Хёнджин, "Неразделимое"

      Ночь постепенно уступает место дневному свету, позволяя едва-тёплым весенним лучам красить золотом все доступные поверхности. Из так и не закрытой форточки пробивается освежающая прохлада, качающая порывами ветра шторы.       А Хёнджин снова до невозможного близко.       Его любовь и привязанность растекаются акварельными мазками, заполняют каждую клеточку связанных, не существующих в отрыве друг от друга тел. Он ластится, — ведёт носом по скулам, целует под углом челюсти, обхватывает под грудью и прижимает к собственному сердцу. И без остановки шепчет-шепчет-шепчет.       Невесомо жмётся губами к шее, тяжёло дышит, и с каждой секундой обнимает только крепче, — словно боится, что в одно мгновение ты исчезнешь миражом. Подобно самому желанному сну.       И в тысячный раз хочется повторить, насколько он нужен, как необходим. В миллионный раз под грудью теплеет и разгорается желание подарить ему всю любовь этого мира, — справедливо заслуженную, такую же нежную и трепетную, вот только этих чувств не хватит и на сотую долю того, что чувствует он.       Как он чувствует.       Смазанные признания тают на губах, когда Хёнджин снова тихо выдыхает почти в самое ухо. Слышишь, как сердце у него под рёбрами грохочет так сильно, что импульсами разносится по каждой косточке позвоночника.       Хочется прижаться ещё ближе, — соединить и без того одно целое в окончательно неразделимое, — но если позволить Хёнджину сжать сильнее, наверняка под тонкой кожей захрустят кости. А его сердце выскочит из груди, оказавшись как можно ближе к твоему собственному.       — Знаешь, в последнее время мне почему-то становится грустно в мой день рождения, — он бормочет на грани выдоха, тут же прижимаясь губами к твоему плечу, словно запечатывая это вырвавшееся из груди откровение.       Каждым позвонком чувствуешь, как его сердце вздрагивает, — или это уже твоё собственное?       Ведь никакие слова не смогут это изменить или как-то исправить. Буря в груди никогда не исчезнет, лишь утихнет на время, позже только накатывая более сильной волной.       Остаётся только немного неловко развернуться в его объятиях и прижаться уже сердцем к сердцу, помогая им биться в едином ритме. Хёнджин же, чувствуя взаимность в порыве близости, чувствуя, как каждую его эмоцию с трепетом принимают и берегут подобно драгоценному камню.       Двигается ближе и дышит в самые губы, спешно проглатывая всё стремящиеся наружу признания. Ведь прекрасно понимает, что уже сотню тысяч раз всё это говорил. Сотню тысяч раз получал взаимность.       А невысказанное «всё будет хорошо» дрожит у тебя под ресницами, прячется в изгибе ласковой улыбки, безошибочно угадывается в каждом нежном движении ладони по короткому ёжику высветленных волос.       И он всё это схватывает, позволяя больше не произносить ни одного слова вслух. Потому что чувствует, — иногда слишком уж много и ярко, но всегда искренне.       Он чувствует, — и знает, что после всего, через что он прошёл, бояться больше нет никакой необходимости.