Любви VII

Её корона из ртути, бриллианты из слёз, Её плач — это кровь, Её смех — это стон, Она поёт свои песни под ветер и дождь, Она красива, как день, Она слепа, как ночь. Roman Rain — Королева

      Том никогда не произносил слова, которые Гермиона так жаждала услышать когда-то.       Они ужинали в совершенно пустом особняке. Дубовый пол был покрыт слоем пыли. Том держал в руках бокал, за его спиной горело пламя в камине. Он неторопливо пил вино, смотря на Гермиону так, как, наверное, никогда до этого.       Ответ на свой вопрос Гермиона получила. Обещание было дано. Гермиона осталась один на один с осознанием того, что время прошло слишком быстро, но самое важное было в другом — ей было страшно от самой мысли, что она, вероятно, умерла.       Но ещё страшнее ей было от того, что он вернул её к жизни, не смирившись с естественным ходом вещей.       Поэтому теперь, сидя за столом и ковыряясь вилкой в салате, Гермиона почти не притронулась к еде. Ей, сидящей с ним за одним столом так близко, было не по себе. Сколько времени прошло с того момента, как она открыла глаза в первый раз? Всего несколько часов. Богиня Смерти всё ещё возникала видением перед её глазами, а в горле встревал ком из еды. Гермиона давилась и запивала еду вином, опустошая бокал за бокалом, который так вовремя и услужливо наполнял Том.       Он перестал есть, когда Гермиона выронила из пальцев вилку, и та упала на пол.       — Не наклоняйся, — Том остановил её предупреждающем движением руки и одним щелчком пальцев переместил вилку на край стола. Он вручил ей чистую.       В доме не было слуг. В доме было пусто. За окнами был буран, завывающий ветер трепал ветви елей и сосен.       — Я наелась, — Гермиона убрала с колен салфетку и положила её на столешницу.       Том сидел рядом, всего в шаге от неё. Вино разгорячило застуженную кровь, и та прилила к её лицу и низу живота, вызывая лёгкое томящее чувство. Он весь в чёрном, с бледной-бледной кожей, будто лист бумаги, голубыми венами на кистях, длинными пальцами, приоткрытыми влажными губами и вмиг расширившимися зрачками, когда она, встав на ноги, положила на его щёку ладонь и провела большим пальцем по его скуле, коснулась виска и сжала пятернёй его волосы, болезненно натягивая.       Том резко и шумно выдохнул.       — Но я сильно голодна. Ты утолишь мой голод?       — Да, — с придыханием произнёс он, и его глаза стали влажными.       Когда-то в этой самой столовой Том усадил её на свои колени, лапал её руками и усмехался, зная, что зачарованный ошейник на её шее сдерживает Гермиону. А теперь на его месте была она: сняв ненужный галстук и быстро расстегнув ворот рубашки, Гермиона сжала пальцами его шею, ощущая как его кадык движется от того, что Том сглатывает. Его артерия пульсирует под её пальцами так часто и сильно, что у Гермионы начинает идти кругом голова. Её всегда заводило это ощущение — жизни, трепещущей в её руках.       — Ты мне нравишься.       Он мелко задрожал:       — Правда?       Гермиона села на его колени и убрала руки с его шеи, чтобы обнять и прижаться к нему всем телом, опустив голову ему на плечо и уткнувшись носом в его шею:       — Правда.

***

      Правда была лишь в том, что он знал — всё изменится завтра же. Но сегодня, сейчас он об этом не хотел думать.       Она была в его руках. Её тело он ощущал своим. Её запах окутывал его и успокаивал, даря чувство безопасности и ощущение тепла.       Гермиона красивая, живая и настоящая, отвечала на его поцелуи требовательно и страстно. Они добрались до ближайшего дивана, упали на него, подняв клубы пыли в воздух. Гермиона чихнула, Том стянул с неё свитер. На ней была ещё футболка, надетая на майку, заправленную в джинсы. Том забрался под ткань футболки ладонями и огладил её живот, пробираясь к груди, которая тяжело вздымалась и опускалась от каждого движения. Это кружило голову и опьяняло куда сильнее алкоголя.       Он не может удержаться, поэтому быстро расстёгивает её джинсы, снимает с неё футболку и майку, стягивает вместе с джинсами трусики, ощущая, как она так же быстро и неловко освобождает его от одежды.       — Подожди, — шепчет он ей в губы.       — Я не хочу ждать, — Гермиона впечатывает его в спинку дивана, когда его брюки падают на пол.       — Это… — он вздыхает, проглатывая все слова, когда Гермиона прикасается пальцами к его члену и гладит головку, — нет, давай дойдём до кровати… Аухв…       — Чем тебе здесь не нравится? — она сжимает его яички и кусает в шею. — Тесно, но меня даже заводит.       Том гладит её грудь и мнёт соски между пальцев, лениво потягивая их. Он готов поклясться, что ещё никогда его не переполняло чувство стыда с такой сокрушительной силой. Он не знал, куда отвести взгляд, поэтому по дефолту смотрел прямо ей в глаза.       — Я хотел медленно и нежно… — задыхаясь, шепчет он, в конце заканчивая своё признание протяжным стоном. — Пожалуйста, не останавливайся. Умоляю, Гермиона.       — Не останавливаться? — она усмехается, впиваясь в его плечо зубами, прерывая обжигающие ласки болью, продлевая его сокрушительную агонию. — Хорошо, любимый.       Едва это обращение слетает с её губ, Том снова вздрагивает и вздыхает.       — Повтори.       Она ласкает круговыми движениями большого пальца его уздечку, а второй рукой ритмично гладит ствол члена от самого основания до своей руки.       — Повторить что? — она издевается над ним, Том точно это знает, но он едва сдерживается.       — Скажи это снова.       — Любимый, — прошептала она ему на ухо, обдавая жаром дыхания кожу. — Я люблю тебя, Том.       Всё только начиналось, но он кончил даже не от её рук, не от её жара, не от её близости к нему, а от одного лишь признания, которое она так хрипло прошептала ему на ухо, что его кожа покрылась мурашками и резко тело накрыло горячей волной.

***

      Гермионе хотелось пахнуть им, чтобы со временем перестать различать собственный запах и его, чтобы они исчезли, потому что они стали единым целым. Гермиона многое желала, но получала не всё.       Он расслабленный, мягкий, нежный, с раскрасневшимся и заплаканным лицом, тяжело дышащий, лежит вплотную с ней. Его ресницы дрожат, и Гермиона подаётся вперёд, собирает с его щёк слёзы.       — Не плачь, — приговаривает она, гладя его по спине. — Всё хорошо, — её рука медленно спускается к его пояснице, потом ниже, к округлым ягодицам, которые она слегка сжимает, мнёт рукой.       Неудовлетворение и желание, её член упирается в его живот, ей очень сильно хочется избавиться от этого напряжения.       Она находит губами метку, которую оставила на нём, сделав его своим, и прикусывает кожу рядом с ней. Том выгибается, его ноги вытягиваются и он снова стонет под ней, но уже совершенно по-другому. Теперь физическое уходит на второй план, остаётся только чувственное.       — Гермиона, может быть?.. — он всхлипывает.       — Нет, — какой же Том зажатый, их всё равно никто не увидит. — Перевернись на живот и упрись руками. Да, вот так, хороший мальчик.       — Не… — он вспыхивает, когда влажные пальцы Гермионы касаются его ануса, — надо… Пожалуйста… Ах, нет, я… — когда Гермиона раздвигает его ягодицы и касается ануса языком, Том сжимается и дёргается вперёд. — Нет, нет. Гермиона, нет. Это слишком. Слишком грязно. Пожалуйста. А-а, пожалуйста, не надо. Нет, ну что ты делаешь? О, нет, нет.       Гермиона отрывается, чтобы шлёпнуть его ладонью по ягодице и сказать чёткое:       — Да, — не терпящее возражений, — сладкий. Заткнись и наслаждайся.       Гермиона была нежна и ласкова. Она расслабила его, возбудила ещё сильнее, обильно смазала свой член слюной, нежно и неторопливо проводя пальцами по головке. Сначала она вошла в него кончиком языка, из-за чего он возмущённо запыхтел, после чего заглушил ладонью стон. Когда она оторвалась от него и вставила в него мизинец, Том расслабился и даже начал вилять задом, а его напрягшийся член пачкал смазкой обивку дивана. Она заменила мизинец указательным пальцем, который он с лёгкостью принял в себя. Гермиона нажимала на чувственные точки, тёрлась о них подушечкой пальца, из-за чего Тома временами накрывало и он будто бы терялся во времени и пространстве, опуская голову вниз и жалобно умоляя не заканчивать.       Два пальца вошли тяжелее. В первое мгновение он даже задохнулся, и Гермиона коварно усмехнулась, потому что решила двигать ими в более быстром темпе, чем до этого. И Том вскрикнул то ли от томящей боли, то ли от резкого и так сильно желаемого наслаждения. Стенки плотно обхватывали пальцы Гермионы, и она едва выдерживала это.       — Войди в меня.       Гермиона не вытаскивала пальцы, хотя слышала, о чём он её просил.       — Пожалуйста.       Она укусила его за ягодицу, принявшись левой рукой ласкать собственный член, двигаясь тремя пальцами правой руки в нём.       — Войди в меня! — закричал он требовательно. — Войди в меня! Живо!       — Уверен? — спокойно спросила Гермиона. — Я не сделаю тебе больно. Ты же знаешь об этом?       — Да, — Том подался назад. — Да. Да. Да-да-да, я всё знаю. Войди в меня, Гермиона. Наполни меня. Сейчас. Ах, сейчас.       Гермиона вытащила из него свои пальцы, встала на колени за ним и, обхватив его одной рукой, вошла в Тома. Сначала одной головкой, давая ему время привыкнуть к ней. Потом двинулась глубже. Медленно. Войдя в него целиком, она остановилась и поцеловала его между лопаток.       — О, Господи, Гермиона, какая же ты…       — Ты узкий, и мне это очень-очень нравится.       Движения были медленными. Каждое ощущалось полностью. Каждая стеночка, плотно обхватывающая её, каждый бугорочек и каждая неровность. Ей так хотелось ускориться и забыться в темпе, но она себя сдерживала, оглушённая собственным сердцебиением и стонами-всхлипами Тома.       Медленные фрикции сами по себе доставляли огромное наслаждение, переходящее в агонию. Каждый миллиметр был проклят, каждая клеточка благословлена.       Постепенно каждый толчок сопровождался пошлым хлюпаньем. Гермиона медленно ускорялась, а Том всё больше терялся в собственных ощущениях. Его едва держали ноги и руки, поэтому Гермиона немного изменила позу, позволив ему лечь на живот, а она села сверху. Так было ещё уже, плотнее и чувственнее.       — Я не могу. Я не могу. Я не могу, не могу, не могу, — повторял он, зажмурившись и тяжело дыша. — Гермиона, пожалуйста… Пожалуйста… Ах, да… да… да…       Забыться было ещё проще — отпустить последнюю защёлку самообладания, чтобы ускориться ещё сильнее, войти ещё глубже, надавливая на его спину руками и впечатывая его силой в скрипучий диван.       Гермиона вышла из него и кончила на ягодицы в самый последний момент.       Том под ней рыдал.

***

      Тома мучила жажда. Горло першило, и когда он заговорил, то понял, что сорвал голос, настолько громко он кричал. Да, под Гермионой едва ли ему удалось бы сдержаться и не потерять голову, сохранив холодную маску безразличия.       Она сидела на диване, откинувшись и расставив широко ноги. Задумчиво рисовала большим пальцем правой ноги кружочки в воздухе.       Ни с одной копией Гермионы у Тома ничего подобного не было даже близко. Он сел, и тут же положил ей на бедро голову. Его волосы были влажными от пота, как и всё тело. Впервые за долгое-долгое время ему не хотелось быстрее одеться в тёплую одежду, чтобы не изнывать от холода, пробирающего до костей. Нет, сейчас ему было тепло и спокойно.       — Хочу пить, — хрипло прошептал он, после чего поцеловал её немного выше колена и крепко зажмурился.       — Я тоже хочу, но мне лень подниматься и идти за ней.       — Мне тоже.       Они сидели в полумраке, слушая размеренное дыхание друг друга. Гермиона гладила его волосы, Том почти засыпал.       Тому вспомнилась далёкая весна, расцветающие деревья, золотое солнце, что било в глаза и приходилось жмуриться. Раньше Тома не волновала погода и время года. Ему было всё равно, что творилось за окном, бушевала ли Атлантика, накрывало ли спящий Лондон густым промозглым туманом. Его мир изначально был чёрно-серо-белым, и в этом немногообразии чёрный казался предпочтительным. Но она как разноцветные стёкла, сквозь которые можно смотреть на мир, и тот приобретал свои собственные краски, отличные от монохромной гаммы. Постепенно, будто ползунок очень медленно тянули дальше, и цвета в его мире зарождались. Это было больно. Примерно так же, как выйти на улицу в солнечный день из тёмного помещения и посмотреть на небо, на миг становясь слепцом.       — Гермиона, — Том сел, понимая, что кому-то из них двоих всё-таки придётся пойти за водой, — я принесу воду. Подожди меня.       — Хорошо.       Идти по пустым длинным коридорам было непривычно. Том перестал пользоваться этим домом давно, как только Гермиона умерла. Этот дом напоминал ему о потерянном счастье, а он желал обладать им больше, чем что-либо во всём мире. Боль его вскрывала, доводила до безумия и подталкивала к поступкам, которые он бы в ином случае никогда не совершил. Безумие и боль слились в одно целое.       В этом доме давно никто не жил. Он стоял изваянием, напоминающем о начале кровавой жестокой бойни и долгом пути к единственной цели.       Открыв дверь на кухню, Том достал графин из шкафа и подошёл к раковине. За домом следили. Раз в месяц здесь делали уборку. Раз в полгода проверяли коммуникации. Раз в год делали необходимый ремонт. Но дом был мёртвым, так как в нём никто не жил, им никто не пользовался. Будто бы дом потерял целостность.       Он набрал воду и вернулся с графином и двумя стаканами назад по всё тому же тёмному и длинному коридору.       — А вот и я. Соскучилась?       Гермиона подняла голову и улыбнулась, протянув к нему руку.       — Иди сюда, бессовестный.       Том усмехнулся:       — Это ещё почему?       — Ходишь голышом по дому, соблазняешь древние портреты своим телом.       Том расправил плечи и подошёл к ней. Отдав стакан, чтобы наполнить его водой, он вкрадчиво спросил:       — Ревнуешь? — за что получил шлепок по голой заднице.       Она пила воду жадно. Как только оторвала от своих губ стакан, сразу же их облизала, поставила его на пол и, опершись ладонями, Гермиона повернулась лицом к Тому, мягко коснувшись его шеи кончиком носа, вдохнув его запах.       — Ты не жил здесь. Тогда где ты жил?       Он пожал плечами.       — То здесь, то там. Я редко где-то оставался дольше, чем на неделю.       — Почему?       Том сделал глоток воды и поставил наполовину пустой стакан рядом с ножкой дивана, а потом обхватил руками лицо Гермионы и поцеловал её.       — Мне не нужен дом без тебя.       — Почему?       Том снова поцеловал её, оставляя вопрос Гермионы без ответа.

***

      Лестница скрипела, когда они поднимались на второй этаж. Вся мебель была в чехлах, защищающих от пыли. Он придерживал Гермиону за талию. В спальне, на широкой и высокой кровати, лежала свежая постель. Том уложил Гермиону, а сам, уперевшись ладонями о матрас по обе стороны от её головы, склонился к уху и прошептал:       — Не бойся. Это будет не больно.       Если бы у Гермионы спросили, хотела бы она лишиться вагинальной девственности, она бы задумалась. У всех её знакомых девушек, что перестали быть девственницами, были разные ощущения: кому-то было просто неприятно, а кто-то потом несколько дней мучался от боли. Конечно, были и те, кому понравилось и кто получил удовольствие, но им верилось с трудом.       Впрочем, Гермиона физически от них всех несколько отличалась, поэтому всегда можно всё исправить, если прикоснуться к члену и… Но Том игнорировал его. Он трогал Гермиону как девушку, а единственное, чего касалась головка её члена, был низ его живота.       — Расслабься.       А мышцы Гермионы и, правда, под его пальцами стали какими-то каменными. Она вся сжалась и зажмурилась. Сглотнув ком в горле, Гермиона вжалась в матрас сильнее, как бы отодвигаясь от Тома всё дальше.       — Гермиона… Посмотри на меня.       Она думала о том, что вот это — хороший шанс отомстить ей за их первый раз, за жестокость к Тому, за нетерпеливость и настойчивость. Действительно, Том не был всепрощающим агнцем и… достал бы своего врага с того света, чтобы отправить его обратно, но уже своими руками. Вдруг… вдруг он совсем не скучал?.. Вдруг… это всё… показное и… когда наступит утро, всё, абсолютно всё, рассеется, как в Золушке, но только в другое время. И этого не избежать?       Вдруг он сорвётся, ударит, вдавит и не выпустит, не услышит или, наоборот, услышит и будет наслаждаться её криками?       — Гермиона!       Она ненавидела своё женское начало, если уж говорить о том, что она, по сути, гермафродит и сочетает в себе несовместимое. Она воспринимала его всегда, как уязвимую черту, как часть, которая дефектна.       — Я не хочу, Том, — открыв глаза, Гермиона увидела его лицо прямо перед собой. Так много грусти в глазах и… понимания. — Я не хочу так.       Он сразу же отпрянул и сел рядом с ней на кровать, убрав руки.       — Хорошо. Мы можем это обсудить?       Том был похож на всклоченного ворона, у которого все перья торчали в разные стороны. Хотя, конечно, было бы правильнее сказать, что воробья, но Том ни разу не походил на маленькую птичку с коричневым опереньем. Скорее уж ворон. Да, ворон. Большой, с мощными крыльями и клювом, с тёмными глазами, которые следили и всё улавливали. А вот на маленькую и неловкую птичку он, конечно, ни походил совсем.       Мягкая и чистая постель была приятна к обнажённому телу и, если Гермиона до этого момента даже не розовела от стеснения своей наготы, то сейчас, первым делом, она потянулась за одеялом, что лежало у её ног. Притянув его к груди, Гермиона еле заметно выдохнула.       — Теперь да.       — Почему ты не хочешь заняться традиционным сексом? — Гермиона отвела взгляд от Тома, как только услышала такой прямой вопрос, а нервный смешок вырвался из неё тут же. Том, к удивлению Гермионы, продолжил наступать, заметив её реакцию. — Ты не принимаешь своё тело?       — Да.       И после этого они замолчали, каждый думая о своём. Вот Гермиона думала о том, что нелепее ситуации в её жизни не было. То есть определённо было, когда её вызвали во время учёбы на сцену в Большом зале и представили ей «жениха», а она ярко и нецензурно выразилась в лицо Долохову, после чего потеряла сознание, потому что это было чем-то уж совсем с другой планеты. Или то, как он забрался в её постель голым… Или вообще все эти его попытки в ухаживания, совершенно невозможно нелепые и даже в этой своей крайней нелепости совсем не милые.       Но, чёрт, эта ситуация била все предыдущие рекорды.       Гермионе рано или поздно придётся перед собой и другим человеком ответить честно, кем она себя ощущает и ощущает ли вообще.       — Иногда мне кажется, — Гермиона начинает говорить резко и начиная с самого болезненного для себя, — что есть моё сознание и моё тело. И они… как бы существуют раздельно, что ли? Моё тело я считаю ущербным, неправильным и… — она набирает воздух в лёгкие, — не моим. Так было с рождения. С того момента, как я стала осознавать себя, увидела своё отражение в зеркале и поняла, что отличаюсь от остальных девочек, а потом и мальчиков. Что я, как бы правильно выразиться, средний род. Во мне мужского и женского даже не поровну, потому что моё тело почти такое же, как у женщины, за единственным исключением: у меня нет клитора — вместо него мужской член. У меня есть даже вагина, но врачи уверены, что я не смогу выносить и родить ребёнка. Вопрос: кто я? Мужчина, которого заперли в женском теле, или женщина, которой дали мужское начало, чтобы над ней поиздеваться, посмеяться, ткнуть пальцем в цирке уродцев и заявить — вот вы говорите, что есть два гендера, а их необъятное множество, и она тому пример. Быть женщиной сложно, потому что от женщины требуют быть слабой. Я не хочу быть слабой. Я не хочу ни от кого зависеть, никому быть обязанной. Я не хочу ненавидеть своё тело, глядя в зеркало минимум раз в месяц, потому что из-за скачков гормонов и приближающейся менструации я отекаю, я наливаюсь водой, у меня вылезают прыщи на теле и покраснения. Я не хочу смотреть в зеркало и видеть себя. Меня тошнит от себя в платье или юбке, потому что для того, чтобы их носить, мне приходится надевать утягивающее бельё, чтобы скрыть свой член, чтобы казаться «настоящей» женщиной. Той самой женщиной, которая морит себя голодом, встаёт на весы, ради заветной цифры в сорок килограмм, которая не фотографируется в полный рост, носит одежду с рукавами, чтобы никто и никогда не подумал, что её тело не такое, как у фотомодели из журнала. Той самой женщиной, которая избавляет от волос по всему телу и считает, что это нормально. Я не хочу быть такой женщиной. Я не хочу вообще быть женщиной. И я не хочу быть мужчиной. Тем, от которого постоянно чего-то ожидают, возлагают на него кучу надежд и считают, что он ни за что и никогда не должен показывать свою слабость. Мужчина, который должен быть сильным и независимым, который должен отрекаться от того, что ему на самом деле важно, ради кого-то. Я не хочу чувствовать себя обязанным перед кем-то только за то, что я сильнее. Выносливее физически. Я не хочу жить в мире, наполненном стереотипами о мужественности, в котором мужчина должен быть альфа-самцом, а иначе он пидор. Я не хочу иметь повышенное либидо и хотеть трахнуть всё, включая носок, косяк двери и арбуз. А ещё я не хочу, чтобы все думали, что все мужчины такие, потому что — нет, они не такие. Всё зависит от конкретного человека, и я, живущая в теле, которое не подходит ни к одному гендеру, не знаю, почему мне стоит делать этот выбор, почему мне так страшно, по-настоящему страшно просто раздвинуть ноги перед тобой и позволить тебе взять меня. Почему меня так передёргивает от этого? Я не знаю, Том. Я думала о том, что, возможно, ты не любишь меня. Может быть, ты решил мне отомстить и взять меня силой за то, что тогда я… — она зажмурилась. — За то, что тогда я сделала так же с тобой. Но ты отстранился, когда я отказала тебе, и спросил, что не так, и это выбило меня из колеи. Я не знаю, что не так. Может быть, я реально не хочу принимать себя? Может быть, глядя на себя в зеркало, я не верю отражению и считаю, что это что-то выдуманное, что это не я и это какой-то обман? Я ненавижу себя. Каждую клетку своего тела. Я ненавижу, Том.       Он сжал её ладонь в своей:       — Ты самый хороший человек, которого я когда-либо знал, Гермиона.       — Правда?       Том кивнул:       — И я… — он замолчал на какое-то время. — Мне сложно признаваться в этом, потому что мне говорили так много раз, что я не способен на подобное, не достоин это испытать, что я родился дефектным из-за того, что моя сумасшедшая мать опаивала отца амортенцией… Но если тебе так нужно услышать эти слова, то я готов их произнести. Я люблю тебя. Я люблю тебя так долго, что жизнь без тебя была для меня мукой. Я никогда не сделаю тебе больно. Никогда, Гермиона.       Она прижалась к нему всем телом, повисла на его шее и заплакала. Громко, трясясь от собственных чувств, которые так сильно пробирали её.       — Почему ты плачешь? — он гладил её по волосам. — Разве я сказал что-то не то?       Она покачала головой.       — Нет-нет… Просто я не могла и надеяться на то, что услышу твоё признание.       Прижалась к нему сильнее, сцепила руки крепче.       — Я могу повторить.       — Том, не… — Гермиона вся встрепенулась, но он не дал ей закончить начатое.       — Я люблю тебя, Гермиона, — Том расцепил её руки, обвивающие его и обхватил ладонями лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Я люблю тебя, поэтому, будь хорошей, полюби и ты себя, ладно?

***

      — Ты меня, правда, понимаешь? — прошептала сонная Гермиона, когда Том вернулся из душа и лёг в постель.       — Конечно, я тебя понимаю. Я чувствовал и чувствую тоже самое, что и ты, потому что мы похожи.       Гермиона переплела с ним пальцы и закрыла глаза, прижавшись лбом к его плечу.       — Когда-нибудь… — она зевнула и погрузилась в сон, так и не договорив.       Но Тому не спалось. Том перестал спать очень давно и, когда Гермиона отвернулась от него, расцепив с ним ладони, улёгшись на другой бок, он встал с постели, откинув одеяло, и подошёл к окну.       На дворе была лютая бесконечно долгая зима. Выл ветер, падал снег колючими иглами. Том не любил зиму, даже больше, она ему была ненавистна с рождения. Он вглядывался в улицу, огни города, что меркли вдали. Великобритания давно смирилась со своей участью и научилась жить по-новому, благодаря неустанной работе его правительства.       Том редко думал о людях. Ему на них было по большому счёту наплевать. С течением времени человечность, коей он был и так обделён, истрачивается. Чувствовать себя нормальным становится всё тяжелее, различия между окружением и тобой становятся всё крупнее. Том почти забыл людей из своего первого столетия: смеющихся, познающих мир, таких же, как и он, у которых были свои идеалы и мечты, кто добивался целей и стремился к большему, кто в него искренне верил. Их было немного, хватит пальцев, чтобы пересчитать, но, как странно устроена человеческая память, Том уже не помнил их лица, будто все краски смазались.       Единственный, кого он помнил отчётливо, был Антонин Долохов. Каждая его черта лица, каждое движение, каждый укол и насмешка, всё, что тот делал, всё, что ему говорил.       В последний раз они виделись давно. Долохов растирал руки и поприветствовал Морану шутливым поклоном.       — Заждался вашего величества на морозе, — начал язвить он. — Чуть не примёрз к земле. Где шлялися?       Морана усмехнулась, Том помрачнел, смеяться ему тогда не хотелось и шуточки он не оценил.       — Письмо мужу писала. Передай, — богиня протянула ему свиток, перевязанный серебряными нитями.       — А вы знаете, что делают с посыльным, принёсшим плохие новости? — он забрал свиток и засунул его в карман, ни капли не боясь, что бумага помнётся.       — Твои проблемы, — Морана положила руку на предплечье Тома, притягивая его к себе.       — Война моей семье объявлена, я так полагаю?       Антонин достал пачку сигарет и маггловскую зажигалку. Он закурил, и Морана даже просияла. Только потом Том понял, что ей нравились пагубные привычки, которые приводили к более быстрой смерти. К сожалению, на Долохова они не действовали, и он мог скурить хоть вагон сигарет за раз, проблеваться и быть здоровым как бык, потому что его исцелял камень, полученный с помощью запретной магии.       — Правильно. Уходи, пока живой.       — А я всё-таки останусь, Морана. Томми, милый, пойдём-ка отсюда на минуту.       — Он никуда не пойдёт с тобой, — Морана вцепилась в Тома мёртвой хваткой, оставляя его подле себя.       — Я хотел договориться о цветах на могилах Абраксаса и Корбана.       — Сентиментальный мальчишка, — Морана рассмеялась. — Будут у них цветы.       — Розы и лилии.       Белые розы и белые лилии. Том, конечно, о них знал.       — Я всё сделаю.       — Не сделаешь — я тебя убью, придурок.

***

      Холодно.       Гермиона сжалась, залезла под одеяло с головой и вытянула руки, ища под ним Тома, но не нашла. Ей снился хороший сон — тихий и спокойный, про подготовку к рождеству, ёлку и упаковку подарков. Корбан протягивал ей упаковочную бумагу, банты завязывал Антонин, а Живоглот играл с нижними ветвями ёлки. И они смеялись. Она говорила им, что так рада, что наконец-то сможет их познакомить с родителями, а потом…       А потом она не нашла Тома рядом, когда во сне протянула к нему руки, и мгновенно проснулась, испугавшись во сне. Сон рассеялся, на глаза выступили слёзы.       — Живоглот, — проговорила она едва слышно. И вдруг догадка посетила её, раз Том здесь всё это время не жил, значит, и Живоглот всё это время жил в другом месте. Быть может, его вернули родителям Гермионы? Или?.. Удушье внезапно настигло её. Гермиона сбросила с себя одеяло, резко села на кровати и увидела Тома, стоящего возле окна. Он приоткрыл ставню, чтобы выбросить окурок. Гермиона не поверила своим глазам. — Что ты?.. — начала было она, на спазм был силён, и она перешла на шёпот. — Что ты делаешь?       — Ах, это… — Том закрыл окно. — Не обращай внимания. Прости, что разбудил.       — Где мой Живоглот? — она ухватила его за плечи, когда Том сел рядом с ней.       — Я отнёс твоего полужмыра твоим родителям. Он, честно признаться, ненавидел меня, и я с ним никак не мог сладить.       — Ох, прости, он просто ревнует… — она снова легла и укрылась одеялом. — Я с ним обязательно поговорю, и он тебя примет. Ну или хотя бы не будет тебя кусать и царапать. Ложись со мной. Я так устала.       Том лёг рядом, забравшись под одно одеяло и положив на одну подушку с Гермионой голову. Она крепко обняла его и тут же уснула.       С Томом было гораздо теплее и спокойнее.

***

      Утром они долго лежали в кровати, сонно обнимаясь и целуясь. Никто не спешил выбираться из тёплой постели, но Гермиона всё же оказалась первой. Хотя утреннее желание ощущалось неприкрытой тяжестью и Гермиону определённо тянуло к распалённому от нежных ласк Тому, но она понимала, что, если не сейчас, то они останутся в постели надолго, если не на весь день.       Гермионе хотелось поскорее увидеть родителей, прижать к груди Живоглота, встретиться с Корбаном и Антонином, пройтись по улицам родного города, съесть сладости, которые она так любила… Расспросить Тома о настоящем и богине Смерти.       Завтрак, который, как думала Гермиона, некому было приготовить, стоял на подносе у двери в спальню. Гермиона подняла его и поставила на прикроватную тумбу, что стояла по правую руку от Тома. Тот первым делом взял тост с зеленью, голландским соусом и яйцом-пашот, и откусил от него добрую половину, аппетитно похрустывая и щурясь от удовольствия. После чего запил всё горячим эспрессо.       Гермиона же первым делом оделась во вчерашнюю одежду, которая всю ночь провалялась на полу возле кровати. Она выправила волосы из-под ворота свитера, уселась у ног Тома и забрала свой тост с твороженным сыром и кучей ягод сверху.       — Он очень вкусный, — заверил её Том, после чего протянул Гермионе стакан молока. — Будешь?       Гермиона скривилась:       — Нет, спасибо, я выпью воды.       — Тогда выпью я, если не возражаешь, — он ухмыльнулся и сделал несколько глотков, после чего снова посмотрел на Гермиону заинтересованно. — Может быть, лучше тост с твороженным сыром и лососем?       — Не откажусь.       Тост с фруктами Гермиона положила обратно и взяла предложенный Томом.       Они завтракали долго. Постель была вся в крошках, но обоих это не заботило.       — В последний раз я завтракал в постели… — Том задумался. — Хм, кажется, никогда.       — Даже когда болел? — Гермиона сильно удивилась.       — Да, определённо сегодня был мой первый раз, — он забрался под одеяло и только одна его макушка была видна, после чего выглянул с таким видом, будто увиденное его сильно потрясло. — Я хочу тебя, ты знаешь?       — О, я вижу это.       — Даже не представляю, как надену бельё с таким… эм… желанием.       — Что ж… — каждый звук, который издала Гермиона, ощущался весомым, будто приговор. — Я выйду, ну а ты…       — Я?..       — Попробуй справиться со своей бунтующей физиологией, — она пожала плечами и после этого решила подняться, но Том схватил её руку и положил на свой вставший член сквозь одеяло.       — Только не говори мне, что тоже не хочешь меня, — он подмигнул Гермионе и полез к ней за поцелуем, который и впрямь получил. Целомудренный. В лоб. — Почему в тебе так много?..       — Садизма? — с усмешкой продолжила Гермиона.       — Да, чёрт возьми.       Гермиона пожала плечами. Она вышла из спальни и спустилась вниз. К её удивлению, она увидела домового эльфа на лестнице, который с хлопком тут же скрылся с её глаз. Странно, раньше в этом доме слугами были только люди.       Сейчас стало гораздо чище. В вазах стояли цветы, с люстр и мебели убраны пыльники, портреты и зеркала избавлены от паутины и пыли, камины растоплены, на окнах висели шторы, а на полу расстелены ковры.       Дом ожил за одну ночь.       Встав у букета с лилиями, Гермиона рассматривала больше, будто бархатные, тычинки и длинные пестики, красивые с острыми кончиками лепестки, словно, отлитые из воска, и большие сомкнутые бутоны бледно-зелёного цвета. Хрупкая фарфоровая ваза держала большой букет. Гермиона прикоснулась к одной из тычинок и тут же пожалела об этом — на пальце осталось большое количество тёмно-оранжевой пыльцы, которая, при растирании оставляла на ладони яркие оранжево-желтые следы, к тому же пыльца запачкала крапинками белые лепестки и её некоторое количество упало прямо на паркет и стеклянную столешницу консоли.       Том подошёл к Гермионе сзади как раз в тот момент, когда она хотела выйти из холла в гостиную. Он положил на её плечи ладони и поцеловал в щёку.       — Я должен признаться тебе, — прошептал Том ей на ухо, — что ты краше всех цветов на земле.       — Льстишь без зазрения совести, — с улыбкой возразила она, развернувшись в его руках и поцеловав Тома в губы, кокетливо оторвав от пола одну левую ногу, согнув её в колене как в старых голливудских фильмах. — Пойдём?       — Пошли.

***

      На улице было очень холодно, особенно на контрасте с теплом в доме.       Машина была совершенно незнакомой марки. Том сел на водительское сидение, и Гермиона сильно удивилась этому, но ехать им пришлось долго. Том сказал, что теперь машина без независимой подвески — груда металла, теперь с техникой всё сложнее и не важно, маггловская она или магическая, вставала вся.       Морана, как сказал Том, не любила автомобили и предпочитала упряжки с лошадьми. Лошади, кстати, были весьма необычными, заколдованными так причудливо, что не нуждались в тепле и были куда выносливее. Но такие были только у Мораны, неизвестно откуда она их добыла, может быть, даже сама богиня смерти наложила на них шлейф замудрённой магии.       Том говорил много. Буквально не замолкал, переводя тему с одной на другую. Гермиона же слушала его, задавала вопросы и смотрела в окно. Там всё изменилось: и природа, и Лондон, и… одним словом — всё.       Гермиона такого никогда не видела. Полупустой Лондон для неё был картинкой из какого-нибудь блокбастера про постапокалипсис. Лондон накрывал купол из плотных мощных заклинаний, который поддерживал внутри совершенно иной климат, чем снаружи — в мире, полном смертельного холода. Но Том его лишь пересёк, надолго в нём не останавливаясь. Гермиона заметила цветущие деревья, яркие растения на клумбах, людей, одетых в странную одежду, которую Гермиона ни разу не видела на настоящих людях, живущих в её времени. Здесь было всё иным, хотя исторический центр города, казалось бы, совершенно не изменился. И Темза всё так же текла…       Но мир, мир в целом, был совершенно иным, и Гермиона почувствовала себя в нём чужой.       — В Лондоне сейчас проживает более ста миллионов человек, — будничным тоном сообщил Том, а Гермиона поражённо посмотрела на него, не промолвив и слова. — Это второй по величине город в мире и первый по численности. Дальше идут жилые кварталы. Эти высотки занимают две трети от площади города. Внутри своя экосистема. Кстати говоря, эти небоскрёбы так же построены и в глубину. На подземных этажах располагаются автоматизированные комплексы, которые выращивают растения.       — Том?       — Да?       — Я сплю? — Гермиона сжимает обоими руками ремень безопасности.       — Нет.       — Прости, мне нехорошо. Ты можешь остановить машину?       Том тут же выполняет её просьбу. Гермиона отстёгивает ремень, открывает дверь и выходит наружу. Здесь, в городе, очень тепло, а в шубе, которую Гермиона надела на себя ещё дома, ей тут же становится жарко. Огромные здания давят на Гермиону. Они загораживают солнечный свет, поэтому улица полностью освещена искусственными огнями, неоновыми лентами и фонариками. Здесь, в жилом районе города, Гермиона ощущает себя букашкой, очень-очень маленьким, только что вылупившимся из яйца, муравьём.       Она стягивает с себя тяжёлую шубу, и та падает на асфальт у её ног.       — Твою мать, — говорит она первое, что приходит ей на ум, и садится на землю, накрывая голову руками. — Том, что ты сделал? Что ты сделал? — она поднимает на него взгляд, и её губы дрожат. — Что ты сделал, Том?       — Всё это, — он качает головой, склоняясь над ней, чтобы подобрать шубу с земли, — сделал отнюдь не я. Это заслуга всех людей, живущих в этом городе.       — Сколько… — она сделала глубокий вдох. — Сколько времени прошло с моей смерти, Том?       Он лениво отряхнул шубу и мягко ей улыбнулся.       — Ты не умерла, Гермиона, — настойчиво произнёс он. — Нет, ты заснула. Ты очень долго спала, прямо как спящая красавица, и ждала, когда же я разбужу тебя. Ты спала несколько сотен лет, но это же… такая малость, Гермиона. Песчинка в бесконечно долгой жизни. — Том склонил голову набок: — Или ты думаешь, я не прав? Нам ещё долго ехать, любимая. Садись в машину.       Гермиона не приняла его протянутую руку, наоборот, она её со злостью оттолкнула, сильно ударив по ней внешней стороной ладони. Том смотрел ей в лицо с превосходством, пониманием, почти родительской лаской и снисхождением, будто она несмышлёный бунтующий подросток.       — Нет, никуда я не сяду, — она повышает голос до крика, который разносится по узким безлюдным застроенным улочкам эхом. — Я…       Том нагнулся, сжал её предплечье и с силой рванул, отрывая от земли и встряхивая:       — Нет, ты сядешь, — зашипел он, не меняя выражения лица, и приторно добавил: — любимая.       Том затолкал её в машину и бросил ей на колени шубу, после чего с громким хлопком закрыл дверь. Гермиона зажмурилась и вжала голову в плечи.       Сказка не обещала счастливый финал.

***

      Дорога заняла много времени, которое они провели в молчании. Гермиона смотрела на дорогу, отвернув от Тома голову, и наблюдала за сменой пейзажей. Том следил только за дорогой и иногда обращал внимание на циферблат часов на запястье.       Он мог бы трансгрессировать с ней к могилам её родителей, но Том не стал этого делать. Он подошёл к вопросу со всей ответственностью и пониманием, что из резкого удара фактом давней смерти родителей Гермионы, будто обухом по её голове, ничего хорошего не выйдет.       Но и поездка оказалась слишком шокирующей для неё. Удобного подхода к решению этого вопроса не оказалось, кроме одного малодушного, который Том сразу же отверг: так бы он поступил раньше, когда не ценил Гермиону, не испытывал к ней особых чувств.       Он мог бы, конечно же, избавить её от тяжёлых, приносящих боль, воспоминаний о родителях. Том мог бы, но это было неправильно, хотя и значительно проще.       В конце концов, ему бы не пришлось ехать в такую даль на машине, тратить на это кучу времени и нервов ради сомнительной для него выгоды. Хотя сейчас он не думал такими категориями. Нет, Том искренне злился, потому что отчаянно не понимал, почему Гермиона ему не благодарна за то, что он её спас. Он сделал ей самый ценный подарок в этом жестоком мире — бессмертие. Том вернул её к жизни. Том ждал её. Триста лет ждал только её.       И что он в итоге получил? Истерику на обочине города, поднятого из руин.       — Это несправедливо, — подала голос Гермиона.       Том внутренне содрогнулся: как же, как же, несправедливо, ну конечно же, несправедливо, вот только не для тебя.       — Я понимаю, — солгал Том, потому что ему надоело всё это. Пусть думает, что хочет. Он не намерен ссориться. — Это, должно быть, ужасно. Я не был на твоём месте.       Взгляд Гермионы опалил его. Он был пропитан неприкрытой болью и жгучей ненавистью. Тома это ужалило, и он усмехнулся, снова примеряя защитную маску на себя. Как же больно — жить так, как хочется, и позволять себе любить кого-то другого.       — Не был, — отозвалась она, — но у тебя был выбор: поступать так со мной или нет. И ты поступил эгоистично!       Том кивнул:       — И не жалею об этом.       Ещё бы он жалел! Том, который жил только одним желанием на протяжении сотен лет, мечтал о возможности этого разговора. Он знал, с Гермионой по-другому не будет, она его не примет с распростёртыми объятиями и не расцелует ему руки, узнав правду о времени, его поступке, своём бессмертии. Нет, она будет кричать на него, злиться, бросать в него мебель и заклятья, когда Том вернёт ей её палочку, которую оберегал все эти годы, чтобы она не погибла, как её хозяйка. Знает ли она, сколько он сделал, чтобы она вновь смогла на него так грозно смотреть? Не знает, и Том не собирается ей рассказывать. Какая, к чёрту, разница в том, знает она или нет? Правильно, никакой.       — Ты никогда ни о чём не жалеешь!       Он вздохнул, свернув на стоянку у кладбища, где похоронены её родители и его друзья:       — Неправда. Я сожалею о том, что не смог защитить тебя.       Она яростно закопошилась с ремнём безопасности, а потом и с шубой, пытаясь её надеть на себя, не выйдя из машины. Её волосы растрепались и закрывали большую часть лица. Она пыхтела и чертыхалась, после чего несколько раз топнула ногой и согнулась в три погибели.       — Я не могу. Я не хочу это видеть. Я не хочу в это поверить окончательно.       — Можем вернуться назад, — Том завёл мотор, который всего минуту назад заглушил.       — Нет, — Гермиона шмыгнула носом и открыла дверь, — я пойду.       Она вышла из машины, закрыла за собой дверь и стояла так, глядя на снег. Видимо, как думал Том, она не хотела смотреть на него. Он включил сигнализацию и положил ключи от машины в карман. Встав рядом с ней, Том убрал её волосы от лица, и надел на голову капюшон.       — Холодно. Заболеешь.       Том не понимал почему, но она вдруг обняла его, так крепко к нему прижалась и уткнулась лицом в его одежду.       — Может быть, мы всё-таки поедем домой?       — Нет, — она вздохнула. — Давай постоим так немного, пожалуйста.       И он стоял. Было очень тихо, только с ветвей деревьев осыпался снег и Гермиона шумно дышала. А так казалось, что в целом мире нет никого, кроме них. Том был бы рад, если бы всё вышло именно так. Но война не останавливалась. Война, которую развязала Морана, пользуясь положением Тома, алчностью и гордыней чистокровных аристократов Британии и Европы, безумством фанатиков из Америки… Весь мир был кровавой битвой, и пусть у Тома было время и желание оставаться сейчас здесь, рядом с Гермионой, он всё равно не мог продлить это до бесконечности. Ему придётся уйти, чтобы вернуться. Он не хотел брать Гермиону с собой туда, где раскрывалась его иная — жестокая и бессердечная сторона. Её Гермиона не должна видеть.       Он боялся, что она отвернётся от него в таком случае окончательно. Боялся, что не подпустит к себе, сбежит и будет испытывать сострадание по отношению ко всем, кроме него. Том делиться не желал ни с кем даже её одним мимолётным взглядом. Ведь он хорошо помнил, чем закончилось его «счастье напоказ».       Когда она оторвалась от него и расцепила руки, Том увидел, что она была без перчаток.       Гермиона растёрла ладони и начала на них дышать, идя к кованной калитке, что вела на кладбище. Том же шёл за ней, он снял свои кожаные, подбитые мехом, перчатки и отдал их Гермионе, поравнявшись с ней.       — Спасибо. Я забыла свои дома, кажется.       Мороз щипал щёки и руки. Гермиона перепрыгнула через бордюр, оказавшись на главной дорожке, и оглянулась вокруг. Кладбище находилось в старом парке. Готические надгробия, статуи из мрамора и гранита. Здесь были семейные склепы и захоронения выдающихся людей, которым отводились места подле центральной дорожки. Гермиона не знала, куда ей идти, но знал Том.       Он сам выбрал это место: тихое, рядом с большим ясенем. Если бы была весна, здесь было бы красиво. Но даже сейчас, когда в этом месте была нерушимая тишина, всё казалось нереальным.       Когда они подошли, и Гермиона первым делом подошла к надгробиям и стряхнула с них снег, чтобы прочитать выгравированные имена и даты, Том встал рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки.       Гермиона заплакала. Она плакала очень долго, стоя на коленях в снегу и облокотившись на угол белого мрамора. Том думал, что она простудится, заболеет, у неё будет температура и ей станет очень плохо. Она забыла шапку, забыла перчатки, забыла носовой платок, который Том достал из кармана и отдал Гермионе. Она вообще не приспособлена к подобному.       Успокаивать её Том не мог, потому что не понимал, как именно ему стоит это делать. Шутить нельзя. Лезть с объятиями как-то слишком. Стоять истуканом тоже, вроде, ничего хорошего.       Но, наверное, стоило бы рассказать о них ей чуть больше, а то глядя на даты, ей это не даёт совершенно ничего. Нужно было бы сказать, что родители её прожили долгую и полноценную жизнь, наполненную событиями. Сначала умер её отец от сердечного приступа, потом мать, но уже от старости. Умирала она неделю, лежала и испускала дух. Звала своих родителей, ей казалось, что она ребёнок, а не уже бабушка.       Её родители не знали, что Гермиона умерла, но об этом, конечно же, Том рассказать не мог. Её родители были уверены, что Гермиона вышла замуж за Тома и была счастлива. Он исправно с ней ездил к ним раз в две недели на воскресный завтрак-обед и праздновал с ними все значимые события. Том им нравился, только Живоглот был не в восторге.       Том не мог рассказать ей об этом, потому что тогда ему бы пришлось рассказать всё, а это уже огромный шаг, который грозил ему потерей Гермионы.       — Они умерли счастливыми, — только и сказал Том, склонившись над их могилами вместе с Гермионой, и создал благородный венок из нежных ландышей для мамы Гермионы и венок из клевера для её отца. — Они очень любили тебя.       Она ухватилась за предплечье Тома руками, как утопающий хватается за выброшенный за борт канат, и поднялась на нетвёрдые ноги.       — Мистер… — охрипшим голосом прошептала она, — Корбан, он уже?..       — Да. И все твои однокурсники тоже давным-давно умерли. Не осталось никого, кроме Долохова, — Том болезненно улыбнулся, — и его жёнушки.       Гермиона утирала слёзы со щёк.       — Профессор женился? — она сильно удивилась, будто думала, что он никогда не женится.       — О, и ты его избранницу даже знаешь! — Том еле успел подавить смешок, представляя разъярённую рыжую фурию, стоящую возле церкви в белоснежном платье с длинным шлейфом и огромным букетом цветов, которым она избивала опоздавшего на свою же свадьбу Долохова.       — Староста… Та самая, что по обмену, да?.. Шпионка его матери из России, которая его терроризировала несколько лет и от которой он даже прятался в чулане? Забыла её имя… Как же её?..       — Евгения.       Гермиона истерично рассмеялась:       — У кого-то талант добиваться своего!       — Это уже гениальность.       Гермиона хихикнула в носовой платок, после чего на долго замолкла и замерла, стоя совсем рядом к Тому и глядя на белый мрамор надгробных плит.       — У Живоглота была, скажем так, супруга, — начал рассказывать Том, потому что молчание Гермионы его вдруг сильно напугало, — от которой у него появилось много котят. Они были персидскими кошками на четверть, а на три четверти жмырами. И сейчас его потомки живут у многих аристократов дома. Хочешь котёнка?       Гермиона покачала головой:       — Я бы хотела попрощаться с Корбаном. Он стал для меня другом, хотя мы очень мало времени провели вместе.       — Тогда я отведу тебя к нему.       Гермиона Тому улыбнулась, склонила голову, смотрела им под ноги. Он не любил, когда люди так смотрели вниз, опустив голову, будто бы испытывали сильное чувство вины. Ему хотелось остановиться, взять Гермиону за плечи и встряхнуть, сказав, что она ни в чём не виновата, и её горечь никому не сделает лучше, её самобичевание ничего не изменит, потому что это естественный процесс жизни и смерти, круговорот времени, который необратим для всех, но не для них, не для них…       Том ненавидел смерть. Он боялся смерти. Он не хотел умирать. Он не хотел, чтобы она умирала. И многие, огромное большинство, желает этого, но только у крупиц из всех миллиардов людей есть возможность обрести бессмертие. Не в истории, не в чужих воспоминаниях, не создав что-либо — всё это глупость, никакого бессмертия в этом нет. Думаете, те дети, которые учат стихи в школах, ощущает бессмертие Байрона или Шелли? Или люди, пользующиеся электричеством, задумываются о бессмертии учёных, открывших и подчинивших человечеству электричество? Или волшебники, превозносящие Мерлина, произнося его имя каждый раз, когда им захочется, думают о том, что этот всемогущий дед до сих пор где-то там жив в метафизической форме? Нет, нет и ещё раз нет.       Кладбища на Тома наводили тоску. Долохов вот на кладбищах, в отличии от него, любил сидеть, распивать горячительные напитки, курить сигареты и болтать с мраморными камнями о том, какие долбаёбы встречаются в его жизни и как бы они все умирали от смеха, встретившись с ними лицом к лицу. Но то был Антонин, поливающий водкой могилу Абраксаса и смеющийся в лицо Люциусу, у которого от едва сдерживаемого гнева тряслись руки. Том же обычно стоял тёмной тенью пару минут, закрывал глаза, вслушиваясь в природу, не обременённую человеческим присутствием, покручивая кольцо на пальце с тем самым Даром Смерти, и ни о чём не думал, впадая в прострацию. Это было единственное место, где все мысли исчезали, а голоса в голове затыкались.       Место, где ему становилось спокойнее внешне и до жути страшно внутри.       Но страх перед кладбищем прошёл, когда он встретился с Мораной. Богиня Смерти была олицетворением всего, что он боялся в своей жизни, и теперь это место было лишь местом, ещё одним, куда он мог придти и побыть в одиночестве, положив цветы на могилы и не думать ни о чём вообще.       Эти могилы были просто ямами, в которые сбросили трупы в деревянных гробах и которые засыпали землёй, где давным-давно уже сгнило всё, что только могло, и только гравировка с именами и датами говорила о том, что там были эти люди когда-то. Но Том-то знал, что тело — это кусок бренной плоти, который ни на что не влияет, и даже сохранив его жизнедеятельность, но успев потерять душу, человек всё равно умрёт. Тело только сосуд. Самый хрупкий сосуд из всех возможных.       Он так тосковал по их душам, что тела их ему были совершенно безразличны, поэтому их внешний облик он со временем забыл, оставив только то, что было по-настоящему для него ценным.       Могила Корбана на удивление Тома была не одинока, когда они пришли. Гермиона точно так же стряхнула с него снег, а из-за мраморного надгробия с плачущим ангелом, держащим в руках белую лилию, вышел чёрный кот с изумрудными глазами. Кот был гибок и статен. Он обтёрся об ноги Гермионы, совершенно её не страшась, и та обомлела. После чего сняла с рук перчатки и взяла кота на руки. Он ей дался.       Том наблюдал за тем, как Гермиона склонилась над мурчащим котом, который подставил под её пальцы живот, и думал, что где-то уже его видел. Возможно, этот кот жил на этом кладбище столько же, сколько сюда приходит Том, но это невозможно, тогда бы они были бы почти ровесниками (плюс-минус столетие для Тома вдруг стало совсем уж смешной разницей в возрасте). Мало ли было чёрных котов на земле?       — Яксли сам выбрал этот памятник, — посмеиваясь, сообщил Том, сметая палочкой снег со скамейки и согревая её. — За пятьдесят лет до своей кончины, между прочим. Даже расписал церемонию его погребения и прощания. Всё, вплоть до цвета салфеток и скатерти на столе. Неси своего нового друга сюда, здесь удобнее. Хочешь, я расскажу тебе о Корбане?       Гермиона кивнула. Том знал, что, на самом деле, об этом человеке Гермиона знала не так уж и много. Вероятно, Гермиону, как и всех, кто сталкивался с Яксли хотя бы раз достаточно близко, он восхитил своей изысканной внешностью и ярким характером, проявляющемся в странной гармонии между бунтовщиком и мягким человеком. Был он, конечно, и жестоким, но то было редко, только когда требовалось, да и не со всеми.       — Он помирился со своей женой, и через несколько лет у них родилась дочь. В том, что это именно дочь Корбана, а не Рудольфуса, сомнений не было, слишком уж сильно она была похожа на отца во всём. Потом Белла родила сына от Рудольфуса, который стал его наследником, после чего пошли дети от Корбана. Их было ещё шесть. Двое мальчиков, две девочки погодки и двое близняшек. Выводок их семейства был впечатляющим. Ездили они исключительно в лимузинах, потому что в иных машинах не помещались. Уйдя на покой из аврората, Яксли занялся садоводством и частной практикой, работал репетитором у одной своей подруги. Его дети женились и разводились, в обществе с ними гремели целые скандалы, но он никогда туда не вмешивался. Ты знала, что родители Беллатрикс были против их свадьбы с Корбаном, поэтому она сначала вышла замуж за Рудольфуса? Так вот, Блэки так и не признали их союз и внуков от Корбана, а леди Яксли так и не вернулась в Великобританию. Его дочь от француженки вышла замуж за одного из Уизли, чему Корбан не был особо рад, но у него вообще не было права голоса в этом вопросе, так что с ней он виделся постоянно. У него было очень много внуков, правнуков и праправнуков, в окружении которых тот и умер под одну из своих любимых пластинок, гораздо позже Беллатрикс. Он её пережил на шестьдесят лет.       Том поднялся со своего места и подошёл к его надгробию, чтобы наколдовать букет из белых лилий. Всё это время Гермиона гладила кота и украдкой вытирала слёзы, но Том не рассказывал ничего такого.       — Тебе, наверное, сложно представить его стариком? — Том улыбнулся. — Честно признаюсь, для меня он всегда был младшим, за которым я приглядывал. Он любил странные вещи и был весьма экстравагантным, но для меня одним из немногих, кому я смог довериться.       — Корбан хороший человек. Мне его… — чёрный кот зевнул, вцепился когтями в шубу Гермионы, после чего сильно укусил её за указательный палец руки. — Ай!       Кот тут же сбежал, упав не белоснежную землю, и оставляя за собой петляющий след.       Том тут же подскочил к Гермионе и взял её руку в свою. Кот сильно вгрызся ей в указательный палец, оставив два глубоких следа от клыков, из которых текла кровь.       — Я залечу.       — Не надо, — Гермиона мягко накрыла ладонью его правую руку, в которой тот сжимал палочку, — это просто царапина. Скорее всего, я его чем-то напугала, поэтому он…       — Это ты меня напугала, а не его. У тебя руки как ледышки, Гермиона.       — Я, правда, очень замёрзла. Согрей меня.       — Давай вернёмся домой.

***

      Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Вдох. Алые пятна на снегу. Выдох. Как же хочется спать.       Гермиона садится в машину, пристёгивается и сразу же засыпает.       Ей снится… Впрочем, нет, ей не снится, она уже когда-то давно видела всё, но сейчас она вспоминает в медленном и беспокойном сне тёмные глаза с кроваво-красным отливом, девушку, подвешенную за руки, кинжал в его руках.       «Прошу вас! — Она бьётся, пытаясь увернуться от него. — Убейте меня! Убейте, но только не это! Умоляю…»       «Заткнись», — летит в её сторону холодный и требовательный приказ.       Но она продолжает кричать, поэтому ему приходится заставить её молчать.       Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Её тело холодное и безжизненное лежит рядом. Оно бездыханное, и Гермиона уверена, что начинает разлагаться, пока не видит, что лежит оно на рунах, которые поддерживают температуру.       На полу уже начерчен круг, сложное древнее заклинание читается — одна ошибка в котором закончится смертью для всех, кто в нём участвует, но если всё получится правильно, тело обретёт душу, а то тело, подвешенное в таком неестественном положении, умрёт.       Том разрезает вену на её левой ноге, и та стекает в серебряный графин.       Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Когда кровь иссякает, а подвешенное тело становится самого неестественного цвета из всех, какие Гермиона видела в своей жизни, Том поднимает графин, наливает в кубок воду, опускает указательный и средний пальцы правой руки, обмокая в крови, и мажет губы тела Гермионы. Когда ресницы вздрагивают, он обхватывает левой рукой голову, приподнимая, и поит труп кровью.       Всё происходит медленно. Тело, правда, оживает, щёки розовеют, она может двигаться и говорить.       «Гермиона, милая, посмотри на меня».       «Гермиона?»       «Это твоё имя. Моё — Том».       Она ничего не помнит, потому что ей нечего помнить. Она донор, который должен поддерживать жизнь в теле умершего человека. Когда кровь в графине закончится — её срок подойдёт к концу, и Том повторит всё снова.       Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Что нужно для того, чтобы тело не старело? Том знает это лучше всех. Чем больше тёмной магии, жертв и страданий, тем лучше. Том не запятнает руки Гермионы. Никогда. Её руки чисты и прекрасны. Он целует каждый её пальчик, припадает к её ногам как послушник к святому источнику, склоняет голову и кричит так громко и сильно, что кровь стынет в жилах.       «Сумасшедший, сколько из-за твоих желаний погибло людей, ты считал?»       «Зачем мне считать расходный материал?»       Гермиона задыхается во сне, хватая себя за шею и раздирая ногтями кожу. Она не может выбраться из этих видений даже с помощью физической боли.       Мир за стенами этого места — жесток…       Они ведут за Гермиону дневник, называясь её именем. Записывают всё новые и новые события. Описывают людей, с которыми общались: немногих впускают в эту золотую клетку, и каждая в них видит нечто своё, считая себя настоящей Гермионой.       Интересно, догадался ли мистер Яксли, что раз в лунный цикл его милая ученица Гермиона сменяется на другую?       Интересно, догадались ли люди, жившие в той стране, что развязала мировую войну, что ими так ловко манипулировали из-за их спин?       Интересно, догадалась ли одна из Гермион, которых были тысячи, что она ненастоящая?       Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Что их объединяло, кроме одного тела и единственного стремления?       Возможно, всепоглощающая нежность, которая их окружала в последние дни их жизни? Быть может, безумный печальный взгляд, преследовавший их постоянно? Или красивая и прочная золотая клетка, ставшая их последним приютом?       Каждая из них говорила «Я люблю тебя» и получала в ответ поцелуй в лоб.       Каждая из них говорила «Я скучала по тебе» и его рука касалась их волос.       Каждая из них была живым воплощением тихой грусти, покинутой всеми романтической героини, от которых Гермиону каждый раз передёргивало.       Он сажал их к себе на колени, подносил к их губам кубок, наполненный на четверть кровью их мёртвых тел, и они пили из его рук, блаженно опуская ресницы и нежно вдыхая.       …но и здесь ты не в безопасности.       Разрушенный мир эти Гермионы, если и видели, то в своих прежних жизнях, о которых в дневниках не писали. Но его видел Том каждый раз, когда выходил из того места, где держал очередную поддельную Гермиону.       Раньше он мечтал хотя бы о чём-то отдалённо светлом и по-своему справедливом. Раньше он хотя бы к чему-то человечному стремился, но то было раньше, не сейчас.       И мир под ним содрогнулся и треснул, разлетелся на щепки от его эгоистичных чёрных желаний, а после был собран заново, но так, чтобы ему было удобно в нём жить. Но так, чтобы охота в нём выходила быстрее, ведь Том долго ждать не мог, у него просто-напросто не хватило бы на это терпения.       Богиня Смерти покровительствовала ему, а тот, у кого была такая сила, созидать не мог, ему было подвластно лишь разрушение.       Зато список тех, на кого была объявлена охота, быстро редел.       Оставшиеся были трудно доступны и предельно осмотрительны.       Что там вам это жестокий мир? Миллиарды людей и так умирают всё время, подумаешь, в один миг с лица земли исчезнет целый город или за один месяц — целая страна? Тоже мне, удивили. Сколько раз история доказывала наличие государств, не способных бороться? Тех, что сдавались? Упираются только те, что больше остальных не похожи на большинство, самые гордые и упрямые, от кого больше хлопот.       Ты хочешь жить.       Я хочу жить. Очень хочу.       Вот и они хотят — те, что упираются, потому что знают, что в этом большинстве места им нет. Большинство не примет — убьёт. Прямо как тебя, Гермиона-номер-какой-то-там.       Однажды ты узнаешь правду…       …о том, что любви без зависимости в твоей жизни не случится.       Он наложил на тебя всеобщий запрет — теперь ты никому не нужна, ты одна и это правда. Скажи, к кому ты в своём уме сбежишь. И сбежишь ли? Разве ты его не любишь? Разве ненавидишь?       Правда в том, что ты пытаешься быть той, кем хочешь себя видеть — возвышенной над всем аморальным и неправильным, но, на самом деле, ты не такая. Ну кто ещё, скажи мне, в здравом уме и твёрдой памяти, пойдёт ради тебя (кого бы то ни было вообще в истории) на подобное? Разве не льстит? Не тешит самолюбие? Ты разве этого не хотела? Разве это не как та фраза о том, что можно ждать и из рая? В прямом смысле, он тебя достал из-под земли, из царства мёртвых, увёл из круговорота жизни и смерти, пошёл на сделку ради тебя с той, с кем обычно сделок не заключают.       Как может подобное не нравится? Не лги мне!       Ты лжёшь и деланно страдаешь, ты же рисуешься передо мной, разве я не вижу?       Ради чего? Высшего балла? Чистой совести? Мерлина ради, Гермиона, говори это кому-нибудь другому, но не мне. Уж я-то знаю, что все-все-все были бы счастливы, понимаешь, оказаться на твоём месте?       И что это? Что за испуганный взгляд, затравленного животного? Я не понимаю, почему ты так меня боишься? Ради тебя целый старый мир рухнул! Ради тебя одной! Ты обогнала Елену Троянскую.       Нет? Тебе этого мало?       Я так и знала, что ты жадная тварь.       …о том, что ты бессмертна.       А ты думала, что, откусив себе язык, сдохнешь? Можешь попробовать снова, но я боюсь, что Том потеряет остатки рассудка, наблюдая за этим во второй раз.       Оно тебе надо? Целую бесконечную вечность терпеть рехнувшегося напрочь то ли мужа, то ли опекуна?       Нет, если ты считаешь, что яд выглядит надёжнее, давай. В принципе, ядов много, и если испробуешь все на себе, сможешь составить превосходный справочник для наёмных убийц. Им понадобится.       Или ты думаешь разрезать вены? Только вдоль, не поперёк. Поперёк — тупо и медленно. Вдоль надёжнее и быстрее, хотя тебе спешить некуда.       И с высоты спрыгнуть можно. И утопиться в ближайшем водоёме, наложив в карманы камней, как Вирджиния Вульф. Помнишь, она тебе нравилась когда-то? Что ж, идёшь путём самого преданного фаната.       Или по классике? Повеситься тоже можно. Но знаешь, в чём разница повесят тебя или ты сама повесишься? В первом случае тебя ждёт быстрая смерть от перелома шеи, во втором — медленная асфиксия, ты обоссышься и обосрёшься ещё при жизни. От страха и попыток развязать узел, а твои глаза выйдут из орбит. Очень болезненный способ, я не рекомендую.       А, может быть, передозировка? О, Том достанет всё, что хочешь. Просто сделай больше. Правда, передозировка — вещь не самая приятная. От неё смерть, скажем так, не на пике удовольствия, а, наоборот, на пике самых страшных галлюцинаций в твоей жизни.       Самоподжёг. Для пущего эффекта на людном месте, при этом чтобы рядом был тот, кому нужно сделать больнее. Правда, Том подходит идеально. Ты же этого хотела? Малодушно отомстишь и проведёшь вечность после этого в аду. А разве был иной выход?       …о том, что ты никуда не денешься и придёшь к всё тому же исходу.       И твоё счастье или несчастье зависит уже только от твоего восприятия. Ты можешь, конечно, врезаться в тупик и не сдвинуться с места. Ты можешь, но какой в этом толк? Одна в целом мире, бессмертная, кому ты нужна, кроме него?       Никому.       И тебе придётся принять меня, потому что я — часть тебя, которая желает счастливой, безбедной, бесконечно долгой жизни в своё удовольствие. Я — та самая эгоистичная тварь, живущая в тебе, что каждый раз пускает слюни на Тома, которая желает его, которая хочет быть с ним и которой по большей части всё равно на твои душевные травмы и моральное падение.       Мне не плевать только на то, что ты там решила у себя и как распорядилась нашим общим телом. Я, между прочим, здесь главная, а не ты. Только благодаря мне ты выжила и заняла такое положение в этом мире, потому что я — всё то животное, что ты отрицаешь в себе.       Ты такая двуличная. Ты такая мерзкая. Как же меня от тебя тошнит.       Перестань ныть. Утри сопли. Возьми себя в руки.       Дай мне наслаждаться жизнью, которую я заслужила.       …и она раздавит тебя.       Гермиона просыпается.       В тёплой постели, в комнате, которая не изменилась за триста с небольшим лет. Здесь уже вечер. Солнце заходит за горизонт, опаляя замёрзший в вековом льду лес сияющим багрянцем. Дятлы стучат по каре, белки прыгают с ветви на ветвь, из-за чего то тут, то там осыпается снег шапками.       Тихо и спокойно. Красиво.       В такие вечера говорят, что богиня в хорошем расположении духа и у неё прекрасное настроение. А ещё говорят, что всё это не к добру, потому что за такими уютными вечерами обязательно следуют стужённые, с завываниями ветра, ворохом снега, падающего с небес, и жуткими морозами, когда даже те редкие птицы, не нашедшие укрытия, падают замертво. Таких дней страшатся больше всего, поэтому и маленькой (большой!) радости почти не замечают.       Всё равно большинство перебралось в большие города, где всегда тепло и из которых выйти почти невозможно. Под крыло своего отца, императора, который защитит, накормит, обогреет и укажет, что делать с их маленькой крупицей свободы.       И всё же здесь было красиво. В последние минуты догоравшего солнца было очень красиво, аж до слёз!       И Гермиона плакала, утирая слёзы руками, растирая белую нежную кожу до красна.       Укушенный котом палец немного болел, но больше всего изнывало сердце от тоски и горя, так резко за сегодня обрушившегося на её хрупкие, острые, маленькие плечи. Это горе такое тяжёлое придавило её, накрыло с головой и прямо сейчас ей было просто необходимо прижаться к кому-нибудь тёплому, ощутить знакомый запах и задышать ровно.       Когда Том вошёл вместе с ужином на подносе, Гермиона встала с кровати и подбежала к нему.       Не было слов. Не было ничего, кроме одного единственного резко и размашистого удара прямо по лицу. По его щеке. След от её руки остался красной отметиной на несколько минут, а может и часов, но его кожа точно горела долго, как и её рука.       Еда была отставлена. Кровать занята.       Гермиона решила, что пути назад точно нет и свой неправильный выбор она давно сделала, когда отклонила предложение Антонина и Драко. Выбор её был прост до дурости и эгоистичен до неприличия. Она выбрала Тома. А то, что не смогла его исправить, изменить, перевоспитать, сделать лучше, человечнее, добрее — то её вина целиком и полностью.       И те, что скажут, будто он изверг, демон в человечьем обличье, конечно, будут правы, но вина лежит не на нём одном — это Гермиона знала точно. Знала лучше любого другого человека на всей земле, во всей истории.       Винить было нужно и её.       Поэтому она не занимается сейчас с ним сексом, а, как бы это глупо ни звучало, любовью. Этому, к сожалению, она его научить не смогла, превратив его зарождавшиеся к ней чувства в испепеляющую агонию зависимого, одинокого, брошенного человека. Мир весь такой неоднозначный — серый с примесью красок и кучей вкраплений, и какая разница, на какой части этого мира будешь ты?       Гермиона любила его нежно: целовала, гладила, мяла так, как никогда до этого. Она подарила ему нежность, которой он был обделён. Она собрала с лица губами его слёзы. Она подарила ему время, в котором он был по-настоящему любим, нужен и важен. Так, чтобы он понял — кроме этого человеку большего не нужно. А он большего никогда и не хотел — Гермиона знала об этом долгое время, но отказывалась столько же признавать.       Жажда бессмертия от страха утраты и боли потери. Жажда власти от страха одиночества и нелюбви. Жажда силы от ощущения собственной ненужности и уродства.       Она его любила по-настоящему, быть может, впервые. И, когда он замирает в предвкушении, ожидая от неё, что та возьмёт его, как брала его всегда, Гермиона качает головой, ложится на спину рядом с ним и раскрывает объятия.       — Нет, войди ты в меня.       Том краснеет, его зрачки расширяются и руки едва заметно вздрагивают.       — Разве мне можно?       — Конечно, можно.       Он ей с трудом верит. Нет, скорее всего, прошлой ночью, когда она прочитала ему целую лекцию, почему она не хочет этого, почему она боится этого, почему она не принимает себя полностью, Том, видимо, подумал, что на подобном точно поставлен крест, как на самом извращённом соитии для Гермионы.       Но Гермиона извращением это никогда не считала. Она была не готова. Она думала, что подобное — это удел любящих друг друга искренне людей, как в тех книжках, которыми Гермиона зачитывалась, в которых пары подходили друг другу идеально, как две половинки одного целого, и были счастливы. Счастливы звонко, долго, до последней страницы, а, если верить автору, до конца своих дней.       Но Гермиона-то знала, что автору верить никак нельзя. Я бы хотела выразить огромную благодарность всем читателям, поддерживающим меня. Без вас я бы никогда не закончила эту работу по нескольким причинам, о которых я не хочу говорить (но просто знайте, что это так). Моя особая благодарность двум прекрасным леди, заказавшим эту работу под моим внезапным твиттом и взявшим меня на слабо. Лиза и Кристина, вся ответственность за зарождение этой истории на вас. И если вы думаете, что я не возьму с вас плату — очень сильно ошибаетесь. Я возьму. Готовьтесь морально к ней. Мы же договаривались, а я наш уговор исполнила в срок и полностью! Спасибо Айне за то, что сделала один выбор в последней главе и сказала мне, читая мой бред, что это очень круто и психологично, из-за чего я потом спала с улыбкой и у меня с души спал камень. А ещё спасибо ей за сказанное «Феномен того, что сознание в один момент существует, а в другой — нет… это очень страшно». Ещё большое-большое признание в любви Жени, которая прочитала почти всю последнюю главу и ежедневно слушала мои стенания. Словами не описать то, как твоя поддержка в буквальном смысле заставила меня продержаться на плаву всё это время. Без тебя я бы откладывала завершение на непонятное время, а ещё… спасибо за Корбана, которым ты со мной поделилась, за частичку магической России и Морану (без них всё было бы очень скучно и отвратительно плохо), и за оторванного от сердца Антона, потому что он твой. И вот без тебя бы точно не было бы моей любви к Корбану и Белле! И их счастья у меня вот здесь, потому что задолбали писать по ним стекло. Это не слёзы — это просто дождь. Я люблю тебя.