Любви IV

      Тому Гермиона нравилась, поэтому он едва сдерживался, когда на неё смотрели оценивающим взглядом, когда мысли приглашённых гостей были об одном: насколько чиста её кровь, высоко положение, кто она вообще такая и, главное, почему она с ним рядом, а не кто-то из их родственников или они сами.       И этот ребёнок…       Том давно знал об этом. Он следил за Гермионой, Антонином и младшим Малфоем. Что отец, что сын — два влюблённых придурка. Оба, не заботясь о жизни их возлюбленных, всегда действуют в своих интересах, будто ничего важнее нет.       Он не выдержал их длительного зрительного и физического контактов. Вмешался, показывая щенку свою собственническую натуру и предупреждая в последний — о, великий Салазар! — раз. Если до него не дойдёт, будет значить, что больше этого Малфоя на свете не будет. И плевать, чёрт возьми, что он и сам ведёт себя, как недалёкий идиот. Том с этим смирился. Тем более, он не мог отказать себе в удовольствии держать свою руку на тёплой талии Гермионы.       Будто это место было создано для того, чтобы там была его рука.       И танцевать с ней вальс было так приятно. Она была настолько ритмична его движениям, так легко шла за ним, ни разу не запнувшись, почти паря над полом.       Если бы это был паркет… начищенный вековой паркет, который специально подготовили для бала. Если бы это был тот бал, когда она была в том самом платье, а вместо Корбана оказался сам Том, то…       Он ревностным взглядом впился в её обнажённое плечо, шею и ключицу. Как ему хотелось покрыть их поцелуями, впиться со всей силы, оставляя бордовые отметины — символы их принадлежности друг другу.       Гермиона глубоко дышала, и её грудь поднималась, стиснутая и приподнятая корсетом. Ложбинка была такой манящей. Запах, исходящий от неё, сводил его с ума. Он буквально таял от каждого вдоха.       Как тяжело носить холодную бесчувственную маску, когда его прямо-таки разрывает всего изнутри.       Если он не прекратит дрожать от её близости и любоваться ею в своих руках, они не дотанцуют.       Шаг, поворот, шаг, шаг, поворот…       Выдох.       Он сумасшедший дурак, не иначе.       Вдох.       Шаг, поворот, шаг, шаг, поворот, шаг…       Он не хочет отказываться от неё. У него силы не хватит.       Выдох.       Танцевать с ней в такт музыки — иная вселенная, иной мир, нечто совершенно нереальное.       Они останавливаются, когда оркестр замолкает. Том делает знак музыкантам и, взяв Гермиону за руку, ведёт её на сцену.       — Я хочу сделать объявление, — Том поднимает бокал шампанского, который поднесла ему горничная. Говорить тяжело, ком в горле удушающе большой. Он облизывает губы, поворачиваясь к ней: — Гермиона, — её имя тает на языке невыносимо быстро, — ты выйдешь за меня?       Она молчит слишком долго. Смотрит на него, Том физически ощущает тяжесть её взгляда на себе и пропускает несколько ударов сердца.       — Да.       Оглушительно громко. Интересно, он смог бы принять от неё искренний отказ? Том забывает, что держал бокал в руке, разжимает пальцы и в один широкий шаг преодолевает между ними расстояние, переступая через осколки. Он подхватывает её — такую лёгкую и хрупкую — и кружит, прижимая к себе изо всех сил.       Теперь он абсолютно счастлив и ему, кроме некоторых вопросов, ничего не нужно.       Том теряется и во времени, и в пространстве. Гул чужих голосов и мыслей на этот раз не важны. Он их не слушает.       — Отпусти, — просит Гермиона, аккуратно касаясь кончиком носа его шеи.       Том останавливается, разжимает объятия, смотря на Гермиону всего несколько мгновений, он её не касается, потому что она поворачивается к нему спиной и расставляет руки так широко, будто готовясь для объятий. Откуда она? Эта маленькая девчонка, юрко оказавшаяся рядом с ней? Гермиона прислоняется к его груди лопатками и хватается за свой живот.       Девчонка быстро убегает, скрываясь за тканью шатра, которую спустя мгновение охватывает пламя.       — Нет! — кричат люди в толпе.       — Поймайте её! — слышит Том голос Абраксаса.       Он сжимает плечи Гермионы, медленно опускаясь на колени на пол.       — Ты цел? — хрипит она, вглядываясь в его лицо, тяжело и рвано дыша.       Гермиона улыбается.       — Да.       (Нет.)       — Я рада, — она тянет к его лицу окровавленную руку и пачкает его щёку.       Рука горяче-остывающая, как ненастоящая.       — Зачем? — он ещё крепче стискивает её плечи, вдавливая пальцы в плоть до посинения. Ей должно быть больно, но она улыбается.       — Я лгала тебе…       Это ничего не объясняет.       — В чём?       Пока она говорит, ничего страшного не произошло. Как много крови, Том едва хватает ртом воздух. Его лицо застыло в безумной маске, не способной ни на что. Он — живое изваяние, которое только и способно, что давить и стоять на коленях, склонив над ней голову, ловя каждое её слово.       — Не вижу, почему я не имела права защитить… — она кашляет и давится собственной кровью, — …любимого. Бедная девочка достала нож… — и снова кашель, — поэтому… — он отмирает и хватается за рану на её животе, пытаясь закрыть её своими руками, — …не сжимай рану. Выбирайся… отсюда, — купол вот-вот рухнет, погребя под собой их. — Иначе…       Она не договаривает. Замолкает и её взгляд гаснет. В её глазах блестит пламя.       Том упирается в пол руками и произносит:       — Агуаменти!       Вода материализуется над куполом в виде большого шара, который разрывается. Потоки воды обрушиваются на огонь, и он гаснет.

***

      — Антон Михайлович!       Долохов не убавляет шаг, быстро следуя в сторону своего кабинета, хотя он прекрасно слышит голос княжны Юшковой, старосты Хаффлпаффа.       — Антон Михайлович!       «Какая заноза, — думает мрачно Антонин, отпирая с помощью чар дверь кабинета. — Привязалась так, что от неё никуда не денешься».       — Профессор Долохов, — Антонин одаривает её ледяным взглядом перед тем, как зайти в свой кабинет. — Что там у тебя?       — Ваша матушка, княгиня Долохова, передала вам, князь, подарок, — Юшкова протягивает ему пакет из красивой тёмной ткани, расшитый золотыми узорами и перетянутый пышной атласной лентой.       Антонин забирает пакет, с осторожностью касаясь его у самых краёв, будто бы он мог быть заколдован или проклят.       — Благодарю.       — И ещё письмо. Это… — княжна Юшкова смотрит в сторону, — кричалка.       Антонин относит пакет на стол и протягивает руку, ожидая письма.       — Я её выбросила, князь, — девушка отводит взгляд.       Правый глаз Антонина начинает дёргаться.       — Что?       — Простите, — княжна Юшкова быстро кланяется, разворачивается и убегает.

***

      Корбан долгое время стоит сбоку от стола и смотрит в окно. Он должен начать занятие, но его взгляд устремлён вдаль, а слов он не находит.       Его ученица сидит за высоким письменным столом из красного дерева. Её письменные принадлежности аккуратно разложены, а сама она смотрит прямо перед собой.       — Что ж, — Корбан касается края столешницы и давит на неё, — мисс Грейнджер, рад нашему знакомству.       Ученица кивает. Её кудрявые волосы отливают золотом на солнечных лучах.       — И я рада, мистер Яксли, сэр.       Корбан стискивает зубы, кивая. Её голос совершенно ничего не выражает, а взгляд пуст.       — Начнём с трансфигурационных уравнений. Ты должна была проходить их в прошлом году, поэтому я подготовил несколько заданий, чтобы выявить твой уровень, — он положил лист перед Гермионой. — У тебя сорок минут.       Она неловко берёт перо в руки и склоняется над листом. Какое-то время она что-то пишет, но в итоге опускает перо в чернильницу через десять минут и поднимает на Корбана потерянный взгляд.       — Я не знаю, как их решать. Я не могу их даже прочитать, сэр. Извините, сэр.       Она отодвигает от себя лист бумаги, на котором неровным почерком написаны кривые буквы и цифры.       Яксли убирает листок со стола и опускает перед Гермионой новый.       — А это ты сможешь решить?       Перед ней обычная таблица умножения на семь и восемь.       Гермиона жмурится.       — Прошу прощения, сэр.       Корбан опускает ладонь на плечо Гермионы и аккуратно его сжимает.       — Тебе не за что извиняться. Тогда сегодня у нас будет занятие по ботанике. Пойдём в зимний сад, я покажу тебе кое-что удивительное. Обещаю, тебе понравится.

***

      Антонин сжимает сигарету между пальцами, развалившись в мягком кресле и глядя на нервного Корбана, постоянно растирающего собственную шею ладонями.       — Поверить не могу.       — Уж представь себе, — Антонин делает затяжку. — Подобные заклинания не проходят бесследно. Том об этом прекрасно знал.       — Нужно было отдать что-то взамен обязательно?       Долохов кивнул, выпуская кольцами дым:       — Не просто «что-то», а весьма конкретное. Договор есть договор. Все древние существа вредные, кровожадные и требовательные. Один чёрт знает, как Том до него добрался и как выбрался назад. Ты пойми, Корбан, по-другому и быть не могло: окажись ты там или я рядом — ничего бы не изменилось. Вины нашей в этом нет.       — Но чтобы всю память — так же не…       — Бывает, — отрезал Антонин и потушил окурок в пепельнице. — Умри Белла, ты бы и не на такое пошёл, и не только это бы отдал, лишь бы её вернуть. Если бы, конечно, остался при своём уме.