Глава XLII. Завесы прочь [18]

Воспоминание восемнадцатое

      Воющая толпа пикетировала с факелами, взяв Топкапы в плотное кольцо, и требовала выдать им Ибрагима. После того, как Николас Паша поступил по-геройски и вызволил Селима из змеиного гнезда, рискуя жизнью, за братом его окончательно закрепился образ гяура и кафира, шлейф которого тянулся ещё со времён Сулеймана. Паргалы, согласно воплям людей, только и купался в своём тщеславии, так ещё и убил Исмаила Пашу во время чтения Корана — что считалось чудовищным кощунством на уровне демонопоклонничества. Никакого иного исхода, кроме как его унизительной казни, люди не собирались принимать. И плевать было на то, что уважали Николаса они за спасение падишаха, которого презирали ничуть не меньше самого Ибрагима. Дела это не меняло. Толпе просто хотелось правосудие своё совершить. А на самом деле все понимали: выдай им отступника Паргалы — и в следующий раз они затребуют голову Валиде Хюррем Султан. А потом и султана потребуют казнить, как только что требовали мятежники во главе с Ахмедом.              Люди требовали крови и зрелищ.              И эта череда самосуда не остановилась бы даже на Баязиде, Джихангире или любом другом шехзаде, который, вступив на престол, не лебезил бы перед своим чувствительным народцем. Так оно в политике и работало, Ибрагим это понимал: дашь слабину один раз — и это тебе запомнят.              Но, как выяснилось, ещё пуще слуг Иблиса народ ненавидел предателей. А средоточием именно этого и являлся Паргалы Ибрагим. Сегодняшний день — конец Рамадана — люди хотели отметить благим, на их взгляд, делом — умертвить греческую змею.              Едва солнце зашло за горизонт, Ибрагим уже равнодушно наблюдал за шествием у главных ворот Топкапы со своей террасы, распивая вино из кубка. А будь посветлее, его бы недовольные наверняка и разглядеть бы смогли.              До него доносились вопли:              — Поганый пёс!.. Ты ответишь за предательство Мустафы!.. Ответишь за Исмаила, убиенного во время чтения Корана!.. Ответишь за сожжение тела его!.. Ответишь на Страшном суде!.. А сперва перед нами!.. Мы свершим правосудие!.. Жалкий червь, Иблисово копытце! Любовник жади!.. Приворожённый!..              Ибрагим лениво почесал за мочкой уха. Ну как же изобретательны были людишки, когда дело касалось ненависти к козлу отпущения. Ей-богу, лучше бы они с той же истовостью налоги платили да ради будущего Османского государства старались, думал он.              — Смелость твоя, полагаю, испарилась, Тео? — раздался позади голос Азраиля. — Не готов ты выйти к людям, как делал то раньше?              Ибрагим даже не повернулся к нему, продолжив самозабвенно попивать винцо и глядеть на толпу. Выглядел бы он так же, даже если б предпочёл разглядывать последнее творение Микеланджело Буонаротти или нарезку из фруктов на фарфоровом блюдце из далёкой восточной империи Мин.              — Мне казалось, в твоих планах только жизнь Селима забрать, а моя для тебя вроде как не представляет интереса, — деланно бесцветно заметил Ибрагим. — Но ты так постарался, чтобы эта толпа желала и меня разорвать на куски… Я впечатлён таким вниманием.              — О чём ты?              — А, по-твоему, я не догадался, что это ты Исмаила убил, чтобы выставить меня дьяволом во плоти в глазах людей? Теперь не только народ, но и весь Диван требует моей казни, — невесело усмехнулся Ибрагим, побултыхав вино. — Судя по тому, что я видел, кажется, ты задушил его, затем подложил Коран, а затем поджёг его шатёр, — перечислив улики, Ибрагим неодобрительно фыркнул и отпил немного вина. — Безвкусное решение.              — В твоём стиле, Тео.              Плечи Ибрагима передёрнуло от услышанной шпильки, но он взял себя в руки.              — Что ж, как бы там ни было, ты добился своего: если я выйду туда сейчас — меня на куски порвут. А что будет дальше — очевидно. Селим меня ненавидит, Хюррем только и ждёт повода, чтобы избавиться от меня. И даже если убить она меня не сможет, так просто отошлёт на другой конец империи и посадит под замок, как собаку. И раз уж я в твоих глазах — препятствие для вознесения Хюррем, то избавиться от меня — решение верное. Теперь мне ясно, почему ты был так против того, чтобы мы с ней сблизились… Ты всё искусно подстроил, поздравляю. — На лице Ибрагима застыла враждебная маска.              Ангел остался ни впечатлён, ни разочарован услышанным. Ибрагим повернул к нему голову и не увидел ни единого проблеска новой эмоции. Лицо, в точности повторяющее его черты, сейчас смотрело с бесцветным состраданием — таким, какое могло испытывать только высшее существо, которому по роду деятельности полагалось его испытывать.              — Всё ради возвращения великого порядка, — вздохнул Нико, сложив руки на груди.              — Ну что ж, поздравляю, грамотно сыграно, Нико… вернее, Азраиль. Коварство под стать жнецу душ Всевышнего. Ни капли милосердия. Очень творческий подход. Ты, видно, преисполнился после общения с людьми.              На губах Нико забрезжила невесёлая улыбка.              — Что ж… на самом деле, это первый раз, когда я общаюсь со смертными так долго. Думаю, это очевидно, что по долгу своей службы Создателю мне положено души забирать на Суд, а не сближаться с ними.              — А мне казалось, история Хюррем тебя лично задела за живое. Получается, то, с каким обожанием ты к ней относился, было наигранным?              — Как я уже сказал, некоторые слова должны быть произнесены, хорошие они или плохие, чтобы определённые события сложились именно так, как нужно, и не иначе. То же и с «отношением», как ты это назвал.              — Значит, ты говорил многие вещи специально, чтобы спровоцировать меня, — понимающе кивнул Ибрагим, сжимая кулаки, но стараясь не выплёскивать наружу свой гнев. Ещё рано. Не сейчас. — Но Исмаила ты убил довольно изобретательно. Такого рода фантазия тоже ангелу по долгу службы Всевышнему прилагается?              — Фантазия — человеческое понятие. Равно как и границы допустимой жестокости. То, как сказаны слова, как выстроены события, насколько чёрство совершены поступки, даже то, сколько крови пролито… У Создателя не может быть оценки этому. Всё это — лишь причины и следствия.              — Да. Причины и следствия… Что ж, удачи. Полагаю, с таким настроем, как у Хюррем, ждать тебе возвращения божественного порядка придётся ещё долго.              — Поверь мне, Тео: у таких, как я, терпение ангельское.              Ибрагим криво усмехнулся.              — Да… А ещё я слышал, что ангельское терпение требует дьявольских усилий.              Резкий шум оторвал их от словесной дуэли, и взгляды обоих близнецов устремились к воротам Топкапы, где, судя по всему, развязалась драка между стражниками и горожанами. Требования выдать им Ибрагима стали громче.              — Но я всё в толк взять не могу… — скрестив руки на груди, протянул Ибрагим. — Хюррем же явно не сдастся в этом цикле и будет оберегать Селима от любой угрозы. Его еду проверяют, за ним марширует целая рота янычар, лучшие лекари спят под его дверьми круглые сутки… Сейчас всё выглядит так, что она от любой внешней опасности его защитить может, от любого врага, даже если это будет земля, которая решит разверзнуться. Ты же это понимаешь?              — Само собой.              — Хочешь сказать… что ожидал этого? — удивлённо вздернул бровь Ибрагим. — Погоди-ка… Так ты с самого начала даже не собирался отнимать его жизнь в лагере?              Нико ответил ему красноречивым молчанием. Ибрагим фыркнул.              — Тогда как ты собираешься душу его забрать, когда вокруг не останется ни одного человека, который мог бы захотеть отнять его жизнь?              — Ответ сокрыт в самом вопросе, — пространно подсказал Нико.              Ибрагим спустя минуту раздумий повернулся к нему.              — Ну и что же ты дальше делать будешь?              — А ты не догадываешься? — чуть разочарованно уточнил ангел смерти.              — Хм. Будешь продолжать как бы невзначай убеждать её в важности смирения? Что ж, Бог тебе в помощь с этой напрасной забавой, — гнусно усмехнулся Ибрагим да поудобнее устроился в кресле, поднеся к губам кубок. — Я, пожалуй, с интересом за этим понаблюдаю в первом ряду.              — Ты ещё не понял, что именно твоё вмешательство всё испортило, Тео? — сузил глаза Николас, сведя руки на груди. — В этом цикле она была так близка к тому, чтобы сдаться, смириться… Это ведь я сделал так, чтобы она нашла отдохновение в доме Саида.              Брови Ибрагима полезли на лоб.              — Что? Этот вшивый щенок крутился вокруг Хюррем по твоей воле?              — Он должен был утешить её, разделить её тихое одиночество. Навести на нужные мысли. Дать ей время свыкнуться с неизбежным. Выплакать боль. И затем… отпустить своего ребёнка. Затем её бы настигло раскаяние, и она бы получила прощение. Жизнь потекла бы дальше. Но ты, — глаза ангела смерти вспыхнули недобрым огнём, и Ибрагим поневоле поёжился, — всё испортил. Но прежде тебя всё испортил Агриэль.              — Каким образом? Какое Мефистофель имеет отношение ко мне и Хюррем?              — Как и я, Агриэль может видеть варианты событий, разные пути к ним. Поэтому он дал тебе способность чтения мыслей и сделал так, чтобы её помышления оставались тайной для тебя. Ты хотел власти над ней — и получил её. Самую чудовищную и жестокую власть, какую только мог получить. И заметь — ты всё ещё недоволен. Ну как, стоило всё это проданной души?              Ибрагим скептически нахмурился и кинул многозначительный взгляд на толпу, которая жаждала разорвать его, а затем на своё прескромное одеяние, вовсе не такое роскошное, каким оно было ещё совсем недавно.              — Это слабо походит на власть, которую я желал, — скривился Ибрагим.              — Власть над человеком — это не время, проведённое с ним в одной постели, глупец. Власть над человеком — это власть над его судьбой. Способность навесить на взор его шоры. Закрыть от мира. Отвести от правды, — сурово сказал Азраиль. — Неужели не ясно, что каждое твоё слово, каждое твоё действие оказывает неизгладимое влияние на эту исстрадавшуюся душу? Именно ты подводишь её всякий раз к краю отчаяния, Тео. И лишь ты — друг ей или же враг — способен отвести её оттуда. Вот она — власть, которую ты хотел.              По спине Ибрагима поползли холодные змеи. Сердце откликнулось болезненным восторгом и предвкушением, но волосы на теле встопорщились от тревоги.              — Ты хочешь сказать, что она могла отпустить Селима и смириться, если бы я не вмешался? Что все её решения зависят… от меня?              Нико ответил ему прямым, твёрдым взглядом.              — Да. И ты в глубине души прекрасно это понимаешь. Потому сейчас так спокоен. Ты знаешь, что, пока сам не захочешь, её душа так и будет страдать и гореть. А ты — будешь наслаждаться этим.              — Ну, почему же, — Ибрагим поиграл желваками и отвёл задумчивый взгляд к горизонту. — Я не испытываю к ней такой ненависти… Пускай смиряется. Пускай возносится в Рай или куда там её на Суде решат отправить, — он спрятал за кубком выражение досады.              Азраиль внезапно рассвирепел, Ибрагим почувствовал это во внезапно потяжелевшем воздухе. Казалось, будь у серафима крылья, он бы сейчас грозно расправил их — и выбросил его с балкона прямиком в котёл беснующейся толпы.              — Я вижу тебя насквозь, Тео. Ангелу невозможно солгать.              Паргалы резко отставил кубок на стол и поднялся со своего кресла, встретив взгляд Азраиля.              — Значит, ей достаточно просто смириться, чтобы возвыситься, вот как? — Ибрагим изобразил на лице своё излюбленное саркастичное выражение. — После всей той крови, что она пролила? Крови моей семьи? Моих детей? После бойни и резни, что она учинила, чтобы усадить на трон своего сына?              Он вонзился в ангела острым, свирепым взглядом и медленно приблизился к нему.              — Отчего ты только над её душой трясёшься, а мою ни в грош не ставишь? Это тоже промысел Всевышнего? Ты сказал мне, что моя душа не заслуживает спасения, покуда я не помогу тебе, — и я пошёл и сказал ей смириться! — Ибрагим нервно развёл руками. — И что взамен я получил? Возможность созерцать то, как женщина, погубившая мою семью и разрушившая мою жизнь, получила всё, а я — ничего? Взлетела в Джаннат, а моя душа попала в когтистые лапы Мефистофеля? Ну и где здесь справедливость? Скажи мне, о грозный Маляк-аль-Маут, почему ко мне ты не так же добр, как к ней?              Николас наклонил голову вбок.              — Потому что в том и испытание. Такому, как ты — завистливому, алчному и жестокому человеку, несправедливому и безучастному к другим, — положено искупление лишь тогда, когда и сам ты станешь жертвой своих пороков. Лишь тогда, исстрадавшись и не упав ещё ниже, ты докажешь, что в тебе ещё есть хоть капля человеколюбия. Но, покуда не появится, так и будешь ты страдать.              Ибрагим скривился, будто увидел перед собой нечто в высшей степени омерзительное.              — А пока буду страдать я, и она будет страдать со мной. Уж поверь, — осклабился он.              — Ты не со мной борись, Тео, а с собой, ибо ты сам — страшнейший свой враг. Всегда им был. Покуда не избавишься ты от своей алчности, ревности и зависти, покуда сам не освободишься от тлетворного договора с врагом рода человеческого, не получишь ты прощения и искупления.              Ибрагим бесстрашно схватил ангела за плечи.              — Как я должен его получить? Что я должен сделать? Дать милостыни? Всегда давал! Построить приют для обездоленных и нищих? Так я построил с десяток тюрбе, вакуфов и богаделен от Чёрного моря до Святых мест! — Ибрагим сделал рукой резкий, размашистый жест. — Расцеловать Хюррем ноги и сказать ей смириться? Так я уже сделал это и не только! — Он встряхнул Нико. — Проклятье, скажи, что я должен сделать? Кого возлюбить, как себя самого? Кого простить?              Нико достаточно было только сделать свой взгляд строже, чтобы Ибрагиму тотчас захотелось отдёрнуть от Азраиля руки и отшатнуться назад, к балюстраде.              — Торгуешься, чтобы в Рай попасть? — разочарованно посмотрел на него Нико и покачал головой. — В тебе голосят отчаяние, злоба, но не любовь. Ты знаешь все ответы на свои вопросы. И вразумишь им, когда найдёшь в себе хотя бы крупицы любви и прощения.              — Никогда. Я никогда не прощу её! — рявкнул Ибрагим в сердцах, отвернувшись и вонзившись пальцами в ограждение. Сгорбившись, он тяжело вздохнул — на груди его будто висел булыжник. — Не смогу. Нет у меня сил это сделать. Только не после того, как узнал, что из-за неё мне пришлось убить отца и брата! Что из-за неё погибли мои дети и жена!              И вдруг Ибрагима осенило. Догадка — такая простая и очевидная — потрясла его до глубины души.              Сблизившись с Хюррем, он ведь был к этому так близок — к тому, о чём говорил Азраиль. В некоторые моменты ему даже казалось, что он способен на любовь к этой невозможной женщине. А иногда он даже думал, что хотел бы положить весь мир к её ногам, лишь бы она снова расцвела во всём своём могуществе — вместе с ним, рука об руку. Владыка мира и его владычица.              Так и было бы. А дальше — вполне возможно, ему бы хватило этого распроклятого человеколюбия, чтобы захотеть ей счастья и покоя… Если бы он не узнал о судьбе своей семьи, он бы, возможно, смог всё сделать так, чтобы они оба избавились от контрактов и возвысились, получили своё искупление. Но он не даст ей сделать это в одиночку. Не отпустит в Райские сады, если сам при этом будет вынужден рухнуть в пучины ада. Нет, никогда.              Получается… ему всего лишь достаточно было просто забыть об этом? Забыть о дне, когда он вернулся в Трабзон? Забыть о судьбе жены и детей, не провоцировать Хюррем убить их?              Была ведь вероятность, что в следующем цикле она, зная о Хатидже и детях, заранее вытащит их и спрячет в каком-то другом месте, куда бы не смог добраться Нико?              Конечно, прятать кого-либо от всевидящего ангела было делом наивным. Но в таком случае Ибрагиму бы не пришлось скрывать их судьбу от Хюррем?              Тогда всё могло бы пойти иначе. Он был бы другим!              Нико, впрочем, заметно посветлевшее лицо брата ничуть не воодушевило.              — Ты что-то опять задумал, Тео?              Ибрагим быстро погасил торжественную ухмылку и посмотрел на близнеца со всем равнодушием.              — Нет. Я всего лишь подумал над твоим вопросом… И, видишь ли, ты только что подсказал мне решение.              Улыбнувшись брату, он заложил руки за спину и, присвистывая, направился прочь. В следующем цикле он ведь с самого начала не будет ничего помнить, но наверняка захочет повторить всё то же самое, что и в этом. Захотеть власти. Сблизиться с Хюррем. Правда, она наверняка продолжит ни во что его не ставить после событий этого цикла, но Ибрагим никогда не любил лёгких решений и легкодоступных женщин.              Она уже единожды поддалась на его очарование, а значит — существовали те нити, за которые можно было дёрнуть, если знать как.              Выйдя в коридор, он нашёл Сюмбюля-агу неподалёку и схватил того за воротник.              — Найди мне Матракчи, Сюмбюль. И поживей. — И отшвырнул его от себя, как паршивую овцу, прежде чем направиться дальше по коридору.              Между лопатками засвербело, как если бы ему в спину вонзилось злобливенькое такое зырканье.              Через мгновение кызляра-аги уже и след простыл. Хорошее настроение вновь вернулось к нему спустя столько недель, что хотелось взять в руки скрипку и что-нибудь сыграть или даже новую мелодию придумать. Но всё позже, решил он, расчёсывая бороду. Сперва нужно было привести план в исполнение. Простой и незатейливый.              В конце концов, сегодня вечером должен был состояться последний ифтар перед Рамаданом.              Последний для каждого в этом дворце.              Выйдя в сад, Ибрагим по мыслям слуг отыскал Гюльфем-хатун. Та бесцельно бродила по тропинкам взад-вперёд, сердитым взглядом буравя дворец, из которого её на следующий же день после Рамадана собирались выгнать. Завидев Ибрагима, она даже не успела скривиться и плюнуть чем-нибудь желчным, потому что её схватили за локоть и поволокли в более укромное место.              — Что вы делаете, паша? Пустите меня! — забрыкалась Гюльфем, но тяжёлый, совершенно нездоровый взгляд Ибрагима и грубая хватка заставили её оцепенеть. — Что вам нужно от меня?..              Паргалы дёрнул на себя Гюльфем и совершенно бесстыдно начал ощупывать её на предмет потайных карманов. Женщина взвизгнула, но рот ей предусмотрительно зажали. Когда Ибрагим нащупал искомое, рот его искривился в хищной ухмылке, и наконец он вытащил пузырёк с сердечными каплями.              — Какое же гнусное оружие ты припрятала, чтобы отравить нашего славного падишаха, Гюльфем… — протянул он, глядя в изумлённые глаза побледневшей наперсницы своей жены. — Ты ведь обиду на Селима затаила, не так ли? Всё-таки он тоже причастен к гибели Мустафы… и к тому, что более не живёшь ты в роскоши и достатке. И только Валиде Султан укрыла его от внешних врагов, как ты решила обратиться врагом внутренним и, словно змея, проскользнула в его дом, не так ли?              Гюльфем протестующе замычала в ладонь Ибрагима, и тот с фальшивым разочарованием покачал головой и зацокал языком. Затем, продолжая зажимать ей рот, посмотрел на пузырёк так, словно видел его в первый раз.              — Что же скажет Хюррем Султан, коли я принесу ей это? Думаешь, смертью или пытками ограничишься? После всех мучений, что перенёс её сын по вине мятежников? О, нет-нет… — Он отнял ладонь от рта Гюльфем, только чтобы в следующий же миг сдавить ей горло и вырвать испуганный хрип. — Она сделает так, что жизнь свою ты кончишь в нищете и унижении. Прикажет она искалечить тебя, вырвать язык — и не видать тебе ни мужа, ни семьи, ни крова, — прошипел он. — Хочешь ты такого жалкого конца, Гюльфем?              Губы её затряслись и скривились, в глазах заплескалось выражение ужаса, и Гюльфем яростно замотала головой. Послав ей одобрительную улыбку, Ибрагим чуть ослабил хватку, и Гюльфем зашлась жутким кашлем.              — Я… не собираюсь… вредить… Повелителю… — закряхтела она. — Клянусь… Аллахом…              — Умница, Гюльфем-хатун, продолжай держать нос по ветру… Ты ведь и впрямь умрёшь самой жалкой и ничтожной смертью в гордом одиночестве, если навредишь нашему Повелителю. Но знаешь… жизнь ведь так несправедлива, — тяжело вздохнул Ибрагим и наклонился прямо к лицу женщины, подняв фиал с аконитовыми каплями на уровень их глаз. — Потому что если ты не отдашь Повелителю эти капли и не сделаешь то, что я тебе скажу… конец твой будет точно таким же. Только всё вышеназванное проделаю с тобой уже я. Поняла меня?              Гюльфем в ужасе уставилась на Ибрагима, и на губах его расцвела жестокая, предвкушающая усмешка.       

***

      Хюррем сладко потянулась на кушетке и подставила определённый участок шеи умелым рукам наложниц. Несколько хатун массировали ей икры, разминали узелки напряжения в спине и руках, а Фахрие-калфа периодически подносила к губам госпожи кубок с расслабляющим яблочным чаем и кусочки пахлавы.              Кушетка её стояла прямо перед камином, оттого блаженное тепло мягко облизывало её кожу, а языки беснующегося пламени очерчивали великолепные изгибы тела благодаря причудливой игре светотени. Напротив неё прямо на ковре уселась хатун из гарема, одна из новеньких. Несмотря на короткий срок пребывания в Топкапы, она уже успела снискать себе славу ведуньи и талантливой прорицательницы. Рабыня, как говорят, предсказала собственное попадание в гарем и безошибочно определила события прошлого у каждой хатун, что обращалась к ней. То, что она творила с камнями, на которых вручную высекала какие-то символы, и кофейной гущей, поражало воображение, но сегодня утром Саид наконец раздобыл то, что Эллия-хатун так просила.              Как было известно Хюррем, великой любительнице подобных забав, картами таро, которые попросила наложница, пользовались только настоящие ворожейки и ведьмы. Ни в чьих других руках «разговаривать» они не умели. Да и для трактования нужна была какая-никакая грамотность.              — Ну, что ты там возишься, хатун? — с напускным недовольством спросила Хюррем, бросив нарочито сердитый взгляд на сосредоточенно тасовавшую карты девушку. — Я задала тебе очень простой вопрос, и ты сказала, что тебе понадобятся всего три карты. Ну и где мой ответ?              — Прошу обождать, Валиде, — проворчала в ответ Эллия, не скрывая неудовольствия от того, что её прерывают.              — Я бы тебе язычок укоротила за хамство, но у меня слишком хорошее настроение, — беззлобно фыркнула Хюррем и блаженно прикрыла глаза, когда массажистка начала разминать нужный участок мышц. — Поторопись-ка.              Наконец наложница перестала тасовать карты и протянула колоду госпоже.              — Потяните левой рукой на себя часть колоды, — попросила Эллия и дождалась, когда Хюррем Султан с неприкрытой ленцой проделала нужные действия. Затем гадальщица вытащила три карты рубашкой вниз, убрала колоду в сторону и замолчала.              — Аллаха ради, ну что там? Говори, — приоткрыв глаза, Хюррем посмотрела на триплет перед хатун и нахмурилась. — Ну, чего молчишь? Я спросила: какие препятствия на моём пути я должна устранить ради султаната моего сына — и какое будущее его ждёт. Какой ответ?              — Ничего хорошего я не вижу, султанша, — мрачно отозвалась девушка, подняв карту, что лежала в середине триплета, лицом к Хюррем. — Вавилонская Башня. Разрушение всего. Крах и конец. В назидание и наказание за всё, чем человек греховно искусился по карте Дьявола, которая идёт перед этим арканом, — Эллия подняла первую карту, самую левую, показывая её госпоже вместе с Башней.              Хюррем ничего не ответила, только любой намёк на удовольствие испарился с её побледневшего лика. Эллия тем временем подняла третью карту, правую. Ключевой посыл.       — Страшный суд. Исход низложения и разрушения по Башне. Может иметь разные значения: как восхождение в Рай по добрым поступкам — или же низложение в ад по недобрым. Метафорически, конечно.              — И как это… — Хюррем прочистила горло. — Как это отвечает на мой вопрос?              — То, что вы делаете для султаната Повелителя, вызвано искушениями и недобрыми побуждениями по Дьяволу. Приведёт вас не к счастью Повелителя, а к разрушению по Башне. А затем — Страшный суд, — бесстрастно пояснила Эллия, качая головой. — Карты говорят вам не вмешиваться в судьбу, в противном случае исход может быть плачевный.              — Что ты несёшь, хатун? Ты неправильно толкуешь! — Хюррем перекинула на пол ноги с кушетки и вонзилась сердитым взглядом в девушку и её карты. — По Дьяволу могут идти мои враги, которые, словно змии-искусители, притаились за углами, чтобы ужалить моего сына! По Башне идёт совет уничтожить их, сокрушить до основания! А по Страшному суду... — Хюррем схватила карту и впилась в неё ненавистным взглядом, будто та ей принесла величайшее горе, — ...идёт высшая кара для них. От меня. От матери, которая готова на всё ради своего ребёнка!              Эллия не осталась впечатлённой тирадой госпожи и лишь пожала плечами.              — Вы вольны трактовать, как вам угодно, госпожа.              — Ты подтруниваешь надо мной? — сузила глаза Хюррем.              — Как смею, — вздохнула Эллия. — Просто я так часто это слышала за свою жизнь, что уже и не удивляюсь.              — А ну-ка вытащи ещё одну карту! — приказала Хюррем и тут же передумала, схватив колоду. Эллия сердито насупилась: карты нельзя было никому другому трогать, но разве откажешь Валиде Султан? — Нет, я сделаю это сама.              Хюррем посмотрела на стопку карт и сжала её в ладони. Затем закрыла глаза и прошептала вопрос:              — Что я должна сделать, чтобы наконец уберечь своего сына? Какого врага сокрушить?              Она будто бы ожидала, что карты раздвоятся — и она снова увидит старший аркан Дьявола. Убедится в том, что он был ей врагом. Медленно вытащив карту и повернув к себе изображением на ней, Хюррем застыла, а затем положила аркан на стол. Даже не зная трактовок карт, она интуитивно поняла её значение. Но было уже поздно: Эллия понимающе вздохнула и развела руками.              — Ничего вам делать не нужно. Восьмёрка Мечей же выпала. Говорит о слепоте, которую человек сам выбирает, чтобы не видеть истины. Любые ваши действия только навредят. Вы беспомощны. Пора снять повязку с глаз, — девушка показала на изображение.              На карте был изображён юноша, который стоял в окружении мечей с завязанными глазами и лентами, обвивавшими его тело. Причём было совершенно очевидно, что он мог сбросить эти путы, если бы приложил малейшее усилие. Хюррем изо всех сил пыталась убедить себя в том, что ответом было что-то другое — но ничего на ум не приходило.              — Я не беспомощна! Это всё чушь, — выплюнула она раздражённо и, схватив карты, швырнула их в камин. Затем взмахнула рукой и растянулась в прежней позе на кушетке. — А ты — убирайся прочь! Стража!              Эллия даже не шелохнулась, не кинулась в ноги госпоже. Она бесстрашно бросила на неё последний, ничего не выражающий взгляд и равнодушно позволила страже увести себя обратно в гарем.              — Фахрие, где мой сын-Повелитель? — спросила Хюррем у ункяр-калфы.              — В своих даире, госпожа. Мне доложили, что он вот-вот собирается отужинать.              — Только сейчас? Ифтар ведь уже давно закончился, — удивилась Хюррем, бросив взгляд на ночной пейзаж за окном, и затем принялась нащупывать свои туфли под кушеткой. — Надо бы сходить его проведать… и попытаться в честь священного праздника убедить его в том, что его решение запереть Баязида в Кафесе было поспешным и ошибочным.              Фахрие вдруг напряглась всем телом и переглянулась с Эсмой. Та ответила ей боязливо сведёнными бровями и поджавшимися губами. Они друг друга поняли.              — Госпожа, у Повелителя был непростой день, — вдруг остановила султаншу за плечо Фахрие. — Я думаю, ему сейчас стоит побыть одному… снова привыкнуть ко дворцу. Он ведь был в плену довольно долго.              — Тогда я тем более должна быть с ним рядом! Я же его мать.              — Госпожа… — вставила свои пять акче Эсма-хатун. — Фахрие-калфа права. Повелитель действительно хочет побыть один.              — А на ифтаре он точно трапезничал в одиночестве?              — Точно, госпожа.              Хюррем недоверчиво сощурилась.              — А где Ибрагим?              — Ибрагим Паша в своих покоях, — сообщила Эсма.              — Уже второй день… — Хюррем забарабанила пальцами по обивке своей тахты. — Что-то случилось? Я слышала, они повздорили с моим сыном пару дней назад, но все слуги в один голос твердят мне, что ничего серьёзного не произошло.              — На самом деле… — начала было Эсма, но прикусила язык и опасливо посмотрела на Фахрие.              Фахрие бросила испепеляющий взгляд на Эсму. Уж как бы ункяр-калфа ни относилась к этому странному Николасу Паше, в одном он был прав, когда решил замять эту ужасную ссору Ибрагима с Повелителем, — Хюррем Султан не стоило ни о чём знать. По крайней мере, пока воды не утихнут. Их госпоже, мол, и так слишком многое пришлось вынести, чтобы огорошить её ещё и новостью о том ужасе, что бурей разразился в дворцовом саду пару дней назад. Ближайшие слуги Хюррем пользовались тем, что именно в этот день она отдыхала и восстанавливала душевное равновесие, не выходя толком из покоев, и держали её вдали от дурных новостей. Они собирались сперва успокоить шехзаде и падишаха, а затем сгладить углы и уведомить султаншу о неприглядных слухах во дворце и городе.              Фахрие была согласна с Николасом Пашой хотя бы в этом. После того, что случилось с госпожой… подобное бы окончательно расшатало её рассудок. Она и без того была странной. Внезапное возвращение сына перевернуло в её душе всё вверх дном, и госпожа как будто хотела замереть в этом состоянии навечно, чтобы больше не было ни боли, ни огорчений. Она выглядела весёлой, расслабленной, но то была лишь тень прежней Смеющейся госпожи. Казалось, дунь на неё — и она расклеится снова. Фахрие не могла больше смотреть на это. А потому наказала всем молчать до поры до времени.              — На самом деле — что? — переспросила Хюррем, выгнув бровь.              — На самом деле… Ибрагим Паша вышел в сад один раз, как мне доложили, — добавила Эсма и потупила смущённый взор. — Я думала сказать это, но решила, что такие мелочи вас не волнуют.              Взгляд Хюррем изменился. И даже Фахрие и Эсма, знавшие госпожу много лет, не смогли толком распознать, какие эмоции в нём заплескались. То, что происходило между ней и Паргалы Ибрагимом, было порочно, грешно, недопустимо… но кем они были, чтобы осуждать её? Госпожа была одна против всего мира. А раньше, когда подле неё был этот греческий змей, они хотя бы видели в её глазах, хотя бы изредка, хотя бы всполохами, но радость и покой.              — Как его боли? — сухо спросилась Хюррем, отвернувшись.              — Плохо, госпожа. Обмороки участились.              Хюррем сжала руку в кулаке и, словно разозлившись на себя за это, пренебрежительно фыркнула.              — Так ему и надо. — Вздохнув, она перевела тему. — Ну так чем занимался мой сын сегодня?              — Повелитель не выходил из своих покоев весь день. Затем к нему пришло несколько куббе-визирей на аудиенцию, — начала перечислять правдивые факты Эсма.              — Должно быть, чтобы спроситься о его здоровье и ввести в курс дел, что произошли за время его отсутствия, — понимающе кивнула Хюррем и дозволительно махнула рукой. — Хорошо, я всё узнаю завтра, когда зайду к нему и мы наконец поговорим. Дальше?              — Час назад к нему пришли Ибрагим Паша и Гюльфем-хатун.              Хюррем замерла и округлила глаза. В груди её соскользнуло недоброе предчувствие, холодное как лёд.              — Что? Гюльфем? С Ибрагимом? Что они хотели от моего сына, ещё и вдвоём?              — Этого мы не знаем, госпожа, — покачала головой Эсма. — Они говорили без свидетелей. Паша всех выгнал.              — И долго они беседовали?              — Недолго. Минут пять. Сперва вышла Гюльфем-хатун, а затем и Ибрагим Паша, — вспоминая всё до мельчайших деталей, отчитывалась Эсма, затем прищёлкнула пальцами. — Да, а ещё потом Гюльфем-хатун столкнулась с Михримах Султан и после этой встречи повелела начать собирать вещи.              Хюррем поуспокоилась и злорадно усмехнулась.              — Понятно. Видимо, Гюльфем всё пыталась, как в тот раз, умаслить через Ибрагима моего сына, чтобы остаться во дворце. Эта наглая змея всё ещё пытается зацепиться за дружбу с моей дочерью, чтобы набиться к ней в наперсницы да тенью семенить за ней, как когда-то за Хатидже и Махидевран. Михримах, конечно, милосердна, но она — всё ещё моя дочь, а потому такой нелепицы не допустит, — в голосе Хюррем зазвенели нотки гордости. — Что было потом?              — Потом Повелитель приказал накрыть ему стол для ифтара и велел не беспокоить его. С тех пор никаких вестей, госпожа.              Плечи Хюррем опустились.              — Я должна быть с моим сыночком рядом. После всего, что он пережил…              — Вы и будете, Валиде, конечно, — убаюкивающим голосом утешила её Эсма, приободряюще улыбнувшись госпоже. — Просто дайте государю немного времени.              Хюррем смахнула слёзы и шумно вздохнула, почувствовав, как сердце сдавливает тисками. Но быстро взяла себя в руки и вздохнула, отозвав от себя всех массажисток. В даире с ней остались только Эсма и Фахрие.              — Но всё же я навещу Селима перед сном. Чуть позже. Если он ляжет спать, доложите мне. А прежде… кажется, Саид хотел меня сегодня видеть, — вспомнила Хюррем. — Позовите его и приведите через потайной ход. Должно быть, у него какие-то новости из города. Народ с ума сходит.              Мягкие выражения покорности и уважения, которые читались на лицах обеих наперсниц Хюррем Султан, вдруг надтреснули. Фахрие и Эсма обменялись тревожными, неодобрительными взглядами и не поторопились с ответом. Хюррем поднялась с кушетки и смерила обеих холодным взглядом.              — Я не просила подумать над советом. Я приказала привести его, — сурово отчеканила она и указала на лестницу вниз. — Ступайте. Никого другого сегодня видеть не желаю. Приставьте глухонемых слуг на дежурство.              Эсма и Фахрие слишком хорошо знали, что значил этот приказ, и направились к выходу, чтобы исполнить его. Несмотря на то, как сильно не хотели этого делать. Но вдруг на входе их встретил встревоженный Сюмбюль-ага.              — Госпожу хочу видеть, она ещё не отдыхает? — спросил он, беспокойно поглядывая на верхний ярус.              — Это что-то срочное? — уточнила Фахрие обычным тоном и затем добавила тише: — Если это касается Повелителя, лучше нам скажи. Мы не хотим расстраивать Валиде. Она едва в себя пришла.              — Не-ет, не Повелителя. Это касается Ибрагима Паши, — Сюмбюль так быстро мотнул головой в отрицательном жесте, будто его судорогой ударило. Он подозвал пальцем Фахрие и, закрывшись от мира ладошкой, зашептал ей на ухо: — Он упросил устроить им с госпожой встречу.              Фахрие тяжело и раздражённо вздохнула, потерев переносицу.              — Опять? Госпожа ведь ясно дала понять, что видеть его не желает.              — В этот раз он настроен очень серьёзно. Сказал, что примет от неё любое наказание и что он хочет покинуть столицу.              — Будто этому змею мало тех бед, что он уже навлёк на нашу Валиде… Что ему ещё нужно? Неспроста же он всё это сказал.              — Откуда ж мне знать, хатун? — надулся Сюмбюль, изобразив лютое негодование. — Что ж я, мысли его читаю? Упаси Аллах!              — Что там ещё за копошение у вас? — донеслось сверху, и они увидели Хюррем, взиравшую на них с вопросительным видом.              — Ничего, госпожа. Ничего важного.              — Я услышала имя Ибрагима. Что ему ещё нужно?              — Он попросил встречи с вами. Говорит, что последней, госпожа, — сказала Фахрие.              — Последней? В какие игры он опять играть вздумал… — устало вздохнула Хюррем, впрочем, доброе расположение духа вынудило её не оборвать на корню услышанное. Она махнула рукой. — Передайте, что я приду.              — Он уже здесь, госпожа-а… — вдруг захныкал Сюмбюль и сжался в комочек, когда Ибрагим, миновав его, гордой походкой вплыл в покои и от души и сердца поклонился Хюррем.              Та сердито закатила глаза и потёрла переносицу.              — И почему я не удивлена твоей наглости? — спросила она будто сама у себя и бросила красноречивый взгляд на слуг. Те уже научились без лишних слов понимать свою госпожу и быстро удалились. Двери закрылись, и они вновь остались наедине, как бесчисленное количество раз до этого. — Чего ты хотел? Говори быстро.              Ибрагим улыбнулся ей, кажется, совершенно даже невымученно и направился к лестнице на второй ярус.              — Оттуда, где стоял, — холодно добавила Хюррем, но паша даже не остановился.              — Ты же не удивляешься моей наглости, не так ли? Так к чему мне слушаться тебя, если я никогда этого не делал? — произнёс он нараспев, наконец поравнявшись с Хюррем. — Не за это ли ты терпела моё общество ещё совсем недавно?              Она смело встретила его взгляд. Дымчато-голубые глаза медленно скользнули по его лицу, задержавшись на губах, окинули фривольно распахнутый воротник вечерней рубашки.              — Говори, чего хотел, — с напускной кичливостью отозвалась она, но не отстранилась ни на шаг. Это бы означало, что она испугалась. Ибрагим заметил это, конечно, но истолковал по-своему. — Сюмбюль сказал, мол, это наша последняя встреча. Конечно же, это бред. Никогда не поверю. Но тебе повезло: я сегодня в добром расположении духа, поэтому говори.              — Сюмбюль не соврал. Это и впрямь наша последняя встреча, — честно сказал он и бросил утомлённый взгляд на террасу. — Прошу, удели мне немного времени.              — Ты просишь меня? — она вскинула брови. — Ты точно не болен?              Он посмотрел на неё со страдальческим выражением, от которого она сглотнула поневоле, а затем отвернулся и зашагал на террасу. Устало вздохнув, Хюррем последовала за ним. Снаружи были слышны вой и крики толпы вдалеке, но здесь, в безопасности, они ещё не пугали. Ибрагим наклонился и опёрся локтями на балюстраду. Хюррем встала с ним рядом и скрестила руки на груди.              — Давай будем честны. Не сегодня, так завтра у тебя мою голову попросят. А поскольку мы оба связаны контрактом, это было бы неразумным решением, как ты понимаешь.              Хюррем молча моргнула и сложила руки на груди, показывая ему, чтоб продолжал дальше свою тираду.              — Я не смог защитить твоего сына. Но Нико смог. Он и впрямь… достоин печати Визирь-и-Азама больше меня, — стиснув челюсти, нехотя выдавил из себя Ибрагим. — Так пусть остаётся здесь. А я уеду.              Сердце её кольнуло, но она списала это на волнение от услышанного.              — Ну и куда же? В Паргу? Ловить кальмаров? — натужно рассмеялась себе под нос Хюррем. — Кого ты обманываешь? Ясное же дело, что ты что-то задумал. Можем сразу перейти к этой части твоего плана. Ну так что? Отправишься в лагерь Ахмеда Паши и продолжишь взращивать восстание против моего сына, едва он вернулся в родной дом?              — Они меня ненавидят. Даже если бы я захотел переметнуться, они разорвут меня на кусочки, едва нога моя переступит порог их лагеря.              — А ты бы, конечно же, просто вскинул белый флаг и, перебирая босыми ногами, заявился к ним на порог с повинной? — фыркнула Хюррем. — Никогда не поверю, что ты утратил своё красноречие и изобретательность во сплетении лживых тирад… Ну уж нет, Ибрагим. Никуда я тебя не отпущу. Будешь жить здесь, под этим куполом и под моим чутким надзором, — напоследок она одарила его лучезарной улыбкой, которая могла разрезать плоть до кости.              — А что ты сделаешь с теми, кто захочет моей головы?              — Воды рано или поздно утихнут. Если поддаваться на каждый скулёж толпы, однажды окажешься затоптан под их сапогами. Не ты ли говорил мне эти слова, Ибрагим?              — Да, верно, — он ответил ей тёплой улыбкой. — А ещё я говорил тебе, что надо знать, когда отступить…              — …чтобы нанести сокрушительный удар в спину.              — Именно. Поэтому, если не хочешь, чтобы шакал набросился на тебя, дай ему прогнившего мяса и умерь его голод. Сделай, как они просят, чтобы уберечь сына. Устрой завтра показательную казнь. Затем найди каждого из оставшихся врагов государя и раздави их головы… А потом можешь посадить меня на хомут и упрятать хоть на Лемносе в сердце Эгейского моря. Я клянусь, что оттуда не стану вредить ни тебе, ни твоим детям никоим образом.              Он говорил ровно, спокойно, без привычного апломба. Хюррем уставилась на него со всем подозрением.              — Даже мстить не станешь? Вот так просто?              — Месть? Месть за что? — устало пожал плечами Ибрагим, потерев виски большим и указательным пальцем. — Я верю, что не ты приказала утопить моих детей в море. Кто угодно мог, но не ты. Если кто здесь и заслуживает возмездия, так это я. В конце концов, я предал твоего сына, поддавшись шантажу. Мы с тобой оба — люди, готовые на всё ради своих детей. И всё же о том, как мне жаль, и говорить не стоит.              Хюррем судорожно вздохнула, щёки её против воли вспыхнули, и она закусила губу. Ей стало отвратительно от того, что её сердце всё ещё отзывалось на его горькие признания, словно бы оно слышало то, что хотело всё это время.              — Не стоит, — прохладно согласилась она и отвернулась, обняв себя руками. Взгляд её смягчился, но не утратил своей непримиримости. — Потому что я всё ещё зла на тебя. И вряд ли смогу доверять когда-либо.              — Я бы сам себе не доверял, будь на твоём месте, — признался Ибрагим с горькой ухмылкой и посмотрел в небо тоскливым взглядом. — Иногда мне кажется, что меня и бог, и дьявол не приняли бы. Поверь: я сам себе противен.              Последние слова он сказал с каким-то странным чувством. Она не слышала, чтобы он когда-либо говорил таким голосом. В нём не было фальши. Он говорил ей правду.              — Почему ты хочешь уехать? — спросила Хюррем.              — Потому что я устал.              — От дворцовой жизни, которую так желал вернуть?              — И Аллах наказал меня за алчность. — Ибрагим посмотрел ей в глаза и заговорил тише. — У меня больше никого не осталось. Больше нет ничего, что я мог бы удержать в своих руках. И оставаться здесь, глядеть на тебя не в моих объятиях я не смогу.              У Хюррем пересохло в глотке. По мышцам рук и ног разлилась слабость, и она не удержала в груди тихий, судорожный вздох. Не будь она так сердита на него… чёрт возьми, она бы остановила его. Но Ибрагим был прав.              — Когда-то мы были врагами и думали, что не уживёмся под одним куполом, — заметила Хюррем и одарила его вялой, как будто бы ностальгической ухмылкой. — И всё-таки первое впечатление правдивее всего, Ибрагим… Что ж, хорошо. Я отдам соответствующие распоряжения. Сделаю твою казнь насколько возможно убедительной. А ты можешь сесть на корабль и уплыть в Паргу. Но, как ты понимаешь, я буду следить за тобой.              — Само собой, — глухо отозвался он.              Хюррем отошла к столику на террасе, чтобы смочить горло вечерним чаем, который всё ещё стоял там. Подняла, вернулась обратно, чтобы пригубить и посмотреть вдаль, насладиться последними минутами рядом со своим врагом, что прямо сейчас признавал своё поражение.              Вот только вкус чая ей не понравился, и она бросила на кубок испепеляющий взгляд.              — Вот проклятье, уже горький…              Вдруг вокруг её талии обвились горячие мужские руки, и она выронила кубок, содержимое которого разлилось по мраморному полу.              — Ты что творишь? Отойди от меня! — прошипела она и вцепилась ногтями в его руки, сведённые в замок на её животе.              — Последняя ночь. — Она почувствовала, как между лопаток пробежалась вибрация от его горького, надломленного шёпота, в котором даже не сразу узнала мольбу. — Я скучал по тебе. Скучал безумно. Ни о чём другом не могу думать.              Она никогда не слышала такой его голос. Умоляющий, задушенный, простуженный, будто он переборол себя трижды, с кровью и мясом отодрал от себя эти слова.              Затем они замолчали на пару минут.              — Ты сам виноват в том, что так случилось, так что не взыщи. Слишком возгордился, — тихо пожурила его Хюррем. Она вырываться перестала, но и не собиралась поворачиваться к нему. — Твой самый злейший враг — это ты сам, Ибрагим. Твой алчный нрав. С высоты, на которую ты хочешь забираться всякий раз, больно падать. Не будь оно так…              Его объятия стали жёстче, и она оборвала себя на полуслове.              — Ты уже говорила эти слова, — напомнил он, зарывшись носом в её волосы. Шёпот его стал глубоким и утробным, доходящим из самых глубин его естества. — А помнишь, что я тебе ответил?              Хюррем криво улыбнулась и развернулась.              — Помню. Ничего. Ты, кажется, язык проглотил, — ответила она, склонив голову набок. — Потому что я была права.              Он соприкоснулся с ней носами и, сжав талию покрепче, развернул так, чтобы вжать спиной в колонну и отвернуть от созерцания городского пейзажа.              — Я не про тот день, а про другой, — исправил он и посмотрел ей в глаза. — «Пока рука твоя в силах держать саблю, ты всё ещё не побеждён». Не торжествуй, пока труп врага не увидишь.              — А ты что же, всё ещё враг мне? Ты признаёшь это? — вздёрнула бровь она.              — Раньше им был. Но сейчас — конечно, нет. Наши враги — мы сами, ты же только что это сказала, — ответил он с невесёлым смешком. — Кроме того ты — моя госпожа, а я — твой раб и только.              — Ох. Неужели я дожила до тех дней, когда ты наконец сумел озвучить такую горькую для себя правду, Ибрагим? И как тебе там, внизу, у моих ног?              — Правда горькая, но всё же правда. Да и к тому же… — Он сделал многозначительную паузу и склонился к её уху, жарко зашептав: — Снизу лучше видно.              Она не успела спросить, что же именно лучше видно, как на её рот обрушились его губы в горячем, злобном, овладевающем, прощающемся поцелуе. Пальцы его властно зарылись в её волосы, обхватывая затылок и прижимая к себе ещё сильнее. Хюррем привычно прикусила его губу, добавив немного привкуса железа и крови в их слащавое прощание, и позволила несносному, зарвавшемуся змею-Ибрагиму заполучить немного её внимания в последний раз.              Когда она отдалась поцелую и забыла обо всём на свете, Ибрагим открыл глаза, и его холодный взгляд устремился наверх, к террасе Повелителя. И он увидел там то, что хотел. То, чего и добивался.              А с этого ракурса и впрямь открывался чудесный вид. Но только ему, не безутешной матери.              Снизу действительно лучше видно. Он не слукавил.       

***

      Хюррем проснулась от ужасных воплей. Таких, какие боишься услышать спросонья и от испуга пережить остановку сердца.              — Стража! Стража, пустите! Госпожа! Госпожа, проснитесь скорее! Горе! Горе случилось!              Она распахнула глаза и подорвалась на постели, сбросив с себя тяжёлую руку спящего Ибрагима, которой он удерживал её талию. Спустя мгновение двери едва в щепки не разлетелись, судя по звуку, и она услышала топот на лестнице. В неё вонзились кроваво-красные от слёз глаза Фахрие-калфы и испуганное, бледное до ужаса лицо Сюмбюля. Последний был уже в пижаме, а вот Фахрие — всё ещё в платье, но с распущенными волосами. Она только-только ложилась спать — значит, времени прошло всего ничего.              — Что случилось?! — воскликнула Хюррем.              — Повелитель! Повелитель умер! Его отравили!              Хюррем прошиб холодный пот, сердце ушло в пятки. Ощущение одеревеневшего тела и острой боли в груди оглушили её так внезапно, что её затошнило. Собственные покои накренились и поплыли. Она услышала, будто под водой, глухой, яростный крик проснувшегося Ибрагима. Ужас накатывал на неё волнами и усиливался с каждым вздохом, пока она не поняла, что стала задыхаться.              Она не помнила, как подорвалась на постели, как бросилась прямо так, босиком, по лестнице вниз, игнорируя оклики слуг. Выбежала в ташлык. Пару раз ударилась об острые углы на поворотах, запутывалась в полах своей белой ночнушки, но глаза её ничего не видели, кроме дороги к покоям сына. Хотя что они там видеть могли? Она двигалась инстинктивно, её вело разрывающееся материнское сердце. В груди всё было залито кровью.              Евнухи расступились от оцепленных даире султана, и она ворвалась внутрь, схватившись за ручки дверей, чтобы не упасть. Первым, что она увидела, были его глаза. Такие стеклянные. Такие неживые. Его голова была наклонена к выходу из покоев. Изо рта текла струйка крови. Её мальчик лежал там, в одиночестве, около накрытого стола. Всё говорило о том, что он спокойно трапезничал в одиночестве, а потом яд начал действовать — и он упал замертво.              Она снова проиграла. Снова не уберегла. В этот раз по-настоящему. Она вырывала его из рук смерти столько раз и снова проиграла. Где она ошиблась? Где оступилась? Где просчиталась?              Боль и агония копились внутри неё слишком долго и наконец взорвались. Хюррем закричала. Закричала так громко, что уши заложило, а связки стянуло тугим спазмом. На негнущихся ногах Хюррем, косолапя и едва не падая, подбежала к Селиму и упала на колени перед ним, прижав его голову к своей груди и заревев не своим голосом.              Паника и суета около султанских даире нарастала. Свидетелей становилось всё больше.              — Николас Паша! Горе! Повелителя отравили!              — О Аллах… приставить охрану сюда! Остальные покои тоже оцепить! Никого не впускать и не выпускать! — приказал он жёстко и вбежал в покои Селима, остановившись перед Хюррем в нескольких шагах, словно на пути его возникла невидимая преграда. — Госпожа… госпожа…              Она не ответила ему, продолжив реветь, надрывая горло, и захлёбываться слезами. Бедная мать убаюкивала своего мёртвого ребёнка, чьи стеклянные глаза продолжали неподвижно смотреть в одну и ту же точку — в двери, через которые вошёл Николас. Конечно же, он увидел его мертвенно-бледный лик и горько нахмурился.              — Госпожа, прошу вас… позвольте мне… — Он протянул руки к Селиму. — Вам не стоит…              — Нет! Не подходи ко мне! Не трогай его! — Он услышал львиный рёв, это был совсем не женский голос. Вперенные в него глаза были налиты кровью, бешенством и неизбывным горем. Хюррем прижала к себе голову Селима и уткнулась в его шею. — Он холодеет! Я его согрею! Я его согрею, и он проснётся! Селим, сыночек, ты же проснёшься, да?              Осторожно, чтобы не спугнуть несчастную женщину, Николас приблизился на шаг, затем на другой, потом опустился на колени рядом и взял запястье Селима, чтобы нащупать пульс.              — Госпожа… наш государь мёртв.              — Нет! Он не умер! Не может быть такого! Он просто заснул! Сознание потерял! Съел что-то не то! Он сейчас проснётся!              — У государя нет пульса…              — Я же всё предусмотрела, его еду проверяли… Где все калфы? Где евнухи, которые отвечали за ифтар моего сына? — Хюррем вскинула голову и яростно возопила во всю глотку, созывая евнухов. Те вошли внутрь. — Стража, казнить всех, кто сегодня был на дежурстве! Кто проверял еду, кто охранял покои! Кто оставил его одного! Всех казнить! Головы повесить на пиках!              Слуги задрожали и умоляюще взглянули на Николаса Пашу. Дураку было понятно, что, следуя приказу, им следовало и себя казнить в том числе. Великий визирь сердито махнул рукой, отзывая их прочь, и в даире снова повисла тяжёлая, удушливая тишина.              — Это я виновата… это всё я виновата… не уберегла… — хрипела сорвавшимся голосом Хюррем, и вдруг лицо её побледнело и переменилось. Взгляд зацепился за балкон. — Я оставила его одного… Я не должна была оставить его одного… Чуяло моё сердце… Нужно… Нужно начать всё сначала.              Хюррем с невероятной осторожностью положила голову Селима на подушки и, запинаясь об белую сорочку, которая кое-где испачкалась в запёкшейся крови ребёнка, кинулась на террасу. Распахнула двери, ледяной воздух ударил в лицо, растрепал волосы. Она вонзилась пальцами в балюстраду и посмотрела вниз, на ночной сад Топкапы.              — Подожди, сыночек. Мама всё исправит… Твоя мама всё исправит, — словно заколдованная, бормотала она себе под нос.              — Госпожа, пожалуйста, не нужно, — взмолился Николас, протянув к ней руки.              — Не подходи ко мне! — Она выставила перед собой ладонь. — Я должна это сделать!              — Нет, не должны. Валиде, вы не в себе. Прошу вас, пойдёмте в покои, вам нужно отдохнуть…              — Моего сына отравили! Его отравили! Как я могу отдыхать?! — закричала Хюррем и развернулась лицом к балюстраде. — Я должна умереть, паша! Умереть и всё начать сначала! Я могу это сделать! Я не дам никому убить моего сына! Не позволю!              — Госпожа, нет никаких признаков убийства. Государь это сделал сам.              Она застыла, словно кто-то ударил её кинжалом в сердце, и медленно повернула лицо к Николасу.              — Мой сын не мог убить себя сам! Его убили! Кто-то его убил! — Ветер безжалостно трепал волосы плачущей Хюррем, и те прилипали к её лбу, щекам, попадали в рот. Всё её тело сотрясало в мелких судорогах.              Николас сделал к ней несколько шагов и крепко сжал плечи. Хюррем испуганно брыкнулась, но сил у взрослого мужчины было явно больше, чем у неё.              — Госпожа, пожалуйста. Пожалуйста, отпустите его… Довольно этих страданий. И для вас, и для вашего сына.              — Мой сын не страдал, нет! Я защищала его, берегла как зеницу ока, любила… любила больше всего на свете… — мотала головой Хюррем, сгорбившись и содрогаясь в рыданиях. Пальцы начали стремительно холодеть и хуже слушаться. — Я стольким ради него пожертвовала… я душу ради него продала… почему… почему его убили… почему…       Великий визирь крепко обнял женщину.              — Госпожа, на всё воля Аллаха. — Голос Нико стал мягче, вкрадчивее. — Прошу вас, поверьте мне, государь очень страдал. Эта ноша была для него неподъёмна. Отпустите его, умоляю вас. Я знаю, вам очень больно… но после всего, что он пережил… вы должны отпустить его.              Николас погладил её по спине в жесте отеческой, трогательной заботы. Хюррем непрестанно ревела, сжимая пальцами волосы, сдавливая кожу лица, грудь её рвано поднималась и опускалась. Стало на мгновение жутко: казалось, её диафрагма вот-вот расколется на куски от невыносимой боли.              Вдруг они услышали далёкий оклик Ибрагима, увидевшего эту сцену и истолковавшего её как-то по-своему. Оба повернули голову на звук. Стражники пытались скрутить его и утащить обратно в покои Валиде Султан, препятствуя тому, чтобы тот орал на госпожу на балконе. Лицо Хюррем переменилось. Она отправила ему вымученную, колючую улыбку. Ибрагим яростно сопротивлялся, но усилий нескольких стражей оказалось достаточно, и его уволокли внутрь.              — Этот шакал… Не зря он пришёл ко мне в покои… Ублюдок… — процедила она задыхающимся голосом, в серо-голубых глазах проступила лютая ненависть. — Говорил про отъезд, про то, как скучал… А сам к Селиму наведывался перед ифтаром… Это его вина… Опять… Мерзавец… Проклятый змей… Я хотела к сыну сходить… Он знал. Он хотел меня отвлечь. Я уничтожу его…              Она дёрнулась, чтобы снова предпринять попытку совершить грех самоубийства, но цепкая хватка Нико снова воспрепятствовала ей.              — Госпожа, не делайте этого, умоляю! — попросил её Николас, вернув внимание султанши к себе. — Подумайте о себе, о душе своей! К чему были все ваши мучения, если в конце вас ждёт лишь ещё больше страданий, а не искупление! Вы ничего не исправите этим!              — Исправлю! Вот увидишь! Ты просто ничего не знаешь, паша… не знаешь, на что я способна… Я уничтожу его… — яростно вытерев слёзы, заявила Хюррем. Её грудь всё ещё содрогалась от рыданий, а глаза метали молнии безумия, но это была та спасительная веточка, за которую она зацепилась, чтобы не сойти с ума от горя. Внезапно спина её вытянулась, как струна, и она заголосила: — Паргалы Ибрагим! Змей! Ты слышишь меня?! Я уничтожу тебя! Раздавлю! Обращу душу твою в пепел! Превращу твою жизнь в ад!              Николас досадливо, сокрушённо покачал головой, словно увидел то, чего больше всего боялся. А затем она встрепенулась всем телом, стряхивая его руки, и непоколебимым, яростным взглядом уставилась на Николаса.              — Уйди! Оставь меня!              Нико послушно отступил в сторону. Что-то в его взгляде переменилось. Как если бы ниточка надежды оборвалась, оставив после себя лишь пустоту и разочарование. Хюррем тяжело дышала, её плечи поднимались вверх и вниз, движения были дёрганные, нервные. На глаза будто забрало упало. Она вскинула голову и посмотрела на собственную террасу, где только что видела Ибрагима. И широким, тяжёлым шагом направилась обратно в свои даире.              В отличие от пути в покои сына, обратную дорогу она помнила прекрасно. Перебрала в голове всевозможные способы смертоубийства, которые ей хотелось применить к этому змею прямо сейчас. Боль от предательства была невыносимая. Она чувствовала же сердцем: что-то не так. Не мог этот шакал прийти к ней, чтобы «попрощаться» перед тем, как покорно хвост поджать и сбежать из дворца.              Из этого дворца вынесут только мой труп, госпожа.              Ей следовало бы помнить об этом.              Чтобы повернуть время вспять, необязательно было самой погибать — достаточно было и его жизнь оборвать. И прямо сейчас она собиралась вырвать из его глотки последний вздох. Своими руками. Увидеть, как этот пёс, этот выродок истекает кровью на её руках. Испытать последнее блаженство — прежде чем проснуться в следующем цикле и позаботиться о том, чтобы он страдал.              Хюррем ураганом ворвалась в свои покои и огляделась, словно хищница в поисках жертвы. Пусто. Никого не было. Даже евнухов, которые только что скрутили и выволокли прочь Ибрагима. Она поднялась на второй ярус покоев, бросила ненавистный, брезгливый взгляд на разворошенные простыни, которые всё ещё пахли её любимым парфюмом и запахом его тела.              Раньше его запах приносил ей успокоение. А сейчас вызывал в ней только лютую, слепую ненависть.              На втором ярусе его тоже не было.              — Ибрагим! Выходи! — взревела она, озираясь по сторонам, и направилась на террасу. Двери едва не выбила, от глухого звука удара на мгновение зарезало в висках.              На террасе тоже никого не было. От досады и злобы, которую не удалось выплеснуть, Хюррем ударила кулаками по балюстраде и завопила во весь голос.              — Проклятье!              — Ну-ну. Незачем так вопить, Хюррем Султан.              По коже пробежались мурашки, и она резко повернулась. Его вид кричал громче любых слов. Знал. Он и впрямь всё знал. На лице его не было ни сопереживания, ни удивления, ни боли, ни страха. Он размеренным шагом наступал на неё из тени покоев на террасу, умытую лунным светом. В руках его блестел изогнутый кинжал — тот самый, с которым он хныкал перед ней, что готов отдать ей свою жизнь.              — Всё-таки спрятался, как крыса… — процедила она ядовито. — Мне стоило бы не забывать о том, какой ты мерзавец, и переломать тебе все кости, вырвать тебе язык или прижечь его железом, чтобы ты и слова вымолвить не смог…              — Неужто? За что же это? — спросил он, изображая невинность. — Сына твоего убил не я. А твой, госпожа, алчный, порочный нрав. — Он ткнул в неё пальцем и вернул ей её же слова. — Смерть твоего сына только на твоей совести. Не вини в этом никого. Тем более меня.              — Змей подколодный… — Она сощурила опухшие, воспалённые глаза. — Не боишься, что я прямо сейчас могу позвать стражу и сделать так, что ты пожалеешь, что на свет родился?              — Ты этого не сделаешь, — легко покачал головой он.              — Да? И почему ж… — Она не успела договорить, захлебнувшись последним словом, когда увидела резкое движение перед собой.              Завыв совершенно нечеловечески, Ибрагим подскочил с места и вцепился в её шею, потащив к балконному ограждению, после чего свесил с перил, продолжая смотреть ей в глаза.              — Потому что мёртвые приказов не отдают, — ответил он с безумным оскалом.              Хюррем закряхтела, вцепившись ногтями в его ладони, разрезая кожу и оставляя алые следы. Взгляд его вдруг потеплел — хотя от этого отдавало болезненностью, — и он наклонился прямо к её лицу.              — Не смотри так на меня. Я не убивал его, что бы ты ни думала. — Он взглянул на её губы, облизнулся и прижался к ним на пару долгих секунд, пользуясь её беспомощностью. — И я действительно люблю тебя. Так, как один порочный слуга Иблиса может любить другого… Поэтому поверь мне: я делаю это не только ради себя, но и ради тебя. Однажды мы с тобой вознесёмся. Обещаю.              Из горла его вырвался смех. Затем он бестрепетно выбросил её, перекинув хрупкое тело через балюстраду. По его руке напоследок скользнул кусок белого атласа от рукава её сорочки. Закрыл глаза. Зажмурился. Услышал характерный хлопок и чудовищный хруст. Затем Ибрагим посмотрел вниз и увидел распластавшееся на земле тело. Смерть обычно не наступает так быстро, если падать с такой высоты, — так что, должно быть, ей сейчас чудовищно больно. Переломанные кости, рёбра, продырявившие лёгкие… агония жуткая. Он знал.              Суета во дворце, стенания и паника позволили ему бесшумно и незаметно покинуть павильон и спуститься в пустынный сад. Там он приблизился к её телу, одиноко лежащему в траве. Она уже была без сознания. Вокруг скопилась лужа крови, которая измазала её нежную белую сорочку. Ибрагим опустился рядом с ней, колени увлажнились её кровью. Протянул руку и услышал слабое-слабое дыхание. Затем коснулся рыжих волос, пропустил их сквозь пальцы.              И тут он услышал позади себя истошный крик, узнав в этом проявлении чувств бедолагу Матракчи.              — Паша… Паша, как это… О Аллах…              — Матракчи, в следующий раз всё получится, — непонятно почему, но голос его был слабым и вялым. Словно бы смерть, дышащая в затылок Хюррем в это мгновение, испивала и из него последние соки. Её вид не порадовал его. Ему было больно. — Просто времени было мало.              — Аллах, паша, что же вы наделали…              Ибрагим повернулся к Матракчи и смерил его усталым взглядом.              — Так надо. Помнишь последние записи? О Нико и моём отце, о Хатидже и моих детях… Вырви их. Не рассказывай мне об этом. Я не хочу это помнить.              Сердце его тоскливо ёкнуло, когда он услышал тихий болезненный всхлип. Дыхание Хюррем остановилось. Он обнял её, прижав к себе крепче, и в в следующий миг мир погрузился во тьму без дна и границ.

Конец пятнадцатого цикла