Эпилог

      Огромные жадные алые языки пламени взвивались в небеса. Всё вокруг устрашающе трещало и хлопало. По округе стелился едкий чёрный дым, от которого слезились глаза и нестерпимо саднило горло. Сверху на голову и плечи падали жгучие искры, оставляя на память дыры на одежде и шрамы на коже. Становилось настолько жарко, что даже металлу было впору расплавиться и растечься по проклятой земле, но Феликса трясло от озноба. Прежде аккуратные дощечки фасада рассыпались углями. В прошлом яркая лазурная краска шипела и коробилась, окропляя каплями землю возле остова фундамента полыхающего дома.       Теперь Феликс знал обо всём: о том, что доброта Маринетт Дюпен-Чен сыграла с ней злую шутку, о том, что Томоэ Цуруги вынашивала в голове планы, от которых мурашки бегали по коже даже у самых закалённых, о том, что вся привезённая в Ле-Блан партия препарата была экспериментальным ядом. Но больше всего поражало другое – Томоэ думала, что обезопасит дочь, выдав именную ампулу, а на деле оборвала собственный род. Так, может, всё же были шансы переломить исход?       Огонь полыхал, безжалостно пожирая всех и вся, норовя перекинуться на кроны ближайших деревьев, а потом подчинить себе весь перелесок. Но Феликсу было плевать. Он слишком многое понял.       Он не должен был выжить. Он отнял чужую жизнь. Кагами обманула судьбу, вложив в его пальцы именную ампулу с препаратом – единственную безопасную среди всех привезённых. Знала ли? Чувствовала ли опасность?       Феликс помнил всё. Как проснулся среди ночи от непривычно рваного вздоха Кагами. Как она ещё минуту задыхалась в его руках, а потом застыла с остекленевшим взглядом. Как он рванул во тьме в больницу, где должна была нести дежурство Роуз, но и её нашёл лежащей на холодном полу. Кукольное личико исказила мученическая гримаса, а на губах застыли ручейки крови. Как обезумев от боли бросился к дому Маринетт, вломился, разбив окно, и обнаружил её, трогательно свернувшуюся клубочком в руках Адриана. Если бы не впалые глазницы, серые губы и мертвецки ледяные руки, он бы даже счёл увиденную картину милой. Если бы не тонкие девичьи пальцы, что замерли на странице блокнота-дневника, где был изображён портрет юноши с лазурными волосами, он бы даже поверил в их союз. Но какое теперь это имело значение? Их сердца не смогли друг друга отогреть и остановились ещё до прихода Феликса.       Смерть… Смерть… Всюду его окружала смерть. Ле-Блан умер этой ночью. Феликс выжил и рассеянно разглядывал итоги мнимого благополучия.       А потом в поселение вломились чужаки. Топот и грохот наполнили мёртвые улицы. Они зачем-то забирали погибших. И тогда Феликс, взвалив на себя тела друзей, и прихватив на память блокнот Маринетт, что удачно попался под руку, тайными тропами поспешил убраться прочь – к дому на окраине, где ещё можно было скрыться от равнодушных приспешников Томоэ Цуруги. К дому, что когда-то построил искавший уединения Лука Куффен.       Феликс понятия не имел, что сделали с телами всех остальных жителей Ле-Блан. Прежде чем люди Цуруги оцепили мёртвое поселение, он успел вытащить лишь самых близких – тех, с кем разделил путь, полный надежд на старте и повлёкший в итоге гибель. Рискуя выдать себя, он вернулся за Кагами. На большее не хватило ни сил, ни времени.       Он сложил на крыльце ворох сухой травы и бросил туда несколько горящих спичек. Жадный огонь быстро перекинулся на дощатое крыльцо и очень скоро лизнул дверь в дом. Теперь Феликс наблюдал за торжеством пламени, не зная куда девать себя от разрывающей изнутри горечи.       Куда бежать… Кого искать… Во что верить… Ради чего жить?..       Бросив последний взгляд на полыхающий дом, он развернулся и по инерции зашагал в открывшуюся перед ним пустоту. Ещё вчера Кагами жарко обнимала его и не могла нарадоваться свободе. Ещё вчера они строили планы и начинали жить по велению сердца, а не по указанию свыше. На память Феликсу осталась стеклянная ампула с гравировкой. Любимое имя, что навсегда войдёт в историю. Не разбить бы…       Ноги несли куда-то вперёд, подальше от треска погребального костра. Феликс не видел перед собой ничего, а лишь блуждал среди воспоминаний. Он видел как вживую Хлою, что бежала от безапелляционных решений матери, влекущих гнусные перспективы. Видел Маринетт, готовую тысячи раз упасть и подняться. Адриана, что впервые познал мир вокруг, но не позволил жестокой действительности себя разжевать и выплюнуть. Луку, любившего настолько сильно и самоотверженно, что смог отдать жизнь. Джулеку, которая нашла силы принести себя в жертву будучи в шаге от финиша. И полные невыплеснутой тихой нежности глаза Кагами. Её учили быть строгой и стойкой, и она как покладистая ученица носила эту маску, которую наконец удалось сорвать и вышвырнуть.       Под ногу неудачно попала упавшая с сухого дерева ветка. Феликс зацепился носком ботинка и, не сумев толком сгруппироваться, плашмя полетел вниз. Лицо уткнулось во влажную траву, и тело содрогнулось от рыданий. Он хотел одного – умереть: получить пулю в грудь следом за Хлоей, пойти ко дну за Лукой, позволить учёным-маньякам выпотрошить мозг как Джулека. Нет, ложь. Перед смертью он хотел бы ещё кое-что сделать – обнять Кагами. Обнять её снова, столь же пылко как делал сотни раз прежде украдкой. Обнять, и пусть она не обхватила бы маленькими ладошками его спину, пусть не вдохнула бы поглубже, пусть сердце в её груди не пустилось бы вскачь от его близости. Обнять, ведь она совсем рядом и, может быть, ещё не стала жертвой всесильного огня.       Но не было сил подняться и броситься обратно в полыхающий дом. Феликс так и лежал на холодной земле, пока не забылся беспокойным сном.       Он ещё не знал, что впереди у него мучительно долгие годы отшельнической жизни, которой он не желал. Тонны боли, что будет лишь усиливаться день ото дня. Мучительный груз вины и риск тронуться умом от одиночества, если бы не ежедневное перечитывание дневника Маринетт и одной-единственной своей записи, которую он сделает, когда очнется. Эпоха свершившейся эпидемии и нового перекраивания мира, на который ему будет ровным счётом плевать.       Ему достались годы, отнятые у другого человека. Годы, которые он не заслужил. Годы, ставшие ему наказанием…