Часть 1

Ⅰ — Разве ты посмеешь поднимать на меня оружие? — Ты потерял хватку. Я продолжу то, что ты начал. — Разве этому я тебя учил? Этой глупой жестокости. — А чему же? Ведь благодаря этому я смог очнуться и обрести светлось. — В тебе ее нет. Ничего я не смог тебе дать! Феликс взметнул оружие, направляя. «Не пожалей о том, что сделал. Иначе я жил зря.» — произнес мужчина. “Тъуф Тъуф!” — раздалось на небольшое помещение. — Что ж. Хорошая жизнь даром не даётся. Пора начинать. 1789 год.

“Напоминало мне все - юность. В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских, проживавших тогда на южной части Франции. Эти группы имели на меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной литературе. И места, что они мне описывали: отвесные горы, непроходимые леса, равнинные пустыни! Все оно, встречалось мне на пути.”

21 июля, 1789.

Принялся к подготовке новых революционных восстаний. Работы не пыльная, назначили народным комиссаром по делам национальностей LEF (liberté égalité fraternité). В течение нескольких десятков дней стал полноправным членом ГК и вошел в его президиум; 18 августа стал представителем в совете, кроме того, стал редакторами вновь воссозданной газеты «Враймент», оттеснив от руководства газетой Геры Бернара. Фактически стал одним из лидеров взятия Бастилии, сосредоточив контроль в своих руках над партийными организациями. 11 сентября произнес речь на сентябрьском митинге на площади Гарибальди. 20 сентября присутствовал на совещании членов комитета Государственной думы с представителями советов в Пале-Рояльском дворце, созванном в связи с отставкой Ришарко Д. от 18 сентября 1789 года. 22–29 сентября участвовал в работе III конференции LEF. 17 ноября был избран членом Главенствующего Комитета LEF. Когда я взираю на Армандо Либерта среди прочих лидеров нашей партии, мне кажется, что его соратники – Ринов, Маккели, Лутцрод и прочие – уступают ему целой головой. Он не просто один из руководителей, он высший духовный лидер, величественный орел, не испытывающий страха в борьбе и смело ведущий партию по неведомым тропам нашего революционного движения. Это письмо, простое и отважное, лишь укрепило мое убеждение в том, что Армандо — наш горный орел. Его убедительная сила, ясность логики, короткие и понятные слова, отсутствие лицемерия, громких жестов и пустых фраз – все это выделяло его речи среди обычных "парламентских" ораторов. Однако меня пленяла не столько эта сторона речей Армандо, сколько его непреодолимая логика, которая, хоть и суха, но убедительно овладевала аудиторией, постепенно заряжая ее энергией и захватывая полностью. Многие делегаты говорили: "Логика в речах Либерта – словно всесильные щупальца, охватывающие тебя со всех сторон и не отпускающие: либо сдавайся, либо готовься к провалу". На конференции революционеров в Вантаа (Финляндия) я надеялся увидеть великого человека, горного орла нашей партии — не только политически великого, но и физически великого. Мое разочарование было огромным, когда я увидел обыкновенного человека, ниже среднего роста, не отличавшегося ничем особенным от обычных смертных. И как же меня поразило то, что Армандо пришел на собрание раньше делегатов и просто беседовал с ними в углу, как обычный человек! Это казалось мне нарушением правил. Он настойчиво повторял: "Не гордись победой; закрепи свою победу; добей противника, чтобы он больше не мог подняться". "Не гордиться победой" — это особенность характера Либерта, помогавшая ему рационально оценивать силы врага и предотвращать возможные неожиданности.

Развернувшись на носках, Армандо прошелся мимо стола, за которым сидели члены партии. — Новости в газетах последний недели резонируют кричащими заголовками, — сказал первым Антоин Эрот. — Например? - повернувшись, строго спросил Либерт. — “Францией управляет сумасшедший!”. “Прочь саботажники!”. “Мы требуем правды!”. Армандо припечатал по столу и рявкнул. — Молчать! Взять завтра же под контроль все издательства страны и передать под личный контроль партии! — Но... — Даю полный карт-бланш в действиях! Отчитываться лично мне. — сжав зубы, грянул мужчина. Антоин кивнул и косолапо сел на место. Проходя мимо министра юстиции, Армандо положил руки ему на плечи и спросил: — А как у нас дела идут с государственным преследованием и непосредственные исполнением наказаний? — Как обычно, сэр. Выискиваем как блох, травим, как крыс. — ответил Лео Кампо. — Рад это слышать. — сказал Армандо без тени улыбки. — Позвольте доложить, — произнес чернявый парень. — Извольте. Ваша фамилия? — повернув голову, спросил Либерт. — Ламидзе. Феликс Ламидзе. — Понял. Вы были в Бастилии с Тевельсоном. Я не знал, что у нас новый председатель. — вскинув бровь, процедил мужчина. — Не успели доложить, господин. — заискивающи, промямлил Антоин на дернувшийся глаз Армандо. — Безнадёжное положение исправимо! Изничтожать любую возникающею угрозу, лишь при малейшем появление... — начал Феликс и стушевался под изумленными взглядами. — Продолжайте. — В стране надо установить тотальный контроль над всеми аспектами как общественной, так и частной жизни. Люди в целом сейчас также поддерживают режим в силу пропаганды, идеологии или страха. Граждане обычно боятся критиковать правительство, чтобы избежать более пристального внимания к своей персоне. А те, кто осмеливаются открыто выступить против режима, как правило, исчезают, и члены их семей находятся под неотрывным вниманием. — Немыслимо! — вскрикнул Кампо. — Извините, Либерт, но нас не поймут. Сейчас не то время, чтобы устанавливать новую диктатуру по старым правилам. В чем же тогда смысл нашей революции! — В Ваших словах есть резон, Ламидзе, — на удивленные взгляды Армандо нахмурился. — Что Вы господа, решили играть из себя богов, так становитесь бесами! Столь радикальные действия и правда опасны, но жизненно необходимы. Сегодня вы наблюдаете свободу, а завтра решетки, за которые нас упрячет добрый люд ввиду малейшей ошибки. Феликс, у Вас есть задумка, а программа? — Я сформировал что-то общее: диктатура, у власти находится фактически одна правящая партия, существует обязательная военная повинность, активно работают секретные правительственные службы, сильный упор делается на конкретные религиозные или идеологические организации. — При всем моем уважение к Вам Либерт и к членам нашей партии это немыслимо! Возрождение устоев каменного века, вот что вы предлагаете! Нельзя нам забывать о людях, чем же мы тогда будем лучше Короля! До момента, когда Вы образумитесь, я прощаюсь с вами. — препираясь, высказался Антоин Эрот. — Сплоченность всех сил для предотвращения погрома революции или полного торжества анархии и противодействия натиску контрреволюции. Разве не эта наша основная задача? — Разумеется. Однако не такими способами же! — За время собрания, Вы ни одной дельной мысли не высказали. — сжав кулаки, сказал Армандо. — А как только она появилась, отвергаете! В следующую пятницу я жду от каждого представление своего собственного, уникального решения! Все свободны. Руководители министерств медленно встав из-за стола, пожали друг-другу руки и двинулись на выход. Мужчина вымучено опал на кресло и откинул голову. Желания подняться и уйти в кабинет не было, он выбился из сил. В дверь постучали. — Войдите. — Армандо, — вбежав и окинув его взглядом, женщина осеклась. — Что с тобой? Опять слабость? — Нет, не переживай, — он провел рукой по неестественно бледному лицу, — Чего на ночь глядя пришла? — Документы принесла с отчетами. — ответила она. — Будешь работать? — Само собой. — отозвалась девушка и закашляла. — Элпис, фельдшер говорит о положительных изменениях? — Либерт встал и подошел к ней. — Тебе стоит пойти лечь, оставь я сам справлюсь. — Нет-нет... — заспорила она, — Сейчас не время отдыхать. В первую очередь служба. — Да, конечно, — Армандо склонил к ней голову. — Сейчас нам всем тяжело и все же... Победы без борьбы не интересуют. — Как нарочно все это. Не думал об этом? — Не знаю. Я уже ни за что не ручаюсь. Вот даже министры говорят мне о верности, но я не верю. А почему? — обвив ее руками, спросил он. — Ты не у могилы, чтобы убиваться горем! — девушка прислонила ладонь к его щеке и повернула лицо. — Усомниться — значит утратить силу. — Конечно... Да спасибо, — он отошел и повернулся спиной к ней, — Завтра еду в город. Возьму с собой Тевельсона, пусть посмотрит. — А этого парнишку? Феликса Ламидзе? — открывая дневник, спросила Элпис. — Он-то мне зачем? — мужчина перевел взгляд на картину «Затруднительное предложение». — Как же? Авраам взялся его обучать. — хмыкнула девушка. — Иногда думаю, а не зря ли я выбрал именно его... Слишком он независимый. — покачивая головой, проговорил Армандо. — Образумится. Сколько ему? 27? — Да. Рыжий парень. А ты бороду его видела? Как только отрастил, — ответил мужчина и улыбнулся. — Тоже заметила? — Такое сложно не заметить. Носится с тобой как пламя огня. — махнув рукой, высказалась Элпис. — Ничего. Вижу в нем потенциал, — поправляя волосы на затылке, полагал Либерт. — Так что там на счет этого Ламидзе? И его пригласи. — Первый раз сегодня увидела, пока все выходили. Слишком быстро ты привечаешь всех подряд к креслам министров. — Так без моего ведома сделали. Думал, ты добро дала. — обернувшись через плечо, поднял брови Армандо. — Да нет же. Славно устроились, — нахмурившись сказала девушка. — Узнаю, кто хозяйничает, пальцы пообрубаю. — Не сердись, догадываюсь который балуется. Ты не забудь извещение передать. — Прямо сейчас и пойду. — толкнув дверь, девушка вышла, а Армандо засобирался домой. II Утром Феликса разбудили соседи по комнате, которые возомнили друг друга друзьями и не стесняясь курили в комнате. Натянув на себя чистую рубашку, он был готов идти на кухню, как его остановили. — Ламидзе! Вам вчера записку принесли, сунули под дверь. Заберите-ка. — изрек один из жильцов. — Так на бумагу посмотрите, видно, что дорогая. Вы побыстрее ответ дайте, а то мало ли что. — добавил второй. Феликс молча взял конверт и сунул в карман. Выйдя на балкон, он медленно развернул листок и закуривая ознакомился. Как он и предполагал это приглашение на сегодня от лица Армандо. “8 декабря. 14:00. Подойдите к зданию правительства.” Кратко без де-юре. Такой подход понравился Феликсу, и он аккуратно положил цидульку под стекло стола. Накинув сюртук, вышел на шумную улицу. Взмахнув рукой, он остановил извозчика и направился к резиденции. Авраам нервно поглядывал на часы и оглядывался. Сегодня его первая вылазка в качестве члена коллегии военного и морского дела. Прищурившись, он заметил экипаж Феликса и скрестил руки на груди. В его глазах промелькнуло удивление, ведь он не давал ему приказ приезжать сегодня. Выскочив из кареты, Ламидзе подошел и пожал руку Тевельсону. — Не думал, что Вы будете в здесь сегодня, — в упор посмотрев, сказал Авраам. — Меня пригласили, — дернув плечом, пояснил Феликс. — Кто? — растеряв деликатность, воскликнул мужчина. — Армандо Либерт. — Ли...Либерт? — изменившись в лице, замялся Авраам. — Да. Пришла телеграмма, — качнул головой Феликс, — Чему быть, того не миновать, я так считаю, знаете. — Пожалуй, — собравшись с мыслями, согласился Тевельсон. — Господа, прошу прощения за задержку! — раздался сзади голос Армандо, — Элпис, останови ландо поскорей. — Конечно. Добрый день, месье. — поклонившись, сказала девушка. — Рад Вас видеть, мадмуазель Крёпе. Как Ваше самочувствие? — участливо поинтересовался Авраам. — Merci d'être venu, нахожу утешение в работе. — кротко ответила она и пошла к кучеру. — Вам повезло, господин Либерт встретить такую барышню. Я вот пока не сумел. — смотря в след, разоткровенничался Тевельсон. — Вы молоды, торопиться рано. — улыбнулся в ответ Армандо, — А вы господин Ламидзе, тоже одиноки? — Лучше быть одному, чем несчастным с кем-то. — держал ответ Феликс. — Сложно не согласиться. — медленно кивнул Авраам, процедив сквозь зубы. — Господа, кучер ждет. — окликнула их Элпис. Мужчины подались вперед и быстрым движением оказались внутри. — Куда путь держим, господа? — повернув голову, спросил шофер. — На площадь Побед! Осень создает одновременно упоение и легкую печаль. Буйство красок поражает воображение, но это так мимолётно. Ведь мы знаем, что это продлится недолго и на смену придет суровая зима. Смотришь на этот печальный пейзаж, и сам невольно предаешься мрачным раздумьям. По городу во время их пути люди удивленно оглядывались и шептались. Были и такие, кто, не скрывая эмоций махали рукой и громко кричали. Армандо с начало дороги сомкнул глаза в минуты покоя, Авраам приветливо махал в ответ, а Феликс потерял дар речи и только расплылся в улыбке. Кортеж установился около колонны. К тому времени за повозкой следовало непомерное количество народу, которое выскочило на улицу из-за слухов о правительственном выезде и газетных объявлениях. На площади был установлена трибуна для Либерта. Масса слушателей устроили овацию и рукоплескали, когда Армандо поднялся на помост. — Единоземцы! Французы! Это действительно верно, что Национальное собрание возобновило свои адские происки и продолжает их с бесстыдством, наглостью и дерзостью, достаточно ясно свидетельствующими о его презрении к вам и о его намерении вновь наложить на вас оковы. Пока оно боялось вашего гнева, как низко оно льстило вам, как угождало, как завлекало вас! Тогда высшим законом государства было спасение народа. Вы одни были сувереном. Оно гордилось быть в числе санкюлотов [название революционеров, возникшее от прозвища городской бедноты]. Едва вы сложили оружие и перестали проливать преступную кровь, как оно стало думать только о том, как бы усыпить вашу бдительность. В чем состоит долг народа? Существуют только два решения. Первое - ускорить суд над изменниками, заключенными в тюрьму Аббатства, привлечь к этому уголовные суды и Собрание и, если изменники будут оправданы, расправиться с ними, не считаясь с новым трибуналом и с негодяями — составителями предательского декрета. Второе решение, более верное и разумное, - отправиться с оружием в руках в Аббатство, вырвать из него изменников, особенно швейцарских офицеров и их сообщников, и перебить их всех. Какое безумие желать суда над ними! Он уже состоялся; вы захватили их с оружием в руках, поднятым против [вашего] отечества, вы перебили солдат; почему же щадите вы их офицеров, несравненно более виновных! Глупо было слушаться усыпителей, советовавших считать их военнопленными. Они изменники, которых следовало немедленно уничтожить, ибо на них ни в коем случае нельзя смотреть иначе. Как можно, говорите вы, предоставить все права гражданина тому, кто ничего не имеет и кому нечего, следовательно, терять. Нечего терять! Как лжив этот безумно надменный язык! Как несправедлив он перед лицом истины! По-видимому, люди, о которых вы говорите, живут среди нас безо всяких средств к существованию; иначе, если эти средства у них есть, то у них есть, мне кажется, и что терять и за что держаться. Да, эта грубая одежда, покрывающая меня, это убогое наемное жилище, в котором протекает моя жизнь, - да, я признаю, что это не земли, не замки, не экипажи; что с точки зрения роскоши и богатства это может считаться “ничем”, но с точки зрения прав человека — это не ничто, а священная собственность, столь же священная, без сомнения, как и блестящие имения богачей. Разве богачам и важным господам обязаны вы тем славным восстанием, которое спасло Францию и вас? Разве солдаты, сложившие свое оружие к стопам встревоженного отечества, не были из народа? А офицеры, которые вели их против вас, к каким классам принадлежали они? Боролся ли тогда народ для того, чтобы помочь вам защищать его права и его достоинство, или для того, чтобы дать вам власть лишить его их? Для того ли он сверг иго феодальной аристократии, чтобы подпасть под иго богачей? К счастью, добродетель, наперекор предрассудкам аристократии, естественна народу. Нация действительно развращена, если она постепенно теряет свой характер и свою свободу, переходит от демократии к аристократии или монархии. Это упадок, который приведет к смерти политического тела. Когда после четырехсот лет славы скупость изгнала, наконец, из Спарты нравственность и законы Ликурга, напрасно погиб Агис, взывая к ним вновь! Демосфен мог сколько угодно громить Филиппа, Филипп находил в пороках вырождающихся Афин более красноречивых адвокатов, чем Демосфен! Есть еще в Афинах население, более многочисленное, чем во времена Мильтиада и Аристида, но нет больше афинян. Какое значение имеет убийство Брутом тирана! Тирания еще живет в сердцах, а Рим существует только в Бруте! Толпа взревела от восторга, люди аплодировали, не жалея ладоней. Оркестр заиграл помпезный марш. Армандо тяжело дыша, медленно на ватных ногах спустился вниз. В руки ему преподнесли букет ландышей. Опустив их вниз, он увидел прелестную девчушку и улыбнулся ей. — Господин, Либерт! Всемилостивейший государь! Для меня огромная радость и честь встретиться с Вами лично! Благодарствуйте и примите презент! — кланяясь в пол, лепетала девушка. — Да, конечно. — улыбаясь, ответил Армандо. — Вы ведь останетесь еще тут с нами? — заливаясь румянцем, спросила девушка. — Я могу Вас провести к нашим. Они так мечтают с Вами пообщаться! Вы пример для подражания! — Не уверен... — потупив взор, произнес Армандо. — Но, я могу... — Господин, Либерт! — прошипела Элпис, хватая его под руку. — Времени нет. А вы тут... — и сморщив нос, замолчала. — Иду, — улыбнулся Либерт. — Я беседовал с почитателем. — Вижу. Тебя ждут. — сказала Элпис и потащила его за собой. — Дорогая, так и небо обрушиться! — вскинув бровь, выпалил Армандо. — Прекрати ломать комедию. О чем ты? — теряя терпение, спросила она. — И не думай о том, что глупая свиристелка займет твое место, — поддерживая девушку под локоть, заявил Армандо. — Рано или поздно это случится, — тихо ответила девушка. — В следующем месяце я планирую поехать на Пиренеи. Без тебя боюсь здесь дела пойдут совсем плохо, но не хочу быть там один. — Никого не возьмешь из партийцев? — уточнила Элпис, продолжая путь. — Нет, устал, — покачал головой Либерт. — Только тебя хочу. — Будь, по-твоему. Позабочусь о билетах, только дату подскажи. — Выбери сама. Тебе отдыхать придется за двоих. — грустно улыбнулся Армандо и вдруг навалился на нее. — Что с тобой? Что, Армандо? — придерживая его, вскричала она. — Кха-ха... — бледнее на глазах, он схватил ее за руку. Мужчина с трудом сдерживал стоны, прижимая руку к груди. Его лицо было бледным, покрытым холодным потом — Господи, Крёпе, что с ним? — заметив их, подскочил Авраам. — Скорее карету! Толпа взволнованно расступилась, в глазах людей застыло изумление. По площади пронес шепоток: “Еле дышит. Упал без чувств.” Мужики стянули шапки, женщины схватили детей. — Замолчать! — вскрикнул мужчина. — Господин Армандо перетрудился, выступая перед Вами и всем народом! Не сметь порочить его имя и наводить глупые, неоправданные слухи! Люд, смотря друг на друга, опустил головы и принялись молиться. Феликс как громом поражённый, медленно спустился с возвышения. — Молодец, ты брат, молодец! — похлопав по плечу, почтительно сказал Авраам. — Живо они тебя послушали! — Что с господином Армандо? — растерянно спросил Феликс. — Госпожа Элпис передала через гонца о вызове врача. Инсульт. III 25 декабря, 1790. На Рождество всегда хочется загадать что-то добродетельное. В такие дни и самому хочется быть мягкосердечным. Для меня же это исключено. Так что же я сделал за этот год? После того, как Либерта разбил удар у него полгода не функционировала правая рука. В те редкие дни я приходил к нему с донесениями и встречал он меня лежа на кушетке. Долго не мог проводить встречи и заседания, быстро уставал. Врачи говорили о положительных прогнозах, что паралич пройдет. Армандо лишь отмахивался. В одну из встреч он меня отрадно поразил. Но сначала поясню вот, что. История взаимоотношений Либерта и Тевельсона очень впечатляющая. Неизменным в ней было лишь взаимное признание ума и способностей, но политически они пару раз резко менялись. В 1781 году именно Армандо привлёк молодого Авраама в " Le Temps ", а Тевельсон увидел "волчью сноровку" будущего вождя, но уже на Втором съезде партии в 1784 году они окажутся по разные стороны баррикад. Дальше были несколько лет эпизодического сотрудничества, а в период 1785–1787 гг. взаимное соперничество достигло остроты - именно тогда Армандо писал про "Фемто", а Авраам - про "ума палата". 1788 год оба деятеля встретили со схожими взглядами на будущее. Поэтому вхождение Тевельсона в партию "LEF" было естественным процессом. Роль Авраама в революции известна хорошо, а в Гражданской войне - ещё лучше. Но постепенно яркие события заканчиваются - наступают рутинные будни. И здесь начинаются некоторые трудности. Армандо никогда после Июля не подвергал сомнению способности и умения Тевельсона, не вступал с ним в личные конфликты. Друзьями они тоже не были, но работали хорошо. Как видно, политическая обстановка не сильно мешала Аврааму. Он был фактически второй после Армандо фигурой в партии и единственным из всего высшего руководства, считавшим себя не учеником Либерта, а равноправным его партнером и союзником по революции. Тевельсон считал себя преемником Армандо, но не прикладывал специальных усилий для того, чтобы им стать, так как не видел угрозы своему положению со стороны оппонентов. Однако Либерт не планировал называть преемника вообще, так как не думал отходить от исполнения руководящих функций и не видел среди высших партийных руководителей достойных на то кандидатур. — Феликс, подскажите мне дружок, — приподнявшись сказал Либерт, — Где Авраам? — Господин Тевельсон ведет активное руководство партией. — Стра-анно, — протянул Армандо. — Почему же? Многие считают его Вашим приемником. — Я пока еще жив, — кинув на него взгляд, произнес Либерт, — А ему я не давал разрешения хозяйничать. Я и думаю... Почему ко мне министры так редко заходят, ведь не все так тихо в стране... Теперь ясно. — Не думаю, что господин Тевельсон делает что-то плохое. Народ не жалуется. — Да он никогда не жалуется, — пригладив волосы, заметил Армандо. — Лучше скажите, зачем Вы ко мне ходите? — Я... — Феликс опешил от такого вопроса, ведь в этом нет ничего странного, — Я справляюсь о Вашем самочувствии, но в первую очередь докладываю о работе. — Почему не Аврааму? — стрельнув глазами, спросил Либерт. Ламидзе замолчал и опустил глаза. — Не бойтесь, не расскажу ему. — Меня поражает высокомерие Тевельсона, который, видите ли, терпеть не может, оказывается, малейших ошибок. Он не понимает нашей партии. Он смотрит на нашу партию так же, как дворянин на чернь или как бюрократ на подчиненных. Разговоры об особой роли Тевельсона есть легенда, распространяемая услужливыми "партийными" кумушками. Никакой особой роли ни в партии, ни в восстании не играл и не мог играть, человек сравнительно новый для нашей партии в этот период. Он, как и все ответственные работники, являлся лишь исполнителем воли ГК (главенствующий комитет) и его органов. Кто знаком с механикой руководства, тот поймёт без особого труда, что иначе и не могло быть: стоило Тевельсону нарушить волю ГК и его органов, чтобы лишиться влияния на ход дел. Я должен сказать, прежде всего, что расхождения с Тевельсоном представляют не личные расхождения. Если бы расхождения носили личный характер, партия не занималась бы этим делом ни одного часа, ибо она не любит, чтобы отдельные лица выпячивались. — И почему же я взялся его учить? — с интересом спросил Армандо и тут же ответил. — Потому что хотел держать его рядом. В уезде. — Серьезно? — изумился Феликс. — Вы когда-нибудь задумывались о том, что Вам здесь на службе придется кого-то убить. — Объяснитесь, господин Либерт. — Позвольте. У человека может не быть семьи, друзей, но может неизвестная никому любовница. Или большая семья, друзья, но духовное одиночество. Это я к чему, к одному лишь врагу прибавляется еще несколько человек. Так Вы наживаете противников. Что ж, коли вы убьете одного врага вы заимеете еще, а если Вы сделаете врага другом, пусть и мнимым, получите поддержку от его окружения из-за его хвалебных слов. — А если человек освободится от привязи? — У каждого есть слабости. Кто-то беспокоиться о родных, кто-то за положение в обществе более примитивные существа за деньги. Есть человек, которого на первый взгляд не сломишь, но вот узнается, что он до смерти боится крыс и оставив на пару часов его с ними в комнате, узнаете и получаете все. Врага нужно держать в ожидании смерти. — К чему Вы мне это рассказали, господин Либерт? — Видишь ли, стоило мне расслабиться, как начинается двоевластие. Никто не оспорил такой кандидатуры, как Авраам Тевельсон, ибо, во-первых, он сразу по приезде занял позицию гуманиста; во-вторых, боролся среди межрайонцев за слияние; в-третьих, в тяжелые июльские дни оказался на высоте задачи и преданным сторонником партии. Тевельсон был вполне прав, говоря, что это (как управлять страной) не написано ни в каких книгах, которые мы считали бы для себя руководящими, не вытекает ни из какого мировоззрения, не определено ничьим опытом, а должно быть определено нашим собственным опытом. — Партия не сместит Вас. В конце концов рычаги управление и поддержка масс с Вами. — Ключевые посты заняты моими людьми, но сейчас появляются все новые в силу расширения полномочий. Мне нужен человек, который будет ставить их. Которому я могу доверять, — сказал Армандо и ткнул пальцем в мужчину. — Это будете Вы. Феликс не сводил взгляд с него и сжал губы. Он медлил с ответом, поскольку не знал требуется ли он от него. — Господин Либерт, я не имею никого отношения к этому делу. Я по большей части военный, бываю резок и холоден, такие качества не подходят для этого поручения. — Не все ли равно, кто Вы? — резко высказал Армандо, — Выполнять приказы будете только мои, потом посмотрим, где Ваши качества пригодятся. В кабинет вошла Элпис и поставила чашку с водой возле кровати. — Добрый вечер, господин Ламидзе. Как обстановка? — Стабильно, госпожа Крёпе. Думаю, мы уже закончили. Не считаю нужным больше задерживать. — сказал Феликс и поклонившись пошел к двери. — Постойте, Феликс, — напоследок добавил Армандо. — Завтра передам письмо со всеми подробностями. Надеюсь, Вы понимаете, что это не надо афишировать. — Да. — коротко буркнул мужчина. — Хорошего вечера, господин Ламидзе. — сказала Элпис. — И Вам, мадмуазель. Дверь со стуком закрылась. Девушка подошла к окну и выглянула. Феликс спешно выбежал из здания и поймал карету. — Что ты ему сказал? — обернувшись, спросила Элпис. — Ничего, — быстро бросив взгляд, откликнулся Армандо. — Все как обычно. — Почему его, тогда как ветром сдуло? — Не знаю, — глядя в пол, ответил Либерт. — Я к нему в друзья не набивался. — Не хочешь говорить не надо, — сжав губы, промолвила девушка. — Ты, когда врешь всегда в глаза не смотришь. Только не забывай, что я не они, на меня твои иллюзии не действуют. Медленно приподнявшись с постели, пошатываясь, Армандо подошел к столу. Спихивая со стола бумаги и придерживая обсохшую руку, с видимыми усилиями сохранял равновесия. То в одну, то в другою сторону покачиваясь, он поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Ты права, — еле дыша, твердил мужчина. — Я вру и делаю это постоянно, а разница лишь в том, что ты это видишь, а остальные нет. — Тебе совсем нехорошо, приляг, — покачав головой, сказала Элпис, — Я принесу лекарства и... — Прекрати меня жалеть! Как больного ребенка. — обливаясь потом, бормотал Либерт. — Мне надо работать, иначе я сгнию здесь! — Хорошо, я найду тебе дело. На сегодня здание закрыто, но завтра принесу, — медленно подходя к нему, убеждала она. С остекленевшим взором бледный как смерть, он подкосился на слабых ногах и уцепился за ее плечи. Лишаясь чувств, он произнес: “Ты только никому не говори.” Перетащив тяжелое тело на кровать, она стянула с него одежду и обтерла мокрыми тряпками. Смотря на его измученное лицо во сне, только удивлялась, как он еще жив. Врачи диагностировали после удара, что он был вторым, а не первым как все думали. Когда это случилось Армандо просто взял выходной и не обратился к врачу. Как оказалось позднее этот первый приступ привел к частичной потере памяти. Их первую встречу он тоже забыл. Это не была любовь с первого взгляда. Либерт первый раз встретил Элпис в январе 1779 года. Они познакомились в одной из квартир, где проходила встреча группы революционеров города. Внимание молодого мужчины привлекли две активистки – Ирма Герц и Элпис Крёпе. В самом начале Армандо решил приударить за Ирмой. Даже по некоторым данным, он делал той предложение, но получил отказ. После этого Элпис решила перейти в наступление, не желая оставаться на вторых ролях. Девушка добилась того, что стала настоящим другом Армандо, с которым вела долгие беседы на революционные темы. Они быстро сблизились, в 1780 году Крёпе приняла участие в создании «Союза борьбы», одним из лидеров которого стал Армандо. К тому же по воскресеньям молодой человек обычно наносил визиты семье Крёпе, где мать Элпис потчевала гостя своей стряпней. Хотя, забегая вперед, стоит отметить, что девушка оказалась хозяйкой, которой были чужды заботы о доме и о том, что подать к столу. Долгие годы с хозяйством ей помогала мать так, что после ее смерти партнеры часто предпочитали домашним обедам, еду в дешевых столовых. А уже в декабре того года, как и многие члены союза, Либерт был арестован и более года находился в тюрьме. Мужчину приговорили к трехгодичной ссылке в коммуну Лозерт в округе Кастельсарразен департамента Тарн и Гаронна в регионе Окситания. В 1781 году по делу союза арестовали и девушку, которую тоже приговорили к ссылке — в Закрушную губернию. Либерт попросил департамент полиции разрешить Крёпе, как его избраннице приехать к нему и отбывать наказание в Лозерте, о том же ходатайствовала и сама Элпис. Но, вернувшись в «французский» период отношений Либерта с его боевой подругой, стоит отметить, что он был лишен романтики. Некоторые приближенные даже ставят под сомнение – имели ли место чувства между этими людьми или же это был союз двух товарищей, объединенных общей идеей изменить мир. Но было в ней то, что привлекло такого пламенного человека, как Армандо. Как-то его близкий друг Питер Аделье сказал: «Либерт мог найти красивее женщину, вот и моя Элинор была красивая, но умнее, чем госпожа Элпис, преданнее делу, чем она, у нас не было. Вряд ли она была хозяйкой сердца и ума Армандо, но частью его жизни определенно владела. Она боготворила "великого лидера"…» — Опять я свалился обморок? — равнодушно спросил проснувшийся мужчина. — Да, — обернувшись, ответила девушка. — Ты бредил перед забвением. — Нет. Наоборот, рассуждал впервые за долгое время, — перелезая на край постели, пояснил он. — Дай потрогаю лоб. Ты весь горишь. — аккуратно поправив его спутанные волосы, заметила Элпис. — Оставь, — перехватывая ее ладонь, прервал Либерт, — Я выпустил пар и сейчас мне намного лучше. Вольно обводя круги на ее кисти, он расплылся в улыбке. Наклонив по щенячье голову, поднес к губам и отпустил. — Я так и не свозил тебя в горы. — подняв глаза, промолвил мужчина. — Не велика беда. Вот чтобы я делала там без врачей и помощи, если с тобой что-то случилось? Точно помешалась рассудком. Язык не поворачивает об этом думать. — Ну-ну, — заглянул ей в лицо Армандо, — Давай отправимся в конце недели. Добро, возьму с собой лекаря! На природе и мне станет легче, любезный друг. — Окажи и мне одну услуга, — девушка обратилась с короткой просьбой, — возьми с нами Авраама и Феликса. — Что за причуды, Элпис? Просвети меня. — нахмурившись спросил мужчина. — Ничего, что могло бы тебя беспокоить, Армандо. Мне они нужны для работы. — тотчас прокомментировала она. — И? — вскинул бровь Либерт, — Продолжай. Это явно не все. — Ты безжалостный. Знаю о твоих переживаниях насчет усиления Тевельсона у власти, поверь и я пытаюсь решить этот вопрос. Отдых тебе определенно нужен, да и не могу я оставить тебя. Давай возьмем их с нами. Один на один может на что-то и договоритесь. — В твоих словах есть резон, — кивнув головой, отметил Армандо, — Пригласи их. — Всенепременно. На сегодня больше посещений не запланировано. Можешь укладываться, документы я заберу с собой. Встав с постели, она подошла к столу и собрала бумаги. Уже выходя из кабинета, она заметила, что Армандо лег тут, не идя в спальню. Авраам натянул на голову одеяло, когда в комнату постучалась прислуга. Сегодня его единственный выходной, так почему эта пожилая женщина пришла так рано? Мужчина натянул халат и разрешил войти. — Господин Тевельсон, виновата, — кланяясь в пол лепетала Мавра, — Гонец никак не хотел уходить, хоть я и объясняла, что вы почиваете! Боюсь, это от господина Либерта, сэр. — Давай сюда, — оживленно воскликнул мужчина. Извлекая послание из конверта, издал нервный смешок и углубился в чтение. Женщина, открыв шторы, едва успела извлечь костюм, как вдруг он, скомкав бумагу кинул ее на пол. — Что-то случилось, господин? — растерянно спросила Мавра. — Да, — сжав губы сказал Авраам, — Собирай вещи! Нас отправляют в ссылку. Женщина, всхлипнув зажала рот рукой и выронила одежду.