиона смотрела на пылинки, что плавали между ними, а не на лицо Тома — расслабленное, даже немного блаженно-счастливое. Он всматривался в черты её ещё по-подростковому острого лица, открытые плечи, едва прикрытые невесомой газовой накидкой были угловатыми и тощими, едва ли швея подразумевала, что на столь маленькую грудь будет надет лиф этого платья, поэтому всё было свободно, будто перчатка с чужой руки. Гермиона же совершенно не замечала подобного: платье ей нравилось своей взрослой изысканной необычностью магического мира, оно не казалось ей каким-то не таким, неправильным, будто бы оно её взрослило или что-то ещё. Да, она совершенно не знала, куда ей деть свои руки, поэтому теребила то юбку, то складывала руки на груди, то за спиной, то трогала свои волосы. Да и взгляд у неё был невнимательный, будто бы сонный. Она всё думала о своём или вообще ни о чём не думала, просто стоя напротив него и не зная, что делать.       Так могли тянутся не только минуты, но и часы. В конце концов, не дождавшись от Гермионы каких-либо действий, Том решил немного приобнять её за талию и повести в оранжерею.       Внутри было красиво, пахло необычно, ходили работники, летали маленькие колибри и бабочки. Гермиона заметила необычных больших жучков, которые заползали под сухую кору. Гермиона рассматривала вазоны, искусственный пруд, тысячи различных диких тропических растений, которые видела только в энциклопедии, и молчала. Ей было интересно иное, не Том. Мужчина был просто рядом, шёл с ней нога в ногу, дышал одним воздухом, держал свою холодную руку на её талии и, казалось, ни капли не тревожил.       Свидание ли это было?       Когда она устала, Гермиона села на свободную скамью под несколькими большими пальмами и травой с огромными широкими листьями. Эта скамейка, казалось, была в укромном уголке, куда редкий посетитель мог забрести, поэтому она и была свободной. Том сел рядом. Тишина, что висела между ними всё это время, вдруг стало неловкой и тягостной. С каждой секундой нужно было придумать, чтобы сказать хотя бы что-то.       — Эм… А… — начала было Гермиона и тут же замолчала, потому что Том накрыл её руку своей ладонью.       — Тебе понравилась оранжерея? — спокойно спросил он, переплетая свои пальцы с её.       — Да, очень.       — Мы можем пройтись по саду, пока ещё окончательно не стемнело.       — Можно, конечно, но я… — Гермиона замолчала и стала рассматривать высокие и широкие травяные листья, которые были очень-очень жилистыми. — Я бы хотела вернуться назад.       — Хорошие девочки приходят домой вовремя. Тебе не идёт это платье, — вдруг заявил он, приблизившись к ней немного плотнее. — Оно для девушек постарше, — Том провёл костяшкой указательного пальца по её шее до плеча, спуская газовую накидку ниже и обнажая девственно чистую молочную кожу. — Слишком много открывает, — мужчина снял и с другого её плеча газовую ткань, он накрыл её обнажённую кожу спины ладонями, придвинув к себе и прижавшись щекой к её виску. — Не знаешь, кто это платье выбирал?       — Мистер Яксли, — незамедлительно ответила Гермиона, — но оплачивал ты.       Том хмыкнул.       Сидеть в его объятиях было странно, да ещё и в подобном людном и явно популярном месте. Мало ли кто сюда забредёт? Да и увидит их обоих в таком положении? Гермионе стало немного душно, щёки раскраснелись, когда она услышала совсем близко от себя стук его сердца. Сладковатый запах экзотических цветов слился с не менее сладким сладким запахом Тома. Перед глазами всё немного поплыло.       Он поцеловал висок Гермионы: там, где билась жилка. И сердце вдруг замерло, а потом снова дико заколотилось.       Гермиона держала себя в руках очень долго, не принимая зелья, игнорируя свои физические потребности. А тут вот так просто и легко, в один миг.       Ткань платья — лёгкая, невесомая ткань, казалось, не скрывала ничего. И этот мужчина, сидящий рядом с ней на скамейке, всё прекрасно ощущал: весь её жар; характерный озноб, пробежавший по её коже; тихий выдох; ускорившийся пульс. Он видел и чувствовал всё. И то, что происходило с ней там. Как тугому узлу желания было тесно в нежном шёлковом белье. Как её член напрягся, налившись кровью, когда Том стал целовать её за ухом и мять пальцами упругую нежную маленькую грудь, которая полностью помещалась в его ладони. Соски Гермионы заныли от нежной ласки, губы приоткрылись, Том же не останавливался.       Гермиона повторяла себе одно и тоже: забудь и получай удовольствие.       А удовольствие, правда, разливалось тягостной медленной мукой по всему телу, опаляя ледяным огнём.       Его пальцы мяли её соски, губы и язык ласкали раковину ушка, тонкую шею, плечо.       В один миг он оторвал от её грудей ладони, посадил Гермиону себе на ноги и, приподняв немного юбку, запустил под неё руку. Он водил пальцами по её кружевным чулочкам и нежной обнажённой коже, подбираясь всё ближе к её трусикам. Когда он коснулся шёлковой ткани, Гермиона вздрогнула всем телом, её будто бы прошибло током — настолько было ярким это ощущение.       Том поцеловал Гермиону в податливые губы, пока его пальцы нежно оглаживали головку и ствол её члена через ткань трусиков. Он делал это медленно, томно, совершенно не торопясь и бесстрашно, будто бы у них было всё время мира, а оранжерея была его частным владением. Том не боялся быть настигнутым. А Гермиона судорожно цеплялась в плотную ткань его пиджака и стонала ему в рот. Пошло и громко стонала, изнывая от желания.       Но Том не дал ей разрядки. Он прервал их поцелуй, убрал из-под её юбки свою руку и улыбнулся ей.       — Пожалуй, на сегодня хватит, — хрипло прошептал он ей на ухо.       — У тебя были женщины до меня? — дрожащим голосом, тяжело дыша, спросила Гермиона, слезая с его ног.       — Были.       Гермиона отвернулась к этим жирным огромным листьям экзотической травы и провела пальцами по ним, едва сдерживаясь.       — Ясно.       — Девственность я потерял в приюте. Было лето. Ей было шестнадцать, а мне почти четырнадцать*.       — Рано.       — Бывает раньше, но, если тебя это так сильно волнует, ты у меня первая альфа, да и девственница тоже.       Гермиона повернулась к нему лицом.       — Спал с омегами?       — С магглами. И не спал, а трахался. Иногда.       Она скрестила руки на груди:       — А что ты ещё делал? Кроме крестражей и траханья магглов.       Том мгновенно стал серьёзнее. Нахмурившись и помрачнев, мужчина посмотрел на Гермиону внимательным въедливым взглядом исподлобья:       — Откуда ты знаешь про крестражи?       Ведь про крестражи не знал никто.