Любви I

      Эми было одиннадцать, когда в их дом зашла высокая худощавая женщина в необычных тяжёлых зелёных одеждах. На её носу были надеты аккуратные маленькие очки.       В тот день Эми сказали, что она волшебница и совершенно необычный ребёнок, родившийся у совершенно обычных родителей.       Эми поверила, ведь это объясняло буквально всё, что происходило с нею в последние несколько лет. Магия — это величайший подарок. Так думала она.       Теперь она никак не Эмилия из соседнего двора, бедного района Лондона. Теперь Эмилия не просто девочка, которая перебивается сухомяткой на переменах и которую задирают одноклассники. Теперь она не простая, самая обычная девочка со странностями, у которой отец — запойный алкоголик, иногда бьющий мать до чёрно-сини-бордовых следов на теле и крови на затёртом линолеуме.       Нет, теперь Эмилия получила шанс попасть в иную жизнь, в иное общество. Теперь она сможет выбраться отсюда и попасть в сказку.       Вот только… она грязнокровка.

***

      В Питере не было ничего особенного. Обычный улыбчивый парень. Он сидел на задних партах, в чём-то успевал, что-то ему не удавалось. Из какой-то деревни на севере. У него была мать и бабушка. Отец, кажется, их бросил, когда он ещё не родился.       И мать вечно ему лгала, что отец был лётчиком, который погиб. Может, его подстрелили. Может, он попал в шторм.       Мать работала в придорожном кафе и много курила, её часто хватали жирные красномордые мужики за задницу и белый чепчик сползал с её неестественно чёрных, завитых на бигуди, волос.       Питер учился в Хогвартсе и прекрасно помнил тот летний день, когда к ним пришла декан Гриффиндора с приглашением. Конечно, денег у них не было, и мать говорила ещё с того дня, как он пошёл в начальную школу, что всё зависит от него. Если он не получит стипендию, если ему не удастся пробиться на оплачиваемое государством/меценатами место в колледже, то она ему его не оплатит, и тогда его жизнь сведётся к ущербному существованию в выгребной яме на обочине жизни. В итоге он станет таким же красномордым жирдяем, как и те мужики, что останавливаются пожрать в забегаловке.       В Питере не было ничего особенного, кроме, как оказалось, отца. Он не был лётчиком, хоть и умел летать на метле. Он был магом, а Питер, оказалось, был полукровкой, которому лгала шлюха-мать.

***

      Гермиона проснулась.       Том стоял перед кроватью на коленях и крупно дрожал, тихо повторяя одно и то же:       — Я могу сделать плохо тем, кто жесток со мной. Я могу причинить боль, если захочу. Я могу и хочу. Я должен защитить себя. Я могу сделать плохо тем, кто жесток…       Он стискивал руками голову и раскачивался туда-сюда:       — Что случилось? — Гермиона опустила ноги на холодный пол и соскользнула вниз с кровати, садясь на корточки напротив него. — Кто жесток с тобой? — она хотела прикоснуться к нему рукой, но Том оттолкнул её руку с громким шлепком, не глядя.       — Не прикасайся. Убери руки. Отойди от меня.       Гермиона опустила ладонь на пол и нащупала его палочку:       — Забирай, — она протянула деревко к нему.       Он быстро взял палочку и поднял на Гермиону взгляд, который она могла бы описать одним словосочетанием: «как у загнанного в угол зверя». Тёмные глаза блестели, губы сжаты до двух тонких посиневших нитей, кончик носа заострился, от лица отхлынула кровь. Он не был в гневе. Не был раздражён. Это… был страх.       Гермиона думала до этого момента так: всё, что она сделала, так или иначе, желал Том. Нет, он даже заставлял её это сделать, вынуждал, запер в этой комнате, заставил изголодаться по человеческому теплу, запаху, вкусу. Озвереть от замкнутого пространства и бессилия, что разливалось по её крови. Это он загнал её в эти рамки и вынудил сделать всё, что он хотел, чтобы выбраться из них. Вернуться домой, иметь будущее, а не быть исполнительницей его приказов.       Это он затащил её в ванную.       Это он приставал к ней.       Это его руки были у неё на груди и бёдрах.       Это его зубы яростно вгрызались в её губы там, в ванной.       Но потом он был пассивный. Стонал, рвался, играл в омегу. В слабого беззащитного омегу, который от неё течёт, который её хочет. Это он подставлял свою плоть под зубы Гермионы, позволяя умоляя оставить на нём метку.       Разве не он так отчаянно кричал, принимая Гермиону в себя?       Разве не он кончил, заливаясь слезами из-за сокрушительного пика наслаждения?..       Неужели всё было не так?       Гермиона покачала головой. Распушившиеся волосы легли на обнажённую грудь. Её соски затвердели от прохлады и близости с омегой. Ей хотелось повторить, ведь воспоминания были слишком свежи, запах их соития не выветрился из комнаты, опьяняя сладостно-пряными нотами.       — Всё же было хорошо, — озвучила Гермиона свои мысли очень тихо и вкрадчиво, будто разговаривала с испуганным до смерти ребёнком. — Тебе же понравилось, — она снова протянула к нему ладонь, но на этот раз очень медленно. — Ты же умолял меня не останавливаться, — кончики её пальцев едва коснулись его щеки.       — Я умолял тебя остановиться, — оглушительно тихо сказал он, глядя ей в глаза.       Бред какой-то.       — Нет, ты же…       — Я повторял до хрипоты «не надо», «остановись» и «отпусти».       — Ты мне лжёшь прямо в глаза, — она едва улыбнулась. — У тебя совсем совести нет?       — Клянусь тебе своей жизнью, я говорю правду. Не веришь — я покажу тебе свои воспоминания в омуте памяти или выпью сыворотку правды. Можно ещё проще — заставь меня сказать тебе правду под Империусом.       — С ума сошёл? Непростительные я использовать не собираюсь и тебе я не верю. Какая наглая манипуляция и… — он резко встал, стащил с кровати простынь и бросил её Гермионе. — Что ты…       — Пошли, — потребовал он совершенно неживым голосом. — Я не готов жить с этим в одиночестве. Тем более, я пробовал убить тебя, и у меня не получилось. Снова. У меня не вышло.       Гермиона поняла — у него взгляд безумца. Она послушно поднялась, не стала спорить и давить на него. Хочет показать ей воспоминания… да пожалуйста. Излить душу под сывороткой правды — сколько угодно раз, она всегда к его услугам. Но не надо вновь пытаться её убить и говорить об этих попытках так, будто он размышляет о фасоли на ужин.

***

      У Майкла была большая семья: бабушка, дедушка, отец, мама и двое младших сестёр. Они держали пекарню в престижном районе города. Отец учил его поварскому делу. Он помогал на кухне с лет пяти и у него недурно получалось.       У них была хорошая и дружная семья.       Когда к ним пришла высокая женщина, чтобы сообщить, что Майкл — волшебник, который должен получить образование, родители ей не сразу поверили. Да и Майкл воспринял перспективу поехать учиться куда-то далеко и быть вдали от семьи — не особо радужно. Его устраивала обычная жизнь. Он даже знал, что в будущем хочет быть кондитером и работать в этой же пекарне, а жить выше неё. Вставать в четыре и ложиться ближе к полуночи.       Ему не нужно было это волшебство и даром, но его всё-таки отправили туда, ведь испугались — вдруг с Майклом что-нибудь случиться из-за того, что он не сможет контролировать магию.       Майкл до сих пор считает это ошибкой.       Если бы не страхи родителей, он бы не знал, что такое — уметь владеть магией, но не иметь возможности её использовать. Это как подарить крылья, научить летать, влюбить в полёт, а потом безжалостно их отобрать, сказав только одно «Теперь тебе можно только наблюдать за другими и обслуживать других, ведь ты не достоин».       Ведь ты грязнокровка.       Ты — ошибка, болезнь и вор.       Тебя не должно было существовать, грязнокровка.

***

      Мия была наивной.       Её родители из поколения хиппи: вольные художники, влюблённые в мир.       Мия верила во всё, что ей говорили. И когда ей сказали, что она волшебница, Мия улыбнулась, расправила складки на своём платье в мелкий цветочек и сказала: «Я рада, что это так».       У Мии были ореховые глаза, веснушки на щеках и ленты в волосах. Она обожала выращивать растения и бегать. Неудивительно, что Шляпа определила её на Хаффлпафф. Чары давались ей легко, а вот с нумерологией были проблемы. Впрочем, не было ничего хуже предсказаний.       Ей нравилось колдовать, беседовать с привидениями и танцевать с подружками до упада.       Как жаль, что продлилось это недолго.       Как жаль, что у неё отняли палочку и возможность колдовать.       Как жаль, что она грязнокровка.

***

      По коридору шла горничная, когда Том вёл Гермиону за собой.       — Мия, — окликнул Том девушку. Та тут же остановилась, обернулась и склонила голову перед ними, ожидая приказа, — принеси ужин в мой кабинет.       — Слушаюсь, мой господин.       Гермиона еле слышно прошептала, что он мог бы и не думать о еде в такой момент, особенно когда тащит её голую по коридору на виду у всех и что о них вообще люди подумают.       — Если ты не голодна, это не значит, что я не хочу есть.       Её живот заурчал и Гермиона поморщилась — как всё-таки это было невовремя. Ещё не хватало, чтобы она вовремя просмотра воспоминания захотела в туалет. Ну а что? Она разве сверхчеловек?