Интерлюдия IV

      В хладном мире, где теплу места не было, Гермиона встретила его — златокудрого голубоглазого юношу. До того, как он поклонился ей, поцеловал её руку, произнёс своё имя, Гермиона догадывалась, что его фамилия Яксли.       Звали его Келлан, Келлан Яксли.       Он был слишком похож. Болезненно похож на Корбана. Конечно, что-то было не таким — голос, например. Бархатистый и глубокий, с искрами балавства. Но всё это были мелочи — отголоски времени, напоминающие, что оно никогда и ни за что не останавливается.       Когда Гермиона смотрела на Келлана, когда она смеялась над его шутками, когда проводила с ним время на званных вечерах, в окружении высшего британского общества, её охватывала такая неописуемая радость, после которой неумолимо на плечи наваливалась тоска.       После этого не хотелось ни есть, ни пить, ни жить. Хотелось уйти, закрыться, забаррикадироваться, лечь на пол и застыть, сжимая палочку у виска, добровольно лишая себя жизни.       Это время было не её — все здесь были чужими и говорили они о чуждом. В конце концов, эта жизнь никогда не была её выбором.       Но она смеялась, пила из чужого бокала игристое вино, обнимала Келлана и дарила самую тёплую из всех своих улыбок Тому, что наблюдал за ней издали.       Келлан не был заменой Корбану. Келлан не был другом. Келлан был приятелем. Приятным во всём человеком, с которым было весело. В компании его знакомых и друзей было весело. С его подругами и приятельницами можно было наигранно воссторженно щебетать о кавалерах и подтранивать над молодыми людьми. За несколько званных вечеров и балов Гермиона обросла новыми-старыми знакомыми, новыми-старыми друзьями. Точнее их будущим, их продолжением, их призраками или, как там говорится, зёрнами — проросшими и завядающими.       Гермиона не хотела думать о своих щенках, о своих детях, о своём будущем, потому что у мёртвой яблони плодов не бывает. Да и война, да и сумасшедшее божество под боком, да и не то время, не то место, не тот человек.       Гермиона целовала Келлана в щёки, прижималась к его груди, ощущая знакомое-незнакомое тепло. Она стала тактильной и нежной. А когда всё заканчивалось, она сидела рядом с Томом, ощущала исходящий от него холод всем своим существом и содрогалась от собственных мыслей. Они кружили в голове, будто коршуны над разодранной тушей.       И если это закончится, когда это закончится, если это когда-нибудь закончится…

***

      У Келлана было много любимых занятий.       Во-первых, он обожал свои машины и любил быстро ездить. Во-вторых, он обожал красивую одежду и любил наряжаться. В-третьих, он обожал искусство и любил свой дом, в котором его любимое искусство жило. В-четвёртых, он обожал коллекционировать вино и любил распивать его в компании друзей в погребе.       У Келлана Яксли было очень много любимых занятий, можно сказать, что вся его жизнь состояла из них. Он душа компании, солнечный мальчик, радушный и добрый, искрящийся, притягивающий к себе все взгляды слиток чистейшего золота.       Но сам Келлан как бы ни казался добродушным дурачком — милым и добрым — был рождён властолюбивым альфой, жестокость которого иногда переходила границы дозволенного в приличном высшем обществе, в котором он бывал в гостях. Этот добродушный дурачок в нём был его светлой частью, а вот тёмной всегда оставался другой, живший жизнью военного.       На его красивых чуть ли не преломляющих перламутром свет руках было так много крови, что едва ли в коце рабочего дня чёрная кожа его перчаток могла защитить белизну его рук.       И за что он сражался? И за что сражались такие, как он?       За желания других.       Гермиона не думала о тёмной стороне его личности. Более того, она закрывала глаза на тёмную сторону своего мужа, потому что только так, а не иначе, могла существовать дальше.

***

      О Корбане Гермиона с Томом больше не говорила. Он бы её не понял.       О друзьях тоскуют точно так же, как и о любимых. Гермиона плакала, потому что она не могла никому ни о чём рассказать. Её бы не поняли, её некому было поддержать, ей некому было помочь даже словом, не действием. От того жизнь, в которой не было близких, казалась сплошным недоразумением.       Она оплакивала родителей и друзей ежедневно. Она оплакивала своих нерождённых детей. Она оплакивала свою несостоявшуюся жизнь. Она оплакивала себя. Её тоска была невосполнимой.       Ничто и никто, даже Том, даже человек, который, казалось, любил её, не смог наполнить её жизнь достаточным смыслом.       Когда говорят о любви, многие думают, что это сильнейшее чувство — смысл жизни. Когда говорят о семье, многие скажут, что ради неё можно умереть. Когда говорят о друзьях…       Гермиона боится узнать об Антонине. Гермиона боится узнавать обо всех друзьях из… прошлого? Гермиона боится услышать, что это так — никого, кроме неё и Тома, совсем никого не осталось.

***

      Когда Корбан приходит к Гермионе во сне (такое случается не так часто, как хотелось бы), он курит вишнёвые сигареты, много разговаривает с ней и почему-то решает бесконечное количество задач по трансфигурации. Он ненавидел трансфигурацию.       Гермионазасыпает с ощущением одиночества, просыпается в ещё большем одиночестве. И реальность студёным ветром бьёт её в лицо.       — Корбан, Корбан… — шепчет она одними губами, как золотая рыбка на берегу хватает воздух.       Переворачивается на бок, смотрит на спящего Тома. Как его смоляные кудри касаются высокого лба, закрывает глаза. Том — единственная нить, что связывает её с прошлым, с самой собой.       Сны раздирают раны в душе, делают больнее. Она решается засыпать с зельем «Сон без сновидений» и просыпаться не от горьких слёз и тоски, а от поцелуя Тома. Так жить легче — менее болезненно. Гораздо проще.

***

      Канун Рождества. Бал. Мерцание огней в морозной синеве неба. Гермиона кутается в серебристое манто, стоит на веранде их с Томом резиденции, над которой нет защитного купола и вокруг вечная, всё пожирающая, зима. Она в компании Келлана и других замечательных магов и волшебниц. Ей целуют руки, дарят подарки и целуют по-свойски в алеющие на морозе щёки.       Дышащая красотой и здоровьем девушка, которая долгие-долгие годы была скрыта от глаз посторонних и находилась под защитой сильнейшего мага, приковывала к себе всех как магнитом. Так много о ней говорили в свете: и правды, и откровенных вымыслов, что она, мол, не такая, как все, что она альфа, заключённая в хрупком девичьем теле, что и лет ей не один и не два десятка, а сотни и чуть ли не тысячи, и не спала она, а была убита, и не болела, а не было её.       — Не человек она, — шепчет Миллисента Поттер своей тёмноволосой подружке из Франции с раскосыми карими глазами и смуглой кожей, которую та постоянно осветляет, так как в моде — болезненная белизна. — Говорят, полудница из России. Говорят, он сам её оттуда привёз как трофей.       Глаза француженки округляются:       — Да ты что! — она прикрывает ладошкой губы и всё таращится на Гермиону, которую по-дружески (или нет) обнимает Келлан Яксли. — И она ещё никого не убила?       Мисс Поттер рассеянно кивает.       — Вроде бы, нет… Но говорят, что…       Гермиона не была осторожна. Она не думала о том, что скажут о ней другие. Ей было плевать на других. Она и не была совсем уж скормницей, но, если раньше ей казалось, что репутация — это нечто важное, то сейчас она ощущала себя, как выпавший зуб из челюсти. Своего места она так и не нашла.       — Келлан, — Гермиона сжимает покрепче его руку и шепчет ему на ухо, — от тебя ни одна девчушка не может отвести глаз.       Он смеётся ей в шею.       — Нет, от вас, миледи, — он нежное целует её тыльную сторону кисти. Конечно, кожи её руки он не касается, но вот нежной кожи перчатки, что лоснится под его розовыми чувственными губами — да.       Их игры не заходят далеко, но Гермионе даже нравится, как её муж белеет от ревности. Том отворачивается от них, когда Гермиона звонко смеётся, греясь под солнцем Келлана.       Она остаётся одна. Подарок той жуткой богини не даёт ей замёрзнуть заживо, и холода она почти не чувствует, только сердце бешенно колотится, когда она слышит звуки кадрили, заглушённые стенами и окнами их с Томом дома. Ей не хочется танцевать. Ей не хочется снимать манто, показывая лондонскому обществу откровенное алое платье, которое выбрал для неё Том. Гермионе в этом платье, подчёркивающем её молочные, болезненно сведённые вместе, лопатки, тонкую лебединую шею и нежные завитки медовых кудрявых волос, спускающимися волнами до узкой талии, было душно и тесно. Выскочить бы и побежать на волю. Бежать без конца и края, чтобы ледяной воздух колол разгорячённые лёгкие, чтобы белое тело её было всё в маленьких царапинах от острых льдинок, летящих ей вслед.       Убежать бы из ледяного ада. Из клетки.       Гермиона снимает с себя манто, оно падает к её ногам, надевает на себя маскарадную маску и стягивает кожаные перчатки, которые совсем недавно самозабвенно целовал Келлан. Они падают в снег.       Бескрайняя снежная пустыня погребает всё под собой. Гермиона — ещё одна её жертва.       — Если бы ты был здесь, — шепчет Гермиона. — Если бы ты только был рядом.       Гермиона отворачивается от снежной пустыни и содрагается всем телом, когда мех касается её ног. Она опускает взгляд вниз.       Знакомый-незнакомый чёрный кот смотрит на неё снизу вверх. Его зелёные глаза ей знакомы.       Гермиона моргает и животное исчезает, будто видение из…       …прошлого?

***

      От Гермионы веет морозной свежестью, и Том быстро и безошибочно находит её в толпе танцующих. Конечно, она снова с блондином. Вокруг неё постоянно ошиваются блондины. Том стискивает челюсти.       — У всего есть свои пределы, — рычит он Гермионе, разбивая её пару с одним из многочисленных отпрысков Яксли (они плодятся как тараканы).       Иногда Том даже жалеет, что покровительствует этому семейству. Всё-таки он не лишён некоторой доли сентиментальности, хотя ему казалось, что бессмертие высосало всё из него, что делало его человеком. Но всё-таки Яксли был одним из немногих.       Он больнее стискивает её пальцы, привлекая затуманенный болью взгляд карих глаз к себе.       — Послушай, — говорит она хрипло и настойчиво, — ты делаешь мне больно.       Том разжимает пальцы тут же, оставляет между ними всего ничего — пространство для электричества, для холода и огня.       — Извини, — он смотрит на её кудрявую макушку. — Они меня раздражают. Ты меня нарочно…       — О, только не начинай, Том! — она не повышает голос, но её слова звучат с грустной усталостью. — Я не хочу, чтобы ты меня ревновал. Я не дразню тебя. Я и Келлан, мы хорошие знакомые. Возможно, даже друзья, хотя, в сущности, он ребёнок.       — Эка, погляди, дитяти твоему почти тридцать! Вот это дети сейчас долго взрослеют, да?       — Не смешно тебе самому от этих слов? Ты его на сколько столетий старше? — Гермиона закатывает глаза. Их ссора во время танца похожа на перепалку двух стариков. Впрочем, они недалеко ушли от правды, пусть и выглядили молодо, но жили на самом деле ужасно долго.       — Я был бы не против, если бы ты обзавелась подругами и друзьями, но ты знаешь, что дружба не продразумевает под собой тесные тактильные контакты.       — Том… — Гермиона тяжело вздыхает. — Слушай, ну не тебе меня судить. Может, давай я как-нибудь сама разберусь, кого мне обнимать и что мне делать с моей жизнью, ладно?       — Будь благодарна, что я не запер тебя на замок, потому что я близок к этому. Я держу себя в руках из последних сил только потому, что я люблю тебя. Ты понимаешь, что это значит?       — Что я могу вить из тебя верёвки и мне ничего за это не будет? — елейным голосом, в котором искрятся смешинки, спрашивает она. Том тут же на мгновение немеет, осознавая, что в этой шутке одна неприкрытая правда.       — Да, — хрипло и тихо отвечает он, слыша, как в ответ, она заливается смехом. Комментарий автора: Решила закончить эту историю так, как хотела изначально, не оставляя смутных надежд и веры во что-то. Просто лежал у меня в закромах довольно давно эпилог Диктатора. Валялся, я бы сказала. И думала, что, если выложу, то, наверное, разочарую тем, что герои ведут себя не так, как думалось читателям. С другой стороны, я же не могу знать о том, как думалось читателям на самом деле. Так вот, лежал он у меня с самого завершения этой истории, просто я его не выкладывала, так как действие эпилога проходит через определённое количество лет после. И это довольно долгий промежуток по времени, но короткий по значимым для сюжета событиям, которые мне бы следовало всё-таки осветить, если я хочу, чтобы вы поняли эпилог, так как там много политически и мифологически обусловленных вещей. И я подумала: блин, хорошая ж юморная история получилась с феминистическим посылом, что людям-то читать про отношения двух женатиков. И, в общем, забила, а в марте 2022-го вспомнила про эпилог, достала его с пыльной полки и начала с ним работать в стол, потому что мне было плохо и тема хорошо подходила под то (и это) время, и меня успокаивала, поддерживала, будто говорила — «ты не одна в этом пиздеце!», — и я ей поверила. И писала дальше, некоторые моменты поменяла в художественном плане на то, что, не как бы я думала, герои чувствуют, а уже зная, что они они чувствуют. Закончила работу над эпилогом и снова его забросила на пыльную полку «никому ничего не покажу», но после случился великий отпуск 2024-го, когда я решила, про двух хтонь-супругов в самый раз дописать и показать. Хотя бы маленькому количеству людей. Хотя бы одному человеку. И вот мы здесь! P.S. Вас ожидает ещё четырнадцать частей, ещё одна интерлюдия и один большой эпилог. Между этой интерлюдией и эпилогом ничего не написано, только наброски. Ещё много юмора, местами неловкого, местами стыдного, по большей части злого и токсичного. Двое вам знакомых бессмертных (кажется?) хтоническиих супругов и несколько злых (или нет?) божеств. И война. Куда мы без неё, братцы?