Глава 7. Гниение

Как правило, о поступках совершённых ночью мы жалеем по утру...

Прошло уже 2 недели... А может и больше, один Шайтан разберёт, но после смерти рыжеволосой госпожи замок стал театром убогих и желание быть его предводителем быстро пропадало. Помниться, когда-то Великий Визирь Ибрагим Паша Хазрет Лери вожделел управлять этим государством, быть его властителем. Так почему же сейчас, когда он добился желаемого, в голове так пусто и темно? Больше нет никакой цели, в которую он бы вцепился зубами, нет указов, из-за которых он буквально шёл по головам. Врагов нет, но и друзей тоже. Нет чего-то великого, к чему хочется стремиться не оглядываясь назад. Что пошло не так? Почему же он всё ещё так несчастен? И ответ был на поверхности, как лодка в тихую погоду на водах Босфора. Виной всему та славянская ведьма, ставшая некогда его главной головной болью, а затем лекарством и ядом в одном лице. Оставлять её в живых было опасно, даже слишком. Её кончина была пределом его мечтаний, потому что совершена была по его велению, никак иначе. Да, такой он не видел её никогда. Вот только с её концом пришёл конец и ему. Он ведь лишился не просто врага, но и последнего из тех, кто стал ему близок. Последняя из приближённых Сулейману, часть семьи для самого Ибрагима, его существования, а бесцельное существование - гниение заживо. Казалось бы, избавился от всего, от всех бед - долгожданная свобода. Но что ему делать с этой свободой, если всю жизнь он искал тюрьмы? Единственное, что его всегда привлекало - невозможность выбраться, страх проигрыша. Не лучше ли было представлять более интригующие исходы, чем сейчас жаловаться на результаты? Она была везде. В его порой пикантных снах с её участием, в картинах, что заказывал когда-то Падишах, в покоях, настолько впитавшими её аромат, что выветрить его полностью было невозможно. Даже опуская взгляд на пол Ибрагим видел эти до странности голубые глаза, эти отливающие бронзой пряди волос, эти губы, которые изображали её коронную ухмылку. Он сходит с ума. Точно. И что же теперь делать? Как избавиться от неё? Образы мёртвой Хасеки всплывали в памяти, не желая убираться прочь, не позволяя начать новую жизнь. Казалось, она наблюдала со стороны за его агонией и потерей рассудка. Самые обыденные лица, мужские и женские, его собственные черты во сне и наяву драконили его подобием её. Стоя на балконе, проносились мысли о прошедшем годе. Паргалы считал его самым тяжёлым за всё своё пребывание во дворце Топкапы. Но, оглядываясь на всё произошедшее с ним, здравомыслие твердило: это был год невероятной близости, помощи, понимания со стороны той, к которой он бы в иных условиях даже не приблизился. Не взглянул. Не запомнил. Два умных врага обязательно объединятся и будут играть против глупого. И пусть играли они зачастую по одиночке, но мысли у обоих сосредотачивались в одном русле: "Я взберусь на самую вершину вместе с тобой, ты станешь моим величайшим грузом, но когда я вступлю на ту вершину, ты умрёшь. Ведь тогда и только тогда ты поймёшь, что проиграл, а я - победил. И это будет твой конец. Твоя боль и твоя награда за все твои шаги, действия, за всю жизнь". Они бы никогда не стали союзниками, слишком многое для них значила их личная междоусобица, этот вызов, этот азарт. По крайней мере так считал сам Ибрагим.

Самая испорченная дрянь, пошлое и развращенное сyщество. Я бы отдал все, чтобы стереть ей память, вычистить ей сердце, промыть её мысли, лишь бы она жила мной, каждым своим вдохом была обязана мне. Нет, я её не любил, я молился за неё, проклинал её, кричал и гнал прочь, тyт же хватал и тащил обратно, выворачивая ей рyки, закрывая рyкой рот. До того, как эта сумасшедшая ворвалась в мою жизнь, я дyмал, что любил, жил, был счастлив, все это забылось за секyндy, как я понял, что могу сделать её слабой для себя. Но будь она тысячу раз проклята, если бы позволила мне такое. Нет. Мы вместе вывернули эту империю наизнанку, вместе начали преобразование на руинах.

Могилы у неё не было. Точнее, как, конечно была, но её существование было сокрыто от любопытных людских глаз. Порой, когда становилось совсем тяжко, Паргалы приезжал к охотничьему домику, за которым и были закопаны её останки. Знаком убеждая стражу оставить его, он садился на ещё не примятой временем земле и начинал изливаться, то ли самому себе, то ли возникающему образу Султанши в его больной голове. Безумие. Самое настоящие, не замаскированное, как бывало прежде. Конечно, долго своё состояние Ибрагим скрывать не смог. Уже через несколько недель до него долетали обрывки сплетен из гарема, да и Паши Дивана не скрывали своего отвращения к подобному сопливому поведению нового Султана. "Наш Султан влюблён, как безумец или, вернее, как глупец. Не долго ему горевать осталось, за Хюррем Султан в мир иной отойдёт, Аллахом клянусь. Скоро умрёт он от сгнившей ненависти и мертворождённой любви внутри себя." И в чём то они всё же были правы. Скоро. На Стамбул медленно опускалась тьма. За вечерней трапезой новоизбранный Султан открыл бутылку хорошего вина, привезённого некогда из завоевательного похода ныне покойного Сулеймана Хана. "Огненная вода заставляет кровь бурлить, но она превращает война в собаку." Изысканные блюда на вкус были совершенно пресными, пережёвывать их было тяжко. Закончив с таким мучительным ужином, Ибрагим вышел на балкон проветриться, попутно захватив со стола маленький стеклянный сосуд. Как же прекрасна Османская Империя под покровом ночи. Весна. Чуть прохладный ветер колышет его бороду и волосы, в блаженстве Султан закрывает веки, наслаждаясь обволакивающей тело и душу теплотой и как жаль, что сегодня он покинет этот мир, на этом самом балконе. Он очень хотел остаться здесь, ведь у него было так много недосказанных слов, так много незаконченных дел и так много всего, что он ещё не успел сделать. Но сейчас он уйдёт туда, откуда больше не вернётся обратно, туда, откуда больше не принесёт Хюррем цветов на могилу. И всё же, Ибрагим не желал отправится на свою границу между адом и раем по чужой воле, лучше закончить всё самому, а ждать этот самый момент смысла больше нет. Конечно, он знал, что после вести о его самоубийстве в столице начнутся народные волнения, подданные янычары и простые купцы взбунтуются, возможно с позволения Аллаха даже ворвуться во дворец, да пусть хоть всё государство разворошат - для мёртвого Султана это не будет значить ничего. Слегка взболтнув пузырёк, он снял с него крышку и маленькими глоточками опустошил его полностью. Быстродействующий. Скорее всего ему осталось жить не больше минуты, ну и пусть. Повернув голову, Паргалы на пару мгновений смог уловить беглые очертания покойной Хасеки. Его начинает трясти как от озноба, улыбка госпожи расплывается, внутри живота сгущается комок ещё непереваренной пищи, алкоголя и токсичного яда. Вот уже и по губам течёт кровь. Опираясь на колонну, Ибрагим сползает вниз, каждым мускулом чувствует скорую смерть. Хюррем садится на корточки напротив, что-то тихо щебечет, он улыбается, а затем закрывает глаза и погружается в темноту. Второе из яблок оставалось на ветке, но внутрь него пролез червь, что выедал его изнутри. Плод быстро ссохся, и, не получив частичку жизни от яблони, упал оземь. Из него не произросло новое дерево, слишком сильно прогнили семена. Так и остались два похожих по судьбе яблока непонятыми друг другом, оставив яблоню на произвол.

Вот так и заканчивается давнее поверье о двух последних правителях Османской Империи. После их кончины государство долгое время находилось в смуте. Точно два яблока раздора, они свалились с дерева в разные стороны и не добившись успеха в партнёрстве разрушили всё вокруг себя, ввели Империю в хаос и уничтожили сами себя, не сумев выдержать такой груз или грех.