Глава XLI. Завесы прочь [17]

Воспоминание семнадцатое

      Дымка из пепла и тумана над равниной понемногу рассеивалась. Дефтердар Османской империи, Исмаил Паша, взглянул в подзорную трубу, изучая манёвры войска мятежников, недавно высадившихся с кораблей у Измитского залива. Под аккомпанемент громкой канонады пушек, пёстрые янычарские и сипахские полки двигались в сторону Диловасы — последнего укреплённого города, препятствовавшего продвижению в сторону Стамбула.              — Разведчики были правы. У Ахмеда не больше пяти тысяч солдат. — Исмаил оторвался от подзорной трубы и отдал её слуге. — Через север они не пойдут, там горные цепи и нет дорог, а здесь мы их задержим достаточно, чтобы истощить и дождаться подкреплений из столицы.              — Ты забываешь о государе нашем, паша, — негромко осадил его старый Рейс-эфенди, глава посольского управления. — Пока он в плену у этих мятежных кафиров, мы связаны по рукам и ногам!              Исмаил Паша хмуро посмотрел на горизонт.              — Коли так, Рейс-эфенди, почему они до сих пор не воспользовались этим преимуществом? Наш Повелитель у них в заложниках, но они всё ещё не требуют сложить оружие и пропустить их без боя в Стамбул.              — Если они убьют Повелителя в своём лагере, то это возымеет не тот эффект на челядь, какой они хотят, — предположил Рейс-уль-Кюттаб. — Они хотят добиться от нашей Валиде Султан официальной капитуляции и признания шехзаде Баязида Хазретлери истинным падишахом от крови Махидевран Султан.              — Это просто безумное требование, — хмыкнул Исмаил Паша, погладив бороду, — но и довольно продуманное… как если бы Ахмед Паша вдруг поумнел и понял, как совершить государственный переворот и при этом оставить у власти и себя… и нас, паша.              — Что ты хочешь этим сказать? — округлил глаза старый визирь.              Казначей огляделся, чтобы их никто не подслушал.              — А ты разве не знаешь, что в столице делается, Рейс-эфенди? Другие паши уже поняли, откуда ветер дует, а ты всё в толк не можешь взять? — Исмаил наклонился к уху старого дипломата. — Шехзаде Баязид собирает вокруг себя коалицию, чтобы вскоре взойти на престол. И делает он это втайне от Валиде Султан.              Седые брови Рейса взлетели.              — Что? Не может такого быть! Под носом у Валиде…              — Во дворец недавно вызвали Шейх-аль-Ислама. Как ты думаешь зачем? — пытливо выгнул бровь Исмаил и сам же ответил на свой вопрос: — Чтобы подготовить фетву о казни Селима и узаконить притязания на престол Баязида. Закон Фатиха, эфенди… Так вот если Селим будет казнён, а Баязид, взойдя на престол, будет помнить, что мы до последнего защищали дворец и его валиде, то мы не будем названы предателями. Ахмед Паша как бы говорит нам, что мы можем остаться у власти, как «прозревшие». Мы ничего не теряем. Нужно просто выиграть время, пока Баязид престол не займёт.              — Исмаил Паша! Как можно так…              — Это здравый смысл, досточтимый эфенди, и ты это понимаешь, — безразлично повёл плечом Исмаил и бросил косой взгляд на шатёр ставки командования. — Но что более важно… Это кафир, Паргалы Ибрагим. Он прекрасно знает о том клубке, что вьётся вокруг Баязида. И он наверняка собирается занять победившую сторону. Опять хочет предать своего господина и возвыситься, поклевав, как коршун, останки проигравшего… Я не допущу того. Он нам мешает.              Рейс-уль-Кюттаб с неодобрением покосился на дефтердара.              — А правдивы ли слушки, паша, что Паргалы Ибрагим вынудил тебя переписать на себя всё твоё имущество? Не тем ли злоба твоя обусловлена?              — Речь сейчас не обо мне! — Исмаил понизил голос и вздёрнул указательный палец кверху. — Ибрагим Паша — предатель дважды, это даже хуже ярма гяура и безбожника… Но что-то тут не так. Он готовит Баязида к престолу, но с тем и на условия Ахмеда Паши не соглашается. Он явно ведёт свою игру… но вот какую — я понять никак не могу.              Рейс-уль-Кюттаб задумчиво почесал седую бороду.              — Может, дело в Хюррем Султан? Слухи же ходят по дворцу, будто близки уж они больно…              По лицу Исмаила пробежалась судорога отвращения.              — Я бы не удивился, что они предаются блуду в полнолуние, испивая кровь младенцев, — выплюнул казначей и прошептал молитву. — Чтобы выжить, этот неверный сделает всё, даже споётся с самим дьяволом… Да и Хюррем Султан не лучше. Махидевран Султан однажды предупреждала меня, что власть её строится на ворожбе.              — А когда это вы с матерью шехзаде Мустафы успели такие деликатные вопросы обсудить? — поинтересовался старый интриган, выгнув густую бровь.              — Это было ещё до войны, — солгал Исмаил, отведя забегавший взгляд. — И тогда я не придал особого значения этим словам. Женщины верят во всякие глупости… Но сейчас даже моё мнение переменилось.              — О том, что Хюррем Султан — жади? Я всегда думал, это нелепые пересуды завистников.              Исмаил закатил глаза и цокнул языком.              — Ты старый и мудрый, но такой наивный, Рейс-эфенди. Подумай: какая женщина может безраздельно завладеть разумом мужчины на столько лет? Ещё и султана трёх континентов? Да невозможно такое. А как же то, что она сумела уничтожить армию шехзаде Мустафы, хотя на его стороне было огромное численное преимущество? Помнишь, как травила она их семьи? Это точно магия, говорю тебе.              — А если она ведьма, как и говорят в народе… то, получается, и впрямь с шайтаном могла спутаться? И Селим тогда… от Иблиса зачат?              Исмаил Паша пожал плечами.              — Он безобразно рыжий, как и его мать, будто волосы их — продолжение пламени геенны. Я хоть и не придаю значения байкам европейских гяуров, но их инквизиторы вешают да на кострах жгут тех, кто имеет эти рыжие волосы да веснушчатые лица. Это, говорят, дьявол так своих слуг отмечает.              — Тогда это объясняет, отчего столько горестей выпало на нашу империю после восхождения Селима на трон… — Рейс со скорбным видом принялся заламывать худощавые, дряхлые ручонки. — А доброго Мехмеда, так похожего на покойного падишаха, получается, Аллах отобрал у неё в наказание?              — Да, паша. А она поди обозлилась и, быть может, даже от нашего покойного Повелителя избавилась! Я не удивился бы… Всё ради того, чтобы на трон своё шайтаново отродье посадить да пролить больше крови для Иблисовых купелей.              — Бисмилляхи… — забормотал испуганно Рейс-эфенди, принявшись суетливо читать молитву на арабском и спешно умывать лицо, будто это могло как-то смыть услышанное.              — Так-то. Слишком многое это объясняет, паша.              Рейс-уль-Кюттаб взглянул на дефтердара с опасением, принявшись нервно чесать запястье.              — Ох, и что же нам тогда делать? Во что же мы впутались? Ежели даже спасём Повелителя… то, получается, слугам Иблиса послужим? — В глазах старика отразился сакральный ужас.              Исмаил снова посмотрел на шатёр и наклонился к уху Рейс-уль-Кюттаба.              — Доверять могу тебе, паша? Если ты не хочешь утратить своё положение, злато и кров для своей семьи, тогда ты должен довериться мне и послушать очень внимательно, — сказал дефтердар.              Старый дипломат охотно закивал, и Исмаил довольно кивнул:              — Купец при дворе Хюррем Султан, может, слыхал — Саид его зовут, — недавно проговорился, что Ибрагим Паша страдает какими-то болями и оттого глотает постоянно обезболивающие отвары на основе макового молочка и каких-то сильных трав. И, говорят, Хюррем Султан к тому руку приложила.              — Ох! Опаивает его своими ведьминскими настойками! Ох, жади богомерзкая!.. Тогда и Аяз Паша! Он же никогда!.. Ах, а я же ещё думал! — Рейс-эфенди хлопнул себя по лбу и начал лихорадочно расчёсывать бороду. — Как я мог быть так слеп! Как мог…              — Тш-ш, паша, не кричи ты так, не причитай! Мы ещё можем искупить вину перед Всевышним за слепоту свою… — урезонил его Исмаил, приложив палец к губам, и похлопал старика по плечу. — Так вот. Я выяснил имя юнца, который занимается, по приказу Хюррем Султан, передачей снадобий для Ибрагима Паши.              — Кто же это? Наверняка кто-то из близкого окружения госпожи… Сюмбюль-ага?              — Нет, — покачал головой Исмаил. — Это партнёр государя по играм, зовут Малек. Я выяснил, что Ибрагим Паша вытащил его брата и сестру из приюта и обустроил в городе. Брата недавно зачислили в Эндерун.              — Ох! Должно быть, паша доверяет ему, раз так много вложил в мальчишку.              — Само собой. Но Паргалы Ибрагим забывает о том, что тех, чью лояльность ты получаешь золотом, можно без труда перекупить, — ухмыльнулся Исмаил, потерев в характерном жесте три пальца. — Достаточно будет дать этому мальчишке Малеку парочку кошелей с золотом да отвести лишнее охранение от шатра паши, чтобы следующий его глоток этого снадобья оказался фатальным… Золотом я займусь, а вот тебе бы не помешало заняться стражей. Ты старый и уважаемый эфенди, дипломат покойного Повелителя, тебе командир охраны паши доверится.              — Но что я скажу? Как объясню это? — испугался Рейс-эфенди.              — Придумай, мудрый уль-Кюттаб! В конце концов, ты славишь себя как мудрейшего в Диване, почти как Шейх-аль-Ислам, — с честными глазами, но тоном, в котором так и переливался сарказм, сказал Исмаил. — Действуй. Сегодня Паргалы Ибрагим должен испустить свой последний вздох! Я отправлю гонца в столицу, скажу нашим друзьям, что Визирь-и-Азам, будучи опьянён и одурманен, приказал наступать на Ахмеда и отверг все переговоры, не заботясь о жизни государя. Пусть наши паши готовятся возвести Баязида на престол.              Рейс тревожно сглотнул.              — А что же мы будем делать, паша?              — Ежели всё сложится, я свяжусь с Ахмедом Пашой. Пускай предаёт казни рыжее отродье Иблиса. А что касается нашей армии… что ж, думаю, как только станет известно о воцарении Баязида, эта Смута закончится. На сей раз, по-настоящему. Да будет так, Иншаллах. — Глаза Исмаила Паши свирепо сузились, и он тихо-тихо добавил: — Это тебе за моего сына, кафир. Смерть за смерть.              Старый дипломат боязливо зыркнул на шатёр, расположенный шагах в тридцати от них. Можно было увериться, что внутри никто не мог услышать их приглушённый шёпот, но всё же Рейс-эфенди вздрогнул всем телом, когда увидел вперенные в себя пронзительно-злые глаза Ибрагима Паши.       

***

      Это была тихая, мирная ночь. Часть лагеря Ибрагима Паши спокойно спала, а другая — несла караул, перемещаясь между шатрами да возбуждённо переговариваясь о том, отчего же мятежная армия Ахмеда Паши бездействовала. Ночь была безлунная, и это вызывало в лагере странную тревогу: недавнее затмение жители Стамбула восприняли так, словно то было трагичное предзнаменование конца. А оттого с затаённым дыханием ожидали действий Ахмеда Паши. Героем он был или же изменником? Кто действовал от имени Иблиса-искусителя: хозяйка Топкапы, Хюррем Султан, или же Ахмед Паша, которого словно рука Всевышнего вела в самое сердце империи?              Исмаил Паша догадывался, что ночь будет бессонной, но не ожидал, что не сможет даже лежать на своей постели — та была словно напичкана иголками. Раздражённо отбросив от себя покрывало, Исмаил встал и подошёл к окну в шатре. Отодвинув штору, он посмотрел на угрюмое безлунное небо и помянул про себя Аллаха. Ходили среди мусульман поверья, что в такие дни око Всевышнего не достигало земной тверди и её обитателей. Ему хотелось верить, что это всё враки недостойных безбожников. Но почему в лагере было так мало зажжённых факелов и жаровней? В этом же не было никакого смысла в такую ночь.              По коже пробежались холодные мурашки, и он поёжился, хотя минутой ранее ему было невероятно жарко. Вдруг краем глаза он увидел шевелящуюся на стене шатра тень и резко повернулся. Но внутри никого, кроме него, не было. Исмаил подумал про себя, что сходил с ума. Прямо сейчас Ибрагим Паша уже должен был отойти ко Всевышнему, а утром лагерь ожидала бы новость о его трагичной, но, благо, тихой кончине во сне.              А затем… этой Смуте должен был уже настать окончательный конец. И душа его сына наконец упокоится в Раю, надеялся Исмаил.              Но сердце было не на месте, и дефтердар подошёл к своей постели, чтобы достать из-под подушки кинжал — обязательный атрибут любого опытного сановника в Османской империи. Но с ним стало спокойнее разве что на йоту.              — Кто здесь? Покажись немедленно! — выкрикнул он и удивился собственному голосу — настолько тот звучал испуганно.              Кажется, стражу даже не волновало беспокойство господина, вопящего из собственного шатра. Наверняка или заснули, или отошли за едой, или ещё какую крамолу учинили! Он намеревался утром наказать этих шакалов как следует. Сейчас же ему не хотелось высовываться. Хотелось замереть на месте и прислушиваться к подозрительной тишине.              Исмаил ошарашенно вздохнул, когда услышал чьё-то дыхание позади. Повернувшись, он встретился лицом к лицу с пустотой и собственным испугом. Никого не было в его шатре — должно быть, его фантазия разыгралась… но отчего-то ему казалось, что дыхание чужое становится всё ближе и отчётливее.              Исмаил выставил перед собой кинжал и встал в боевую позу, бросая взгляды влево-вправо. Что, если это просто полевые грызуны решили заскочить в его шатёр? Кажется, он отослал вчера слуг из-за дурного настроения и не сподобился отдать им грязную посуду с объедками. Он был слишком занят думами, и вот теперь его душевное равновесие и пошатнулось, да. Убийство Визирь-и-Азама было делом рискованным, вот он и…              Да. Это объясняло шум. Но крысы же не умели так дышать?              Вдруг шорох раздался с противоположной стороны шатра, и Исмаил резко повернулся в сторону звука. Кажется, это было похоже на шарканье сапогом по земле. Так совершенно точно не звучали эти гадкие грызуны!              — Выходи немедленно!              Ответом ему послужила зловещая тишина. Широко распахнув глаза, словно это могло помочь хоть что-то разглядеть в непроглядной темноте, он с безнадёжным отчаянием уставился на блуждающие по стенам шатра тени. Вдруг перед ним рухнуло что-то тяжёлое, и Исмаил совершенно не по-воински взвизгнул, отшатнувшись назад, и принялся размахивать перед собой кинжалом.              — Выходи! Выходи! Я тебя слышу! Стража! Стра!..              Уткнувшись спиной в кого-то, Исмаил почувствовал, как громкий крик его потонул в собственном отчаянном хрипе. На его шею упала тонкая, но прочная веревка, и воздух перестал поступать в его сжавшиеся в испуге лёгкие. Исмаил в ужасе принялся извиваться, биться ногами и головой, отчаянно пытаясь просунуть пальцы за верёвку, но усилия его были тщетны. Кожу и кости сковал невыразимый, сакраментальный ужас и предчувствие скорой погибели. В шатре появился свет — внутрь зашло несколько янычар, чьи лица были скрыты под масками, в руках они несли факелы. А вслед за ними в шатёр зашёл и Ибрагим Паша.              Глаза Исмаила зажглись слепой ненавистью, когда он увидел его ничего не выражающее лицо.              — Шай… тан… ова… бес… тия… — напоследок прохрипел Исмаил. В пляшущих на сквозняке огоньках от факелов можно было увидеть его синие губы, серую кожу и алым цветом бурлящие глаза, которые через пару мгновений закатились и навсегда потухли, едва скорбно хрустнули позвонки.              Когда бренное тело уложили на постель, а сам убийца осмотрел своё деяние со всех сторон, Великий визирь сделал несколько шагов к постели Исмаила и положил на его грудь Коран. Затем заговорщики переглянулись и покинули шатёр, который через пару минут объяло невесть откуда взявшимся пламенем.       

***

            — Пожар! Пожар! Шатёр Исмаила Паши горит! Несите вёдра, скорее! — вопили стражники, носясь взад-вперёд по лагерю и отвешивая пинков своим младшим по званию, чтобы те расторопнее носили воду.              Лагерь объяло постепенно нарастающей паникой. Из шатров повыскакивали визири, одетые в ночные рубашки, растерянные, непричёсанные, и взоры их тотчас набредали на столб чёрного дыма в центре лагеря. Они без труда узнали шатёр дефтердара. Громче всех вдруг сорвался на визг старенький Рейс-эфенди, который неотрывно взирал на пожарище с таким чувством, будто и сам в нём жарился в эту минуту.              — Убили! Убили! — вопил он.              Перепуганный старик бросился было к шатру, словно одно его присутствие могло потушить огонь, но с двух сторон его перехватили бравые сипахи, убеждая не совершать глупостей. А ведь Рейс сделал всё, как он велел! Просто хотел тоже закончить эту бессмысленную войну, вернуть наконец утраченную славу империи! И вот ещё один раб Божий был наказан за противостояние со слугами Иблиса.              Вид шатра, объятого пламенем, выжигал душу Рейсу уль-Кюттабу. Он рухнул на свои старые колени, и оглушительный перезвон пожарных колоколов соединился с воплями янычар и сипахов в удручающую какофонию, от которой у него заложило уши.              — Нападают! Они наступают! Войско мятежников! Беда! К оружию, братья, к оружию! — раздался яростный крик одного из старших офицеров янычар, и сразу после него лагерь сотрясло от заунывного воя сигнальных труб и барабанов.              Суета в лагере быстро достигла пика и превратилась в панику. Ибрагим Паша выскочил из своего шатра, закрепляя на ходу кольчужную рубашку. Его страшно пошатывало от побочных эффектов двойной — или, чёрт возьми, уже тройной! — дозы обезболивающего, но он был воином и выбора у него не было — предстояло сражаться с мятежниками. Смерти ему бояться не нужно было всё равно.              — Убийца! Убийца! — вдруг до него донёсся истошный крик Рейса-эфенди, и Ибрагим раздражённо повернулся на звук, пытаясь понять, что же ещё взбрело в голову старому маразматику.              Паргалы увидел, что трясущийся костлявый палец главы посольского управления был вперен в него. Рядом с ним стояло ещё несколько куббе-визирей, ещё даже не переодевшихся к сражению.              — Это он убил Исмаила Пашу, это он, это Ибрагим Паша! Слуга шайтана! Иблисов упырь!              — Что ты несёшь, старый ты бес? — зарычал на него Ибрагим, обнажая ятаган и направляя его острие на Рейса-эфенди. Сопровождавшие его стражники последовали примеру господина и встали по обе его руки плотным полукольцом. — Как ты смеешь обвинять меня?              — Убил! Убил он! Аллахом клянусь, он убил! — продолжал кряхтеть старый Рейс, непрестанно тыча в него пальцем. Визири с сомнением смотрели то на него, то на Рейса-уль-Кюттаба и не понимали, кому верить.              — Рейс-эфенди, нельзя такие вещи голословно…              — Этот шайтан сам знает! — не унимался дипломат. — Слышал же наш разговор, слышал! Вот и убил Исмаила Пашу!              Когда командир его стражи ощерился и сделал шаг к зарвавшемуся старикашке, Ибрагим остановил его жестом ладони и сам направился к Рейсу.              — Это какой же такой разговор я услышал, любезный паша? — убийственно спокойным тоном спросил Ибрагим. — Что аж решил сжечь шатёр Исмаила, а тебя не тронуть?              — Мы знаем, что ты и Хюррем Султан задумали! Она взаправду ведьма, беи, и Исмаил Паша вчера предоставил мне доказательства её гнусной ворожбы! Она приворожила Повелителя покойного! Нет сомнений! — Рейс-эфенди затравленно принялся озираться в поисках одобрения среди визирей. Затем он снова начал тыкать пальцем в сторону Ибрагима. — Султан Селим — плод Иблиса! А ты покрываешь ведьму Хюррем! Потому она простила тебе измену, хотя ты клялся, что жизнь готов отдать за покойного шехзаде Мустафу! Вы оба — пособники дьявола! Грешники!              — Это же какие доказательства ворожбы тебе, старый дурень, предоставили? Может, глаз лягушки, кровь девственницы и печень осетра, смешанные в дурно пахнущее варево? От него, полагаю, разум покойного Повелителя затуманился? Надеюсь, ты прямо сейчас скажешь «да», эфенди, иначе отправишься прямиком вслед за несчастным Исмаил Пашой. Итак? — пытливо поинтересовался Ибрагим, на скулах которого заиграли желваки.              По лицу Рейса-эфенди пробежалась рябь ужаса. В заплывших, впавших старчески серых глазках всё ещё блестели негодование и презрение, но тонкие сухие губы заходили ходуном от страха. Бедолага поди трижды спросился себя, непутёвого, какого рожна он вообще полез рубить правду-матку перед битвой, когда одной жертвой больше, одной меньше?              — Я не слышу ответа, Рейс-эфенди… Всё ещё не слышу, — тянул каждую гласную Ибрагим Паша, затем щёлкнул пальцами и подозвал командира своей стражи. — В таком случае, ты, гнусный предатель, сейчас предоставишь доказательства ворожбы твоей госпожи на Страшном суде Аллаха…              Визири отступили от старого Рейса, бросив на него напоследок виноватые взгляды. Позади них бушевала подымающаяся буря из ятаганов и заряжающихся огнебойных орудий. Враг нападал. Времени на пересуды и военные трибуналы не было. И каждый это понимал.              — Что, не будешь больше болтать попусту, Рейс-эфенди? Мне стоило бы оторвать тебе твой длинный язык много раз за годы службы, но я не делал этого из уважения к твоему возрасту и заслугам перед покойным государем, — объяснил Ибрагим. — Но потакать и дальше твоему злословию и больным фантазиям…              Янычары Ибрагима окружили старика и усадили его на колени. Вскинутый ятаган Паргалы блеснул в свете ревущих факелов и полетел было на шею тихо читавшего молитвы Рейса, как его остановили отдалённые вопли.              — Не стрелять! Это Николас Паша! Не стрелять!              Кровь застыла в его жилах, и рука с ятаганом остановилась в дюйме у шеи захныкавшего старика. Затем упала вдоль туловища. Его брат? Что он здесь, чёрт возьми, делал?              — Схватить его и заключить под стражу. Я лично казню его на восходе солнца, — приказал Ибрагим, направляясь к наблюдателям на вышках, которые и огласили прибытие Нико.              Он пробирался со стражей через плеяды лучников, янычар и сипахов, которые спешно занимали оборонительные позиции вокруг лагеря, готовясь к нападению неприятеля.              Настигнув одного из наблюдателей, спустившегося с вышки, он потребовал отчёта.              — Это точно мой брат? Ты уверен?              — Да, паша, я уверен.              Зубы визиря скрипнули. Он надеялся услышать отрицательный ответ.              — Он один?              — С ним ещё один всадник, паша, но их преследуют. А вслед настигает и армия Ахмеда Паши.              Ибрагим кивнул и, повернувшись к янычарам, взмахнул рукой в приказной манере, привлекая к себе внимание.              — Николаса Пашу преследуют! Приготовьтесь стрелять!              Лучники заняли места на холмах и вышках, выглядывая несущегося к ним на всех парах Николаса Пашу и его спутника, чтобы не промахнуться и не попасть по нему. В воздух было выпущено несколько зажжённых стрел, чтобы улучшить видимость на равнине, и они услышали далёкий рёв испугавшихся лошадей. В конце концов, янычары успели отворить ворота частокола, и внутрь ворвались оба всадника.              — Целься… и… огонь! — закричал командир лучников, и стрелки выпустили в воздух град из стрел, часть из которых успешно поразила врагов.              — Пустить в них ещё зажжённых стрел! Поджечь рвы вокруг лагеря! Мы отбросим их назад! — глава янычар инструктировал своих подопечных, советуясь с одним из воевод-визирей.              А тем временем двух всадников обступили вооружённые стражники. Вслед за ними неслись оруженосцы с предусмотрительно подготовленным питьём. Николас был без капюшона, а потому его узнали сразу. Он ловко спрыгнул с лошади и тотчас бросился к своему таинственному спутнику, который, напротив, был укутан в плотное покрывало и выглядел препаршиво: обняв лошадь, второй всадник едва держал спину и пребывал на границе сознательного.              — Принесите перевязочные тряпки и обеззараживающие мази! — бросил Николас приказ и, поддерживая бренное тело всадника, помог ему спешиться.              — Кто это, Николас Паша? Кто… О, Аллах всемогущий! — задохнулся один из куббе-визирей, когда на лицо второго всадника наконец упал свет от факелов. — Мой Повелитель! Повелитель вернулся!              Ибрагим оглушённо смотрел на то, как Николас с юным султаном, перебросив его руку через плечо, следует за лекарями и стражей в главный шатёр. Новость о возвращении османского государя из плена тотчас разлетелась по лагерю.              А наступление Ахмеда Паши чудесным образом захлебнулось.       

***

            Время уже кренилось к закату, когда Хюррем, срезая увядшие розы в саду, услышала вдалеке радостный вопль и фанфары. Сердце её замерло, когда пришло осознание: сын вернулся! Вернулся живым и невредимым!              Совершенно не помня себя она бросилась к воротам, потеряв по дороге туфлю, корону и платок. Стражники стыдливо отвернулись, едва завидев госпожу, которая неслась по каменной дорожке, сбивая стопы в кровь. Замыленные от слёз глаза сфокусировались на ребёнке, спешившемся с коня.              Очнулась она только через несколько минут, когда ей продолжали пересказывать заслуги Николаса, вырвавшего Селима из плена, а сама она всё ещё расцеловывала лицо сына, задыхаясь от слёз и заикаясь от сбивчивых слов любви и тоски, перемешанных с рыданиями. Хюррем сжимала Селима в объятиях, рассматривала каждый участок его кожи и захлёбывалась от слёз и ужаса, видя множественные ссадины, синяки, следы побоев и пыток. Но всё равно — живой. Для безутешной матери созерцать это было лучше всего на свете.              Она была так счастлива, что не заметила, что Селим ни разу не ответил ей взаимностью. Взгляд его так и остался холоден и равнодушен, вперенный в Топкапы, а руки продолжили болтаться вдоль туловища.              Затем Хюррем Султан, совершенно не стесняясь и не стыдясь своих чувств, набросилась на шею Николасу Паше, сжимая её так, что та едва не хрустнула. По счастью, соглядатаев было немного: только он, Ибрагим, да Фахрие с Сюмбюлем. Причём последний похныкивал и попискивал разве что на толику слабее своей расчувствовавшейся госпожи.              — Спасибо… о Аллах, спасибо, Николас Паша, спасибо, что вернул моего сына… целым и невредимым… это просто чудо господне! — шептала Хюррем и, отстранившись, чтобы судорожно стереть слёзы с щёк, посмотрела на старшего брата Ибрагима с невероятной благодарностью. — Я весь мир к твоим ногам уложу, клянусь, только попроси…              Нико чуть поморщился от боли, и Хюррем ахнула.              — Ох, ты же ранен! Мне очень жаль, — виновато произнесла Валиде Султан и, смахнув слёзы, зыркнула на старшего евнуха. — Сюмбюль-ага, я приказываю, чтобы у Николаса Паши во время его лечения были лучшие лекари. Пусть ни в чём не нуждается.              — Я лично всем займусь, госпожа моя, не извольте беспокоиться! — заверил её кызляр-ага, низко поклонившись. — Я думаю, нужно позвать того лекаря, Педро, прибывшего недавно в Стамбул. Говорят, он настоящий гений!              — Да! Это замечательная идея, — вздохнула Хюррем радостно. В такие чувствительные моменты, как этот, казалось, можно было и впрямь попросить у неё звезду с небес — и она бы приказала достать её. — Позови Саида скорее!              Ибрагим, который тоже вернулся из театра боевых действий, но всё это время стоял в задних рядах, вздрогнул всем телом, едва услышав это поганое имя. Он вытаращился на Сюмбюля, который через пару минут вернулся к госпоже в сопровождении Саида. Тот явился к ногам Валиде Султан в самом что ни на есть фривольном виде: на нём была свободная рубаха, халат, шаровары да дорогие туфли с загнутыми носами. Через расстёгнутый ворот можно было увидеть тяжёлую золотую цепочку с подвеской искуснейшей работы, инкрустированной кроваво-красным рубином. Ибрагим без труда узнал работу придворного мастера-ювелира и побагровел от гнева.              — Саид, — позвала его Хюррем мягким голосом и протянула ручку для поцелуя. Саид незамедлительно воспользовался приглашением и прижался губами к тыльной стороне ладони госпожи, неотрывно глядя ей в глаза. — Ты говорил о лекаре по имени Педро. Кажется, испанце. Так вот я хочу, чтобы ты пригласил его ко двору. Пусть лечит Николаса Пашу.              — Да, моя госпожа. Я немедленно отправлюсь к нему, — бархатным голосом заверил её Саид.              Она ведь могла отдать этот приказ через Сюмбюля. Чушью было вызывать сюда этого проходимца Саида, только чтобы обменяться с ним парой фраз! Ибрагим почувствовал, как кости ломит от ярости, стоило всей выдержки, чтобы не сорваться и не сломать ублюдку шею прямо у ворот дворца. Но он сдвинул взгляд на Хюррем, которая проводила Саида мягким взглядом, а затем продолжила любезничать с Николасом вполголоса, ещё и положив руку ему на скрещенные ладони, выражая так свою признательность. А его для неё не существовало. Он был пустым местом.              Но затем Ибрагим наконец заметил, что виновник всего этого торжества, султан Селим, с совершенно безучастным и глубоко озлобленным взглядом стоял посреди дороги, будто не хозяин дворца, а какая-то паршивая овца.              И вдруг он сорвался с места, бросившись в Топкапы.              — Что такое? Селим? Селим! — ахнула Хюррем, подобрав подол, и побежала за сыном. — Куда ты, мой лев? Вернись! Тебе не стоит…              Ибрагим не вслушивался в увещевания матери, вернувшей своё дитя. В сущности, её радости больше не трогали его. Всё, что сейчас волновало Ибрагима, это то, что мог увидеть Селим во дворце. А ведь Исмаил оказался прыток и прозорлив, стоило ему отдать должное. Жаль, что он не дожил до этой минуты. Было бы забавно поглазеть на выражение его лица, подумалось Ибрагиму, чьё лицо исказилось хищной предвкушающей ухмылкой.              Он ещё упьётся её болью. Упьётся горечью и скорбью. За то, что осмелился отступить от своего первоначального плана и полюбил эту шельму, а потом она стала убийцей его семьи, Ибрагим испытывал такой стыд и такую ненависть к себе, что желал ей пережить агонию ещё сильнее.               Вопли привратников о прибытии Повелителя ничего не успели исправить. Селим знал, куда идти. Прямо на сцену, где готовилось развернуться самое настоящее представление… Ибрагим не задумывал, что всё сложится именно так, но теперь подобный исход казался ему ещё слаще.              Селим ворвался в Мраморный павильон — место встречи, кажется, всех мятежных душ империи, — и на него уставился десяток пар глаз. В центре полукруга сидел на тахте шехзаде Баязид с фетвой в руке, а вокруг него, словно облизывающиеся шакалы, стояли визири, которым пришла расчудесная весточка о том, что перемирию не бывать — и пора тайно на престол Баязида сажать.              — Б-брат… — заикнулся Баязид, выронив фетву, и неловко приподнялся на троне.              Стиснув челюсти, Селим подорвался к Баязиду и схватил его за грудки.              — Предатель! Ты на трон мой хотел сесть! Пока я ещё жив! Предатель! Я тебя убью!              — Нет, брат! Я думал… я думал… мне сказали, что тебя казнят… я ничего не хотел…       Селим схватил выпавшую из рук брата фетву и, даже не заглядывая в неё, ибо знал о содержании, ткнул ей прямо в лицо Баязиду. На подрагивающем лице его вздулись вены, в глазах стояло такое безумие, что любой бы не стал сомневаться — прямо сейчас он был способен на братоубийство.              — Да?! А это что тогда? Что это за фетва?! Она о том, что ты занимаешь мой престол! И для этого ты позвал сюда Шейх-аль-Ислама! — закричал Селим, тыкая пальцем в блюстителя законов шариата.              — Это неправда! Это всё не так, не так! — захныкал Баязид, срываясь на крик, не то злясь, не то пугаясь его ярости.              Селим опрокинул брата на пол и принялся совершенно не по-султански пинать и бить его кулаками, выливая всю ярость, горечь и боль ребёнка, которого длительное время истязали в плену. Он плакал, избивал брата, который уже даже не сопротивлялся, пока его силой не оттащили визири под аккомпанемент воплей матери. Хюррем встала между Селимом и Баязидом, схватив за плечи своего старшего сына, и что-то кричала ему, о чём-то молила, но взгляд его был вперен только в брата. Селим вскинул руку, и стражник поблизости передал ему ятаган. Лязгнула сталь и затем блеснула, взметнувшись в воздухе.              — Стража! — решительно заорал Селим. — Я приказываю казнить каждого визиря под этим куполом, который участвовал в этом предательстве! Сейчас же! А кто возбранится моему приказу — того казню своими руками! Прямо сейчас!              — Нет, Селим, родной, опомнись!              — Прочь, мама! Прочь! — Селим с недюжинной силой оттолкнул от себя валиде, и та, охнув и пошатнувшись, рухнула в подставленные объятия Сюмбюля-аги. Блестящие от слёз голубые глаза вонзились в оторопевшую Хюррем. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! Во всём ты виновата! Стража, выполняйте мой приказ!              И стражники выполнили его, поколебавшись разве что мгновение. Всё лучше, чем потом быть уличёнными в воспрепятствовании правосудию — в конце концов, лежащая на полу фетва, которую через минуту забрызгало кровью предателей-пашей, и впрямь называла шехзаде Баязида новым падишахом Османской империи.              — В Кафесе запереть моего брата Баязида! — рявкнул Селим, когда дело было сделано и полы его мешковатой одежды были обагрены кровью предателей. Всё его тело конвульсивно трясло, но ярость и адреналин не давали передышки.              Хюррем в немом ужасе глядела на то, как ятаган падишаха упёрся в грудь «мятежного» шехзаде, когда того под руки подняли стражи. Она буквально не могла выдавить из себя ни малейшего звука — настолько происходящее выбило её из колеи.              — В память об отце я не казню тебя, Баязид. В последний раз прощу тебя. Но света белого ты больше не увидишь! — пообещал он грозным шёпотом.              Наблюдавший за всем этим у входа в павильон Ибрагим Паша поклонился Селиму, когда тот прошествовал мимо него, а затем гнусно усмехнулся. Это было только начало. Самое-самое начало.       

***

            Одной из немногих благодетелей Селима, которые совершенно точно достались ему в наследство от отца, была отходчивость. Несколько дней горьких слёз, истерик и угроз Хюррем Султан всё же настигли нетленных остатков совести Селима — и тот согласился на то, чтобы сделать пребывание Баязида в Кафесе чуть более комфортным. По крайней мере, ему были дозволены прогулки дважды в день.              Но каждый понимал: согласился на это Селим, скорее, благодаря личной просьбе Николаса Паши, который из бледной тени своего брата Паргалы превратился в главного человека во дворце. Самого почитаемого и уважаемого.              Ибрагим знал, что мальчишка стал марионеткой в руках Азраиля и делал всё, что ему прикажет Маляк аль-Маут. Должно быть, влияние Нико было той единственной причиной, по которой Селим пролил в столице крови в порыве праведного гнева чуть меньше, чем мог бы.              Если кто-то думал, что с возвращением Селим-хана во дворец в империю вернётся мир — то он жестоко ошибся. Смех в Топкапы замолк, затихла музыка. Жители дворца передвигались, как тени, опасливо озираясь по сторонам, словно ожидали, что их вот-вот убьют. Недовольства в городе только нарастали. Слухи об убийстве Великим визирем Исмаила Паши, ещё и во время чтения Корана, разнеслись по городу со скоростью лесного пожара.              Вспомнилось всё, каждый грешок Паргалы Ибрагима. Из ниоткуда полезли, как крысы, свидетели его блуда в борделе «Ракшаси», где заведовала Марция, которая вдруг трагично скончалась. Вдруг все очистили и обелили имя Аяза Паши, которого Ибрагим Паша коварно довёл до казни, подделав улики и выпытав из него лжесвидетельство. С учётом отвратительной репутации Ибрагима, который прослыл не только предателем Мустафы и алчным до власти кафиром, так ещё и пьяницей, злоупотребляющим опиатами, беснование народа с каждым днём распалялось всё сильнее.              Но Ибрагим наблюдал за всем этим абсолютно беспечно. Он расслабленно восседал в своём кресле на террасе, прогоняя в голове чужие мысли, запивая их вином, и слушал нанятых — а ещё и воображаемых — музыкантов, подёргивая носком туфли в такт мелодии и подбрасывая свой контракт в воздух.              — Что ты здесь делаешь? — услышал он сердитый голос позади.              Паргалы издал булькающий смешок. Сидел-то он в своём любимом кресле на террасе — вот только не на своей, оказывается. А на террасе Хюррем Султан, куда вероломно заявился через потайную дверь.              — Сижу, — игривым, пьяным голосом отозвался он и посмотрел на Хюррем из-за спинки кресла. — На что ещё это похоже, госпожа?              Она неторопливо подошла к нему и, увидев, что он пил, поморщилась в отвращении.              — В кого ты превратился? Жалкое зрелище.              — Жалкое? Почему жалкое? — с наигранным удивлением поинтересовался он, наклонив голову вбок и улыбнувшись. — Потому что я пью? Так это всё внешнее. Ты, может, выглядишь получше моего, госпожа, но внутри… такая же жалкая.              Хюррем сузила глаза и ответила ему гнусной усмешкой.              — Огрызаешься, потому что твой брат сделал то, что тебе не удалось? Потому что в глазах всех он — герой, а ты — зарвавшееся ничтожество?              — Ну, коли так… то вкус на мужчин в своей постели у тебя сомнителен, госпожа, — облизнулся Ибрагим, наблюдая за тем, как расцветает гневливое выражение на лице Хюррем. Он уже и забыл, как любил наблюдать его. — Полагаю, избавившись от меня, ты тотчас подозвала к себе этого вшивого Саида? Твоя намасленная вишнёвым маслом кожа исстрадалась поди без мужских ласк, не так ли? Даже когда сын твой был всё ещё в плену?              Хюррем посмотрела на него сверху вниз морозным, пробирающим до костей взглядом. Так можно было смотреть либо на смертника, либо на дохлую крысу, поданную под крышкой блюда вместо жаркого. Но в конце кривая улыбка всё же прочертила её губы.              — Всё скулишь да скулишь… Что скулил при покойном Сулеймане, истекая слюной на свободу да на его трон, высунув язык, что при Хатидже Султан, что сейчас… Ей-богу, Ибрагим, твои язвительные комментарии утомительны. Мне опостылели твои жалобы, они избиты до неприличия.              Если бы она вонзила ему в сердце кинжал дюжину раз, то разве что это сравнилось бы с эффектом от произнесённых ей слов. Ухмылка погасла на его губах.              — Что ты сказала? — тихо прошипел он.              Хюррем от души закатила глаза. Если она и злилась, то прямо сейчас это было каплей в море её экзальтации от возвращения сына из плена.              — Полагаю, от пойла у тебя и слух стал хуже. Может, мне смилостивиться да позвать к тебе лекаря, которого нашёл для Николаса и Селима мой Саид?              Он даже не понял, в какой момент вся его спесь слетела и он разозлился. Убрав кубок в сторону, он поднялся, чуть пошатнувшись, и от этого разозлился ещё сильнее.              — Мой Саид? Скулить? Жалобы? — Он сделал высокий голос, пародируя её, но выходило скорее жалко и смешно, оттого Хюррем в довесок к его унижению ещё и шире ухмыльнулась. — Следи за языком, Хюррем Султан.              Взгляд её наполнился жалостью. Свистящей, злобной, которую обычно демонстративно швыряют в лицо, чтобы уколоть за живое и поставить на место.              — Любая чаша хочет, чтобы её наполнили вином, но рано или поздно вино начнёт выливаться, — произнесла она задумчиво, патетично и покосилась на отставленный им кубок. — Но ты не чаша, паша. Ты расколотое блюдце, возомнившее себя золотым кубком. По-настоящему ты никогда не мог сравниться ни со своим братом, ни с Сулейманом… — Она посмотрела на него из-под полуопущенных век и усмехнулась. — Ни даже с Саидом.              Он оглушённо смотрел на неё. Любые слова и проклятия умерли в его горле.              — Имея всю власть мира, ты не смог защитить моего сына, несмотря на весь свой хвалёный ум, а твой брат смог — при этом находясь в плену, — колко заметила Хюррем. — Вдобавок ко всему, ты ещё и трусливый предатель. Жалкая вошка, которая хорошо умеет разве что задирать нос да развлекать в постели. Первое веселило Сулеймана, а второе — Хатидже Султан. Но для обоих ты остался простым рабом. Неужели ты так и не понял почему? Потому что ты не так уж и умён, как сам думаешь.              Об уме было сказано излишне. Ибрагим прерывисто вздохнул, собираясь обрушить на неё чудовищную правду о личности Нико, который и угрожал её сыну всё это время — чтобы показать, как она слепа, глупа! — но в глотке вдруг нестерпимо зажгло, будто он проглотил серную кислоту.              — Твой брат — вот кто по-настоящему достоин печати Визирь-и-Азама. Хм… Если так подумать… — побарабанив пальцами по щеке, протянула она и подошла к застывшему в оцепенении Ибрагиму, чтобы взять его за руку и притязательно посмотреть на перстень-печатку на его мизинце. — А я говорила, что захлебнёшься ты однажды в своей жадности, Ибрагим.              Она посмотрела на него в последний раз, прежде чем сорвать с его пальца перстень и, повернувшись к балюстраде, швырнуть его в сад.              — Ты просил разжаловать тебя, и я это делаю. С этого момента ты в этом дворце никто, Ибрагим, — уведомила его Хюррем строгим, официальным голосом. — Как тебе и полагается. Можешь остаться жить здесь и продолжить учить Селима, только потому что я благодарна твоему брату. Мы вернулись к тому, с чего начали.              — Ты… пожалеешь об этом, — тихим, задушенным тоном произнёс Ибрагим, проклиная себя за то, каким жалким он сейчас выглядел и звучал. Но в словах-то своих он был уверен. Хюррем ведь не знала того, что знал он! И пусть. Поделом ей.              — Единственное, о чём я жалею, так это о том, что однажды решила довериться тебе, — поморщившись, заявила Хюррем. — Получив от меня лишь крупицу признательности и нежности, ты возгордился и задрал нос до небес. Думал, что я наложницей твоей стала, а ты — истинным султаном… но Всевышний всё расставляет по своим местам. И не думай, что я не знаю о том, что ты проворачивал за моей спиной. Радуйся, что я благодарна твоему брату. И не советую тебе больше злить меня, Паргалы Ибрагим. В этот раз я действительно не шучу. — Она погрозила ему пальцем с совершенно серьёзным видом, а затем указала им на город. — Там хотят твоей крови. И, может, убить я тебя не смогу… Но вот унизить — ещё как. Поверь, я могу быть очень изобретательна.              Подобрав подол, она горделивой, величавой походкой направилась к выходу с террасы, оставив его смотреть себе вслед.              — Я отправляюсь в баню. Советую тебе уйти подобру-поздорову к моему прибытию.       

***

      Словно желая компенсировать пережитые им страдания, Хюррем приказала переодеть сына в светлые, роскошные одежды, расписанные серебряными и золотыми нитями, утяжеленные драгоценными камнями на воротнике и швах, но сам Селим выглядел в этом костюме каким-то скукожившимся, маленьким, хрупким, словно его мысли были где-то очень далеко — и непременно чудовищно мрачные.              Но Хюррем этого будто не замечала. Или не хотела замечать. Она с головой погрузилась в инструктирование Фахрие и Сюмбюля касаемо организации в городе громкого, роскошного праздника — в конце концов, через пару дней должен был состояться конец Рамадана, Ураза-байрам, и Хюррем собиралась заставить весь Стамбул помнить его ещё очень долго.              Урок на свежем воздухе едва ли способствовал лучшему усвоению информации: вокруг их шатра была расставлена дюжина охраны, присутствие которой душило не хуже удавки, а настроение учителя и ученика было паршивее некуда. Ибрагим, бледный и злой как чёрт, ловил на себе взгляды не ненавистные, а насмешливые, потешающиеся, и это грызло его так сильно, что хотелось разорвать кого-то на куски.              Из раба в Визирь-и-Азама, из Визирь-и-Азама в предателя, из предателя в челеби, из челеби в Визирь-и-Азама, из Визирь-и-Азама в регента и, по слухам, любовника ведьмы Хюррем, затем снова в челеби.              Мало кто не только в Османской империи, но и во всём мире мог похвастаться таким пёстрым путём становления.              Селим не проявлял никакого интереса к уроку и только и делал, что мрачным взглядом смотрел в пустоту перед собой. В конце концов, Ибрагиму надоело — ещё и от мигрени стало резать в глазах, — и он грубо захлопнул учебник перед Селимом.              — Государь, вы, должно быть, сильно притомились после утреннего массажа, если не можете сосредоточиться на моих словах, — зловеще прохрипел Ибрагим, звуча как-то чересчур даже для рассерженного учителя.              Селим бросил на него безразличный взгляд и только поменял руку, которой подпирал подбородок. Он казался бы абсолютно апатичным, если бы не мимолётная искра ненависти, которая блеснула в голубых глазах, прежде чем он отвернулся от него. Это было на крупицу мгновения, но Ибрагим зацепился за это. Мальчишка специально действовал ему на нервы.              — Вы что-то хотите мне сказать, государь? — сердито спросил Ибрагим.              Ответом послужило молчание.              — Вы ведёте себя не как падишах трёх континентов, а как капризный, незрелый ребёнок, Повелитель.              Селим повернул к нему голову, приподняв одну бровь, а затем перевёл взгляд на кубок с щербетом, который стоял на их общем столе. Одним небрежным движением ладони Селим опрокинул его на Ибрагима, и тот с шипением отпрянул, бросив на подопечного разъярённый взгляд. Но не успел Паргалы высказать своё недовольство, как Селим опрокинул на него и свой кубок. Затем кивнул прислуживающей наложнице за спиной паши, и та без колебаний вылила на голову Ибрагима ледяной щербет. Мокрый, униженный, огорошенный, он в ужасе уставился на Селима, который продолжал с ленцой во взгляде наблюдать за ним, не отнимая руки от подбородка.              — Повелитель… что с вами? Как это понимать? — Таким голосом, как у него, не вопрошали ничего у государя, а скорее отчитывали непослушную собаку              Селим всё ещё ничего не ответил, только дёрнул коленом, затем ступнёй — и перевернул стол. Пнул его, как ребёнок мог пнуть нелюбимую игрушку, только потому что та надоела ему. А потом вдруг лицо его побагровело, сам он вскочил на ноги и принялся разбрасывать все вещи вокруг себя: так, вслед за щербетом из кубков в Ибрагима полетели письменные принадлежности, чернила, подушки, пергаменты, а тот даже не мог пошевелиться — двое крепких янычар удерживали его за плечи, не позволяя воспрепятствовать забаве Повелителя.              — Что, не нравится? Неприятно? Змей подколодный, кафир шакалий, — вдруг бросил оскорбление прямо ему в лицо Селим.              Ибрагим вжал голову в плечи. По его лбу стекали сладкий щербет вперемешку с чернилами, заливая ему глаза. Но он даже не мог пошевелиться, чтобы стереть их. Только неподвижно, словно загнанный в угол зверь, наблюдал за истерикой своего господина.              — Думаешь, я не знаю ничего? Что из-за тебя я в плен попал? Что ты регентом себя назначил в моё отсутствие?! Что ты утехам плотским предаёшься с моей матерью?! Что моя любимая мама… моя валиде — падшая женщина?! — Селим постепенно срывался на истошный, клокочущий из грудной клетки крик. — Что весь город, вся империя — моя империя! — называет меня сыном шайтана?! Что я не сын своего отца, а отродье Иблиса?! Что народ жаждет моей крови?! Что мне хотят отрубить голову и умыть моей кровью тюрбе брата Мустафы?! А мою мать сжечь на костре, а прах развеять над Босфором?! Я не султан! Я дьяволов сын! — Селим задрожал всем телом, пошатнувшись, и вонзился пальцами в волосы, в лицо, раздирая их.              — Мой Повелитель! Умоляю, перестаньте! — взвизгнула одна из наложниц, кажется, Эсма-хатун, подбегая к своему воспитаннику.              — Уйди! Уйди! Я ненавижу себя! Я хочу умереть! Я в глаза никому не могу посмотреть! — ревел Селим, сев на корточки и принявшись вырывать себе клочья волос. Эсма принялась гладить его по спине и шептать успокаивающие слова, но при этом плакала сама — и потому эффекта от слов особо не было.              Селим уже себя не помнил. От слёз его грудь ходила ходуном и конвульсивно сжималась, дыхание было неровным, громким и судорожным, как если бы он задыхался и пытался заглотить больше кислорода. Ибрагим молча смотрел на него вместе с остальной дюжиной свидетелей.              — Меня все ненавидят… все ненавидят… все смерти моей ждут! Все! Но я не хотел смерти брата Мустафы! Я не хочу трона, ничего не хочу, няня, не хочу ничего, я хочу просто умереть! Хочу умереть, — захлёбываясь слезами и соплями, Селим пытался вырвать себе волосы и расцарапать лицо — и у него бы получилось, не удержи его Эсма.              Рукава его кафтана случайно задрались, и няня государя ужаснулась, увидев на запястьях ссадины, явные следы непрестанного безжалостного царапания ногтями. Следы нестерпимых, агональных переживаний, которые невозможно ни выразить, ни сдержать.              — Мой падишах! — громко ахнула она, заплакав ещё сильнее и прижав к своей голове голову султана. — Владыка, как же вы можете? Стража! Немедленно уведомите Валиде Султан!              — Не-ет! — завопил Селим, который начал вырываться из объятий Эсмы, едва к ней доверительно прижавшись. — Я не хочу её видеть! Не хочу! Моя мать предала моего отца-Повелителя! Она не моя мать! Она не может быть моей матерью! Не может быть валиде, которую я так люблю! Это не она! Нет!              — Государь, прошу вас, возьмите себя в руки, — осторожно шепнул телохранитель Селима, тревожно озираясь по сторонам. Свидетелей было достаточно, чтобы к вечеру уже вся столица знала о том, о чём чистосердечно разоткровенничался их султан.              — Как она могла! С этим шакалом! — Селим яростно тыкал пальцем в Ибрагима, который продолжал сидеть в той же позе в центре разворошенного шатра. Тот себя чувствовал так, словно его облили помоями. — Я тебе голову отрублю, Паргалы Ибрагим! Ты предал моего брата! Предал меня! Совратил мою мать! Уже только за это тебе грозят пытки! Тебе бы даже язык не отрезали, чтобы я вопли твои слышал! Только ради Николаса Паши я тебя терплю! Мне дышать рядом с тобой противно! Убью тебя однажды, убью, клянусь Аллахом!              — Эсма-хатун, нужно увести нашего Повелителя, — шепнул на ухо няне государя стражник Селима. — Я позову к нему дворцового лекаря. Пусть дадут ему чего-нибудь успокоительного.              Эсма охотно кивнула и, погладив по спине султана, мягко потянула его за собой во дворец. Тот продолжал ерепениться и низвергать проклятия на голову Ибрагима, затем снова принялся сокрушаться с ненавистью на самого себя, выламывать себе руки и извиваться змеёй в объятиях няни.              — Пойдёмте, Повелитель, пожалуйста…              — Я сын шайтана, сын шайтана… моя мать лежала в постели отца-Повелителя с этим грязным шакалом… — Из открытого рта вырывались рваные всхлипы, вороты рубахи и кафтана были мокрыми от слёз. Селима всего трясло, он не мог разогнуться, пока Эсма вела его ко дворцу. Трясущиеся руки стирали слёзы, заливавшие рот. — А значит, она могла и с Иблисом предаться греху… Аллах, за что мне это всё… отец…              — Мой Повелитель, это же просто гнусные слухи! Ваша валиде никогда бы…              — Думаешь, я не знаю, что к покоям моей матери ведёт потайной проход?! — взорвался Селим, вырвавшись из объятий Эсмы и гневно уставившись на неё. — Зачем бы ей его строить?! А все её ночные вылазки?! Думаешь, я не знаю?! Да я сам о том рассказал этому шакалу! И он тоже стал там пропадать! Не считай меня за дурака, няня! Я падишах, ничто от меня не укроется!              — Повелитель, прошу вас, тише… — взмолилась Эсма, оглядываясь по сторонам.              Селим остановился у выхода из сада и раскинул руки в стороны в жесте бессильного отчаяния.              И вдруг взгляд Эсмы остановился на неожиданных фигурах за его спиной, которые, как оказалось, подслушивали весь произошедший в шатре разговор с самого начала. Увидев, что её с шехзаде Баязидом разоблачили, Гюльфем-хатун, которую в очередной раз пригласили на празднование конца Рамадана, коротко кивнула Эсме и попыталась продолжить делать вид, будто просто гуляет с наследником.              — А по-твоему, не знает никто?! Да все знают! — Селим даже не собирался говорить тише. Собственно, он и не понимал, что уже весь дворец навострил ушки. — Вся империя гудит! Я был в лагере мятежников и всё слышал! Каждый слух! Ахмед Паша и хотел, чтобы я слышал! Чтобы знал, от кого я зачат! И что этот предатель Баязид…              По несчастью, оный всё слышал. И более того: всё видел. Младший шехзаде, у которого только-только начали бледнеть синяки и ссадины от прошлой стычки, смотрел на истерику брата с ужасом и задрожал, когда злобный ураган настиг его и схватил за грудки.              — Что, счастлив, да, Баязид?! Что все мечтают тебя султаном на троне видеть? Радуешься поди! Вот почему сразу меня в костёр мятежников отдать думал! Но знаешь что? Пусть я шайтанов сын, но ты даже не сын нашей матери! Моя мать убила твою! — выплюнул в лицо Баязиду Селим, гнусно усмехнувшись. Впрочем, ухмылка эта была такая вымученная, такая фальшивая, что через секунду же рассыпалась; губы султана скривились, задрожали, и он снова разревелся, продолжив беспомощно трясти за грудки брата. — Махидевран Султан родила тебя, говорят, слышал, да? Валиде спелась с Иблисом и понесла меня, а потом тебя выкрала прямо из чрева её! Говорят, что она заклятье навела, чтобы наш отец разлюбил Махидевран Султан и не знал других женщин, кроме нашей матери! Ради власти она готова на всё! Даже с Ибрагимом Пашой делила ложе!              Баязид вырвался из рук Селима, обиженно надув губы и еле сдерживая слёзы, стараясь выглядеть взрослым мальчиком на фоне истерящего брата. Но глазки-то были у мальчишки на мокром месте, а голосочек подрагивал, как колокольчик.              — Да как ты смеешь такое о нашей маме говорить! Как можешь слухам этим гадким верить! Вранье это всё! Она не предавала нашего отца-Повелителя! Всегда верна ему была! Ты что, не видел, как она плакала по нему, как ночей не спала, как сражалась с теми, кто хотел нас убить? Как ты можешь так клеветать на неё, глупый Селим?!              — Глупый тут ты! А ещё слепой и наивный! Не знаешь, что наша мать учинила, чтобы на трон меня посадить?! Она Мустафу убила! И сына его, годовалого Мехмеда! И кучу пашей она убила, что отказались переметнуться! Ворожбой убила! Каждого, кто встал против неё! Ядом, от которого не было исцеления! Она говорила нам, что все они сбежали или перешли на нашу сторону, но никто не хотел, понимаешь? Она заставила их! Она семьи их травила! Она… Она… — Селим спрятал лицо в ладонях, оттопырив пальцы, и через них посмотрел на Баязида с постепенно накатывающим во взгляде ужасом чудовищного осознания. — Она просто чудовище! Ведьма! Иблисова жади!              В этот раз уже Баязид рассвирепел и набросился на Селима с кулаками. Но оставался вопрос: разозлили его слова о матери — или же накопленная обида на брата?              Уже спустя минуту мальчишки были все изгвазданы в грязи, пунцовые от бешенства — и от души били друг другу лица. Стражники сумели растащить их только через несколько минут, когда у Баязида было вырвано несколько густых комков волос, а у Селима стояло несколько фингалов.              — Прекратите! Вы же благородные молодые мужи династии! — прикрикнула на них Гюльфем-хатун, пытаясь вразумить. Хотя Эсма бросила на неё неприязненный взгляд в ответ на этот пассаж: что же она молчала-то всё время, пока султан и шехзаде горячо спорили, словно наслаждаясь их склокой?              Когда Селима и Баязида растащили по сторонам, Гюльфем-хатун с менторским видом встала между ними и разочарованно покачала головой.              — Видел бы вас сейчас ваш покойный отец, султан Сулейман-хан…              — Не его он отец, а только мой! — брякнул Баязид, заливаясь слезами обиды и ярости. — Мы с Джихангиром только остались живыми детьми папы! А тебя, Селим, от Иблиса родили! Ты злой! Злой и подлый! Ты никогда не был достоин быть султаном!              — А тебя не наша мать родила! Ты подкидыш! — заревел в ответ Селим, пытаясь заглянуть в глаза Баязиду через плечо ограждавшего его янычара. — Твоя мать мертва, ясно?! Спроси у Гюльфем-хатун! — Селим вонзился свирепым взглядом в бывшую наперсницу Хатидже. — Гюльфем-хатун, ты же дружила с Махидевран Султан и была с ней близка! Скажи, правда ли то, что говорят? Не смей лгать!              Эсма посмотрела на Гюльфем со смесью мольбы и угрозы, а затем едва заметно покачала головой, как бы показывая ей: даже не вздумай. Эта противная хатун только с виду всегда казалась святошей, вечно пряталась за юбками Махидевран Султан и Хатидже Султан, примыкая то к одной коалиции, то к другой — лишь бы оставили во дворце да позволили носить ранг повыше простой наложницы. Вот и сейчас она должна была сказать чистую правду: что шехзаде Баязид был рождён Хюррем Султан, и она сама, Гюльфем, была тому свидетельницей! Должна была!              Гюльфем поджала губы и скорбно вздохнула, старательно изображая на лице неизбывную муку, словно боролась с собой. Внутри Эсмы всколыхнулось недоброе предчувствие. Ей захотелось броситься вперёд и заткнуть рот гадине, пока та не ужалила её дорогих деток, но тем самым только подтвердила бы поганые слухи.              — Я не могу такое сказать, Повелитель, — вежливо поклонившись, покачала головой Гюльфем и прикусила губу.              — Почему? Потому что это неправда? — в голосе Селима засквозили негодование и слепая надежда. Глаза обоих мальчишек уставились на старую подругу Махидевран Султан.              Но та только горько вздохнула.              — Потому что нечего бередить прошлое, государь. Какие бы грехи ни лежали на вашей валиде… пусть Аллах будет ей судьёй, а не я. То же касается и Ибрагима Паши…              — Ты хочешь сказать, что… — задохнулся Баязид.              — Прошу меня простить, меня ждёт Михримах Султан, — извиняющимся тоном пробормотала Гюльфем и, поклонившись, удалилась прочь — словно зная, что Эсма ринется за ней и вырвет ей патлы за эту гнусную ложь.              — Это… это просто невозможно… мама не могла… — заблеял Баязид, затрясшись всем своим маленьким телом.              — Баязид, мой бравый шехзаде! — Няня бросилась к своему воспитаннику и рухнула перед ним на колени. — Это всё неправда, я клянусь в том перед Всевышним! Я тоже была там, я всё видела, вы рождены вашей матерью!              Баязид продолжал в немом ужасе смотреть в сторону Гюльфем.              — Но ты ведь… рабыня моей валиде… что, если ты врёшь, чтобы выгородить её? — рваным, простуженным голосом спросил он. Вид слёз маленького шехзаде рвал сердце Эсмы на куски.              — Что вы! В день вашего рождения мы все были в Старом дворце, я сама отдала вас в руки вашей матери, когда вы родились!              — Но другие лекари, повитухи и слуги, которые присутствовали на родах, мертвы! — встрял Селим. — Почему?!              — Кто вам такое сказал, Повелитель? Это неправда! — ахнула Эсма.              — Все это знают! Пытаются обмануть меня! Я разослал весточки, как вернулся! Мне сказали, что никого в живых не осталось! Валиде бросила концы в воду, чтобы скрыть от всех правду!              Грудь Баязида содрогнулась.              — А я не удивлён, что ты от шайтана зачат! Ты злой, как сам дьявол! — бросил он в лицо старшему брату. — Не можешь ты быть моим братом! Я никогда тебя братом не считал! Отцы у нас и матери разные! Чужой ты мне! Я ненавижу тебя! Вот бы ты из плена не возвращался! — в сердцах крикнул он напоследок. — Лучше бы ты умер! Всем было бы лучше!              Бледный, испуганный, потрясённый до глубин души Селим уставился на брата чудовищно пустым взглядом.              Ибрагим прислонился к дереву, наблюдая за перепалкой двух братьев, и затем поднял взгляд к террасам дворца. По сердцу его соскользнуло ядовитое лезвие, когда он увидел второго внимательного соглядатая в лице Николаса.              Теперь он знал правду, а потому всё происходящее перестало для него быть таинственной загадкой. Ангел смерти устроил всё так, чтобы вся империя желала разорвать султана на куски. Не нужны будут ни болезни, ни отравы, ни случайно упавший камень, чтобы он больше не смог даже носа казать из дворца. То, что прямо сейчас разворачивалось в саду, было только началом грандиозного пожара.