Любви II

      В кабинете было темно.       Перед большим диваном возле камина стоял круглый низкий столик, а рядом кожаное кресло. Рабочий стол же был очень массивным и занимал, минимум, четверть всей комнаты. Он стоял рядом со шкафом с книгами, а окна находились сбоку. Видимо, Том предпочитал рабочему креслу тяжёлый стул из тёмного дерева с очень высокой резной спинкой.       Свет, который зажёг Том, был неярким жёлтым, похожим на мерцающее пламя свечи, хотя, на самом деле, это светил высокий торшер. Подойдя к одной из полок, он потянул за корешок книги, и тут же несколько рядов книжных полок отодвинулись вглубь, потом отъехали в стороны, образуя проём.       Том зашёл в него и обернулся на Гермиону:       — Особое приглашение?       Она покачала головой. Нет, ей ничего не требовалось. Гермиона пошла за ним внутрь. Как только они прошли по узкому и низкому проходу, книжные полки с тихим шорохом вернулись на место. Шли они не очень долго, а когда Том остановился, Гермиона врезалась в его спину. В кромешной темноте совершенно не было видно, где заканчивался он и начиналась она.       Том ничего не сказал, только вздрогнул от их резкого соприкосновения.       — Почему ты прячешь омут памяти так далеко? — нервно зашептала Гермиона ему куда-то в лопатки.       — Специально для того, чтобы такие любопытные, как ты, его не нашли.       — Им можно воспользоваться в Министерстве, да и в каждой чистокровной семье он есть, да и…       — Замолчи, — шикнул Том через плечо. — Что-то не так.       — В смысле что-то не так? — вскрикнула Гермиона. Она боялась закрытых пространств ещё с того случая в детстве, когда лифт, в котором она ехала с мамой, застрял и им пришлось просидеть в нём почти три часа без света. — Ты забыл, как отсюда выбраться?       — Не кричи, — Том использовал люмос и начал исследовать тупиковую стену. — Здесь кто-то был.       Гермиона ущипнула его за бок:       — Быстрее, я ненавижу такие тёмные, душные и узкие места с паутиной, свисающей прямо мне на голову.       — Ты такая привередливая, — Том склонился к полу и вытащил из угла клочок чёрной ткани. — Я прав.       — Меня меньше всего волнует, что здесь кто-то был и оставил клочок ткани на земле, как доказательство. Показывай быстрее свои воспоминания и пошли отсюда.       Он многозначительно хмыкнул.       — Если ты хотел меня назвать трусихой… — начала Гермиона быстро, но Том открыл ещё одну скрытую дверь с помощью движений пальцев? Она так и не поняла, как он это сделал, так как это было слишком быстро. Тупиковая стена раздвинулась, открывая большую комнату без окон, похожую на колодец. Очень большую, освещённую с помощью зачарованных кристаллов. На полках стояли склянки, различные магические артефакты и орудия для пыток. Гермиона не была уверена в последних, но выглядели они именно таким образом.       Том прошёл к самому неприметному шкафчику, открыл дверцу и выдвинул омут памяти. Гермиона же, затягивая концы простыни в десятый раз на груди, остановилась перед полкой с двумя маховиками времени.       — Интересно, — сказала она, протягивая руку к одному из них, но Том ударил её по пальцам.       — Не трогай, они прокляты.       — Это твоё увлечение? — она подняла на него заинтересованный взгляд.       — Можно и так сказать.       — А что это такое? — Гермиона указала на бронзовую штуку с шипами, которые были в засохшей крови.       — Венгры создали это, чтобы… — Том резко замолк. — Так, ты здесь не на экскурсии. Ты посмотришь мои воспоминания, и мы уйдём.       — Ладно.       Том достал одно воспоминание из своей головы и поместил его в омут памяти. Гермиона заглянула внутрь, погружаясь в разрозненные оттенки прошедшего дня.       В сером мыльном облаке, в тусклом прошлом во всех красках было показано всё. Гермиона отрешённо наблюдала со стороны всё это время, стоя неподалёку, ощущая напряжение, нарастающее в её теле.       Что ей оставалось? Рвать волосы на голове, кричать от содеянного, лежать на полу, заливаясь слезами, и молить о прощении? Гермиона не собиралась делать ничего из выше перечисленного. Она не понимала, что пошло не так. В какой момент Том испугался, а главное — чего?       Ответа в воспоминаниях она не дождалась.       Да, он очевидно страдал, но не так, как страдают женщины во время изнасилования. Да, его страдания были глубоко на психическом уровне, но физически очевидно, что он получал удовольствие от их секса.       Что было не так?       Это было попыткой с его стороны повлиять на Гермиону? Исправить её? Манипулировать ею? Заставить испытывать сожаления о содеянном? Она не знала и не узнала бы, если бы так и стояла, наблюдая за тем, как грубо брала его на постели. И всё же Гермиона обратила взгляд на Тома, стоящего рядом с ней.       Он был серым, даже не бледным. И Гермиона поняла, что он не притворяется, когда увидела, как сильно он сжимает руки.       Сжимает, буквально впиваясь в себя ногтями.       — Если тебе плохо, давай всё завершим.       — Нет.       — Ты прав, я поняла. Не мучай себя.       — Ты не поняла главного: я не мучаю себя тем, что вижу это.       — Прости, — Гермиона обняла себя и растёрла ладонями плечи, — я не хотела.       — Знаю, но теперь я хочу, чтобы ты посмотрела ещё кое-что. Это из моего детства. Воспоминания, о которых ты не знаешь, но я… я… не буду их смотреть.

***

      В этом тайном колодезном помещении, освещённым нереальным светом зачарованных кристаллов, в котором переливались металлы и камни, орудия и флаконы с зельями, артефакты и самый разный доисторический хлам, который складировал Том, Гермиона, выбравшись из омута памяти во второй раз, осела на пыльный пол.       Её ноги едва могли держать Гермиону дольше.       Она поверхностно нервно дышала и расчёсывала белую кожу на шее, цепляя ногтями кожу.       То, что она увидела там, глубоко потрясло её. Содеянное не могло быть оправдано.       Гермиона схватилась за голову.       — Прости меня.       Её простынь была безнадёжно испачкана, в луны ногтей забилась тёмная кровь.       Теперь она всё понимала. От осознания ей было дурно.       — Прости меня, — она безвольно уронила голову и зарыдала. То, чего она не представляла себе, случилось — Гермиона умоляла о прощении. Более того, она могла представить себя на его месте. Она могла… могла оправдать все его поступки, потому что то, что она увидела, всё объясняло.       Её адски тошнило. Как в тот раз, когда она видела, как Том убил своего отца, а потом рвал его мёртвую плоть, поедая куски ещё горячей плоти.       Гермиону вывернуло наизнанку от воспоминания о том, как Тома насиловал парень, едва младше её. Как он брал его на сухую, вдавливая худое тельце в деревянную скамью. Как мужчина наблюдал за ними со стороны, ритмично трогая свой член под рясой.       Как Тома запирали в тёмной кладовке вместе со старшим, а тот гладил его по голове в темноте, направляя туда, куда нужно, и приговаривая, что ему-то нравится, что он-то этого сам хочет.       Как его трогали под одеяльцем.       Как щипали за белые тонкие голени до синяков.       Издевались, приговаривая «давай ещё» и «будь тише».       Как в тринадцать ему подложили девчонку.       Как в десять он подвесил своего насильника, из-за выброса стихийной магии.       Как Дамблдор и школа были глубоко безразличны к его проблемам и… возвращали его обратно с наступлением каникул.       У Тома не было дома — это правда. У Тома не было даже безопасного места.       «Я могу постоять за себя», — не просто слова, а единственный способ выжить.       Страх, живущий в нём, был ужасен и небеспочвенен. Переживи такое Гермиона, была бы она собой сегодняшней? Осталась бы она вообще нормальной?       В желудке у Гермионы ничего не было, кроме желчи и кислоты, и всё же она не могла остановиться. Видимо, так она реагировала на жуткие вещи, на самые ужасные вещи, которые она увидела. Но самое главное — она и сама виновата в том, что не остановилась, когда услышала его, когда увидела, что он отказывается. Почему только не смогла это сделать?       Шум в её голове был невыносимым: скрежет, грохот, разрозненные удары, скрип. Шум сводил её с ума.

***

      Хозяин вынес девочку на руках из тайного прохода. Мия, стоящая у противоположной стены рядом с камином, держала руки за спиной и отстранённо следила за происходящим.       Она была всё ещё в простыне, но та была уже изрядно грязной и даже в нескольких местах порванной. Девочка сильно дрожала и жалась к Тёмному Лорду, явно испытывая сильное потрясение. Мия услышала, как она слабо шептала «Прости меня».       Мия опустила покорный взгляд вниз, смотря себе под ноги. Последнее, что она заметила — у девочки виднелась свежая кровь на шее.       Когда хозяин сказал, что она может уйти, горничная вышла за дверь, прошла несколько метров по коридору спокойным шагом, а потом побежала к чёрной лестнице, что вела на технический этаж, на котором находились комнаты слуг.       На этаже было тихо и пусто. Почти все ещё работали, только один из слуг уже ничем не был занят — Майкл, садовник. Он сидел в своей комнате и читал книгу. Мия зашла к нему без предупреждения и тут же закрыла дверь, прислонившись к стене. Девушка достала из кармана передника маленький блокнот и карандаш. Она быстро написала на бумаге: «Я сделаю это», вырвала листок и отдала Майклу.       Парень тут же поднялся с кровати, сжёг листок в мраморной пепельнице с помощью пластиковой зажигалки, опустился на колени перед кроватью, подцепил доску пальцами и поднял её. Он достал из-под неё чёрный вытянутый мешок и отдал Мии. Та задрала свои нижние юбки и быстро, но надёжно, спрятала мешок. Майкл притянул Мию к себе, вдавливая её мягкое и податливое тело в своё, крепко целуя на прощание в губы, после чего он выпустил её, открыв дверь и прошептав нечто несуразно непристойное ей вслед.       Мия хихикнула и, виляя бёдрами, прошла по узкому коридору к лестнице, чтобы продолжить свою работу.

***

      Том сидел с Гермионой на диване. Она гладила его руку и смотрела на тусклые блики на посуде, не поднимая на него взгляд. Истерика закончилась. Ужин был съеден. Осталось тяжёлое горькое послевкусие, как после химической микстуры от кашля, которую плохо запила водой.       Тишина затянулась на долгое время. Они слушали, как потрескивали дрова (Том постоянно мёрз, поэтому в его комнатах всегда горел камин), за окном проходила ночная жизнь птиц, животных и насекомых. Ещё Гермиона слушала, как он дышал.       Дышал размеренно. Его грудная клетка медленно поднималась и опускалась. И, если бы не то, что он отвечал на её поглаживания своим желанием скрестить их пальцы, Гермиона бы подумала, что он заснул сидя. Не заснул.       — Нам нужно… — начала Гермиона свой монолог, но Том накрыл её губы указательным пальцем.       — Мы не будем это обсуждать. Я всё решил.       Гермиона нахмурилась. Ей это не понравилось, но она не стала возражать, ей захотелось только уточнить:       — Что?       — Ты выйдешь за меня. Насчёт щенков я, конечно, не знаю, боюсь, что это не получится, но я подумаю об этом позже.       — Если ты волнуешься насчёт Живоглота, то он добр ко всем животным, — Гермиона принялась рисовать круги на его ладони. — Он в жизни не тронет щенка.       — Я имел ввиду детей.       Гермиона сразу же замерла:       — Что? — она покачала головой. — Нет, я не хочу детей. На это есть масса причин, но ключевые — это наши генетические мутации и твои проблемы со психикой. А ещё… — Гермиона подняла голову, коснувшись макушкой его плеча и встретившись с ним взглядом, — я просто-напросто не хочу иметь детей. Вообще. Даже если предположить, что мы с тобой нормальные и здоровые, нет. Я не вижу себя матерью.       — Кем же ты себя видишь?       — Адвокатом, — без раздумий произнесла Гермиона и тут ж пояснила: — потому что хочу защищать тех, кто невиновен, но их обвиняют в этом, а система не разбирается. Я хочу бороться за права меньшинства или даже, наоборот, большинства. Хочу победить несправедливость и… — тут она осеклась, густо покраснев. — В общем, я вижу себя человеком, который делает этот мир лучше.       — Мир так плох?       — Мир ужасен, — Гермиона обхватила лицо Тома ладонями, — раз в нём всё ещё есть такие несчастные люди, как ты.