Глава XLIV. По капельке отчаяния

Вечер того же дня, за некоторое время до встречи

             — Еда остыла, госпожа, — посетовала Эсма, огорчённо поджав губы. — Позвольте мы принесём новые блюда?              Она печально наблюдала за своей султаншей, терпеливо ожидавшей в одиночестве за столом, доверху заставленным любимыми вкусностями детей. Несмотря на бледность и очевидное огорчение, она умело держала лицо безучастным, а осанку — безукоризненно ровной.              — Нет, — сухо ответила Хюррем, вздёрнув подбородок. Эсма вздохнула, услышав в голосе госпожи тщательно скрываемый надрыв. — Отправьте ещё раз весть.              — Валиде, ну можно я пойду к себе в покои? — заканючил Баязид, который размахивал деревянным мечом неподалёку от стола. Сидеть вместе с матерью в гробовой тишине и не имея возможности поесть без разрешения ребёнку было нестерпимо скучно. — Селим не придёт. А Михримах поди отсыпается после брачной ночи…              Хюррем бросила на сына испепеляющий взгляд, и тот пристыженно зардел.              — Шехзаде, такие вещи говорить неприлично, — пожурила Баязида его нянька, отвечавшая за воспитание и этикет.              — Да что я такого сказал? — буркнул себе под нос Баязид и умоляюще посмотрел на мать. — Ну валиде, ну пожалуйста, можно я пойду к себе?              Хюррем с шипением набрала воздуха в грудь и сжала салфетку в кулаке.              — Иди. Но я обязательно сделаю выговор твоим челеби, которые не привили тебе достаточного такта и почтения к старшим, Баязид.              Тот сжал рукоять деревянного меча и весь так и подобрался под суровым взглядом Хюррем Султан.              — Мама, я…              — Не «мама», а Валиде, Баязид, — процедила Хюррем. — Сколько можно тебе говорить? Ты уже не ребёнок!              Поджав задрожавшие губы и сглотнув подкатившие к горлу слёзы, Баязид судорожно всхлипнул и, кривовато и неуклюже поклонившись, быстрым шагом направился прочь из покоев. Попутно он импульсивно выбросил свой деревянный меч в знак обиды и протеста.              — Баязид! — крикнула ему вслед Хюррем, подорвавшись с подушки. — Иди сюда немедленно! Что за дерзость?!              Но ребёнка уже и след простыл, а за ним и его мамок и нянек. Глубоко вздохнув, Хюррем схватилась за виски и пошатнулась на месте. К ней тотчас подскочила Эсма и придержала госпожу за локоток, прежде чем усадить её на диван и подать кубок воды. Хюррем жадно осушила его и вдруг начала яростно откашливаться, колотя себя по груди.              — Валиде, позвольте я лекаря позову? Вам всё хуже становится! — запричитала Эсма, в растерянности глядя на то, как страдает госпожа. Вдруг Хюррем откашлялась особенно сильно, и её служанка громко ахнула, зажав себе рот, когда увидела следы отхарканной крови на ладони и складках платья. — Аллах всемогущий, госпожа, это кровь! Это же кровь! Девушки!              Хюррем стальной хваткой вонзилась в запястье перепуганной Эсмы, которая уже собиралась кинуться в лазарет и привести толпу лекарей.              — Я приказа не давала, Эсма. Успокойся, — сердито процедила Хюррем, доставая носовой платок и прикрывая им рот. — И ни слова об этом никому!              Эсма уставилась на неё, как на безумицу.              — Госпожа, но это же очень серьёзно! Что, если у вас чахотка? Это же нужно начать лечить скорее! Когда в городе лютует чума, ваше здоровье может…              — Вылечить меня смогут только мои дети, Эсма. Если они когда-нибудь начнут ценить то, что я ради них делаю, — тихо заверила её Хюррем и вздрогнула, когда услышала стук в дверь. — Войдите!              Цвет лица султанши приобрёл более здоровый оттенок в ту же минуту, когда она увидела вошедших в даире Михримах и Селима. Хюррем ласково улыбнулась старшим детям и поднялась с дивана с помощью протянутой ладони Эсмы.              — Селим, мой львёнок… Михримах… — улыбнулась она и указала на стол. — Присаживайтесь, я вас ждала. Давайте поужинаем вместе.              Дети в ответ смотрели на неё ещё несколько долгих мгновений с такими выражениями, будто та совершила все самые чудовищные грехи, предписанные человеческой душе. В их движениях, когда они переглянулись и направились к столу, не было и толики почтения. Селим грохнулся на подушки, подмяв под себя одну ногу, а другую согнув в колене и оперевшись на неё локтём. Михримах села на подушку и тут же без разрешения схватилась за халву. От жестов Михримах Султан и падишаха так и веяло неуважением, причём подчёркнутым. Это заметила Эсма, но Хюррем Султан, кажется, предпочитала закрывать на это глаза.              — Дети, что вас задержало? — ласково улыбнулась Хюррем. — Или слуги оказались больно нерасторопны и не донесли моё приглашение? — Ответа снова не донеслось, и Хюррем прочистила горло. — Надеюсь, вы не позволили событиям этой ужасной свадьбы испортить вам настроение? Не тревожьтесь. Подстрекатели все будут наказаны. Чума не проникнет во дворец. Вскоре закончится этот нелепый суд, и всё наладится. Я вам обещаю.              Селим опёрся на правую руку, сев в самую фривольную позу, и взял со стола пахлаву. Он придирчиво осмотрел её и отправил в рот, чавкая совершенно неподобающе монаршей особе. И ответом мать так и не удостоил. Эсма внимательно смотрела на юного падишаха и не понимала, какая муха его укусила. Он пытался казаться равнодушным и дерзким, но любое его движение, даже поворот головы, выдавали огромное напряжение. В самом деле, султан Селим сейчас выглядел, как пороховая бочка, к которой грозно приближался огонёк подожжённого фитилька. Должно быть, так сказывалось то чудовищное происшествие на свадьбе Михримах Султан, когда его собственные подданные закидали своего владыку помидорами? Но отчего же он выплёскивал свою злобу на Валиде Султан? Как он не понимал, что она пыталась всеми силами защитить его, жертвуя покоем, сном и здоровьем?              — Дети? — уже напряжённее окликнула их Хюррем, сжимая ложку в руке. — Я с вами разговариваю.              Михримах продолжила самозабвенно ковыряться в тарелке, разламывая кёфте на кусочки, но ни один так и не пробуя. Селим же разглядывал потолок, прожёвывая очередную пахлаву, прокатывая её между зубов, открывая и закрывая рот.              Хюррем громко положила ложку на стол, отчего посуда зазвенела. На лицах Михримах и Селима ни один мускул не дрогнул, хотя они многозначительно переглянулись, Эсма это заметила и поняла, что те явно пытались вывести мать из себя по какой-то причине. Ей стало невероятно жаль свою госпожу.              — Дети! Что за дерзость! Вы сидите в присутствии вашей матери и Валиде Султан Османского государства! Немедленно придите в себя!              — Валиде Султан Османского государства… — протянул Селим, нарушив молчание. Он попробовал эти слова на языке и снова воззрился на недоеденный кусок пахлавы в своей руке. — Какая мерзость.              — Что ты сказал? — оскалилась Хюррем, сдвинув брови на переносье в сердитой гримасе. — Повтори, Селим. Что ты сказал?              Юный падишах лениво сдвинул взгляд на мать и повторил с набитым ртом:              — Мерзость, говорю. — Он показал ей пахлаву. — Вот это. Просто мерзость. Кажется, Шекеру-аге пора на покой. Возможно, на вечный. Ещё не решил.              Михримах прыснула себе под нос. Эсма заметила, что глаза молодой госпожи при этом не улыбались. Напротив, она выглядела так, словно и сама ела эту отвратительную пахлаву.              Хюррем в неверии покачала головой.              — Селим, что с тобой происходит? Как ты можешь так разговаривать со своей валиде? Как можешь проявлять такое неуважение? И после этого ты требуешь к себе почтения? Считаешь себя достойным ноши твоего покойного отца?              Услышав о почившем падишахе, Селим моментально изменился в лице; напускная ехидность испарилась из его черт, и он вдруг швырнул пальцами пахлаву куда-то за спину матери, отчего та застыла с таким выражением, будто он по меньшей мере плюнул ей в лицо.              — Не говорите о моём отце, мама, — последнее слово Селим выплюнул с нескрываемым презрением. — Не смейте. Ни единого слова. Не имеете права.              — Селим!.. — в ужасе задохнулась Хюррем, бледнея и краснея одновременно.              Тот отвернулся от матери и скривился, осмотрев стол. Затем он цокнул языком, перевернул одну из тарелок с рисом, потом взял ложку, расковырял содержимое своего блюда и выбросил её в сторону. Хюррем зажала себе рот рукой, и по щекам её покатились слёзы. Сын этого предпочёл не видеть.              — Еда отвратительная и холодная, — проворчал он, брезгливо вытерев свои испачкавшиеся в процессе пальцы о скатерть, и встретился с матерью глазами. — Этим, по вашему мнению, достойно кормить падишаха? Если ещё раз вы позовёте меня на подобную трапезу, я не стану этому попустительствовать только потому, что вы моя мать.              Селим поднялся с подушки и отряхнул свой кафтан, хотя тот был абсолютно чист. Хюррем в отчаянии схватила его за руку и посмотрела на наследника снизу вверх с такой щемящей болью во взгляде, что Эсма, в ужасе наблюдавшая за этим, едва за сердце не схватилась.              — Селим, сынок… за что? За что ты так со мной? — прохрипела Хюррем дрожащим, простуженным голосом. — Что я тебе сделала?              Он посмотрел на мать, и лишь на долю мгновения его охватили противоречивые эмоции, в которых перемешались стыд, горечь и отвращение. Но ледяная маска на лице юного государя моментально защёлкнулась, и он вырвал руку из хватки матери.              — Не мне вы сделали, а моему покойному отцу и всему Османскому государству. Вы не достойны носить звание Валиде Султан, матери державы. — Селим поджал губы, чувствуя, очевидно, подступившее к горлу раздражение, и вдруг обрушил на мать ослепительно болезненное оскорбление: — Но то и неудивительно. Вы всё-таки рабыня. Были ей и будете. Откуда вам знать о достоинстве?              Хюррем застыла с таким видом, будто ей пронзили сердце ядовитым кинжалом. Будто её сотрясло до основания, перевернули весь мир. Будто кости ей раздробили. Будто сердце вырвали, разорвали и всунули обратно в грудную клетку.              — Повелитель! — не удержалась Эсма и сделала шаг вперёд, когда увидела, что мертвенная бледность, проступившая на лице госпожи, была недобрым предвестником ухудшения её и без того ужасного состояния. — Можете казнить меня, но я всё же скажу: вы не можете говорить так с вашей валиде! Я понимаю ваше огорчение после произошедшего в городе. Понимаю, как вы обижены, как вам хочется обвинить во всём вашу валиде, но вы не можете так оскорблять свою мать, которая прошла все круги Иблисовой бездны ради вас и вашего султаната! Хотя бы ради этого постыдитесь!              Селим бросил на неё яростный взгляд.              — Ты учить меня вздумала, Эсма-хатун? Я и впрямь казню тебя!              — Селим, — осадила его Михримах, и только слова сестры, удивительное дело, подействовали на падишаха.              Но Эсма даже не шелохнулась. Напротив, она гордо выпятила вперёд подбородок и сделала голос холоднее, даже непривычно для себя самой. Она воспитала этих детей. Носила их на руках, когда у тех резались зубки, видела их первые шаги, слышала первые слова. Они были ей как родные. А потому она чувствовала, что могла высказаться.              — Я вас и учила с младых ногтей, мой Повелитель.              — Когда я был шехзаде! А теперь я — падишах! Владыка трёх континентов! И я не допущу неуважения к себе и своей семье, к своей крови! Крови моего великого отца! — закричал Селим, в его голосе проступили истеричные нотки, и вся злость Эсмы вдруг испарилась. Она поняла, что он просто был не в себе. И, словно в подтверждение этого, султан от души пнул подушку, на которой сидел. — Мой султанат проклят! Проклят Аллахом! И всё из-за тебя! — Он вонзился яростным взглядом в Хюррем, которая спрятала лицо в ладони, но не от стыда — она едва держалась, чтобы не лишиться чувств. — У тебя нет совести! Нет чести! Ты предала нашего отца!              Глаза Хюррем широко распахнулись, и в воцарившейся могильной тишине она медленно подняла взгляд на тяжело дышавшего от ярости сына. Вид её переменился, и Эсма поёжилась. Так выглядела госпожа, когда видела перед собой злейшего врага, но не сына. Взгляд её ожесточился, остекленел, и она с грациозностью выпускающей когти хищницы поднялась на ноги.              — Немедленно извинись передо мной, — низким, хриплым голосом сказала Хюррем, свирепо глядя на сына сверху вниз. — Немедленно.              Тот встретил её взгляд со всей истовостью.              — Даже не станете спрашивать, почему я вас обвинил в этом? — Голос его всё ещё дрожал от злости. — Значит, даже отнекиваться не станете. Кому здесь и стоит извиняться, так это вам. И в первую очередь — перед Всевышним Аллахом и перед могилой отца!              Хюррем замахнулась с намерением отвесить оплеуху сыну, но в последний момент остановилась, сцепив челюсти до скрипа и сжав руку в кулаке до побелевших костяшек. В её влажных глазах плескались злость, сумасшедшая обида и затопляющая боль, но она всё же сдержала себя в руках. Слуги и Михримах застыли, словно весь мир остановил своё движение, и во все глаза наблюдали за происходящим.              Хюррем медленно опустила ладонь.              — С этого момента ты не покинешь своих покоев без моего на то дозволения. Будешь есть и пить по моему приказу. Слишком рано ты почувствовал себя взрослым, Селим, — ледяным тоном осадила его Хюррем. — Ты пожалеешь о том оскорблении, что нанёс мне.              Глубоко вздохнув и подавив слёзы, Селим указал пальцем на грудь матери.              — Мой султанат проклят из-за вас. Мой собственный народ ненавидит меня из-за вас. Все считают меня дитём Иблиса из-за вас. Меня преследуют несчастья из-за вас… Либо после суда вы добровольно и прилюдно сложите титул и покинете столицу, мама…              — Либо что? — сузила глаза Хюррем. — Ты вздумал угрожать своей матери?              — Либо я скорее умру, чем продолжу расплачиваться за ваши грехи. Я не хочу жить так, чтобы после Страшного Суда не найти в себе сил посмотреть в глаза отцу. Так и знайте, — выпалил он, развернулся, перешагнул через свою подушку и направился к выходу из покоев. Даже не озаботившись помощью привратников, он распахнул двери и хлопнул ими за собой, едва не сдёрнув те с петель.              Михримах вытерла салфеткой губы и даже не шелохнулась, когда ноги матери рядом подкосились и её вновь успела подхватить Эсма-хатун. Юная султанша медленно поднялась с подушки, игнорируя то, как к Валиде Султан подскочили и другие служанки, поднося той нюхательные соли и очередной кубок воды. Подойдя к дивану матери, которая пребывала в полуобморочном состоянии, Михримах Султан со всем пиететом присела в реверансе.              — Позвольте и свою просьбу озвучить, мама. После суда, где вы всласть используете Ташлыджалы в своих целях, я прошу вас одобрить наш развод. А после я покину столицу и уеду в особняк в Измире, который мне подарил отец. Вы же соблаговолите дать своё согласие, конечно же? — холодно улыбнулась матери Михримах и, отвесив очередной поклон, гордо удалилась прочь.              В дверях она встретилась с Хатидже Султан и прошествовала мимо неё, ограничившись равнодушным кивком. Сестра покойного государя проводила её удивлённым взглядом и прошла вглубь даире. Стоило взглядам Хюррем и Хатидже встретиться, как недомогание Валиде Султан волшебным образом отступило, в голове прояснилось, и слуги вокруг Хюррем без её на то дозволения ретировались, будто услышали немой приказ в голове.              Послышался усталый вздох не менее уставшего от жизни дьявола.              — Ну что я тебе говорила, Хюррем?              Та вскинула на неё злобный взгляд и скривила губы.              — Напомните, будьте так любезны. После вашего внезапного откровения многое позабылось.              Дьявол склонил голову набок.              — Считаешь, сейчас самое время ёрничать?              Хюррем раздражённо зажмурилась и спрятала глаза в ладони.              — Уж простите, госпожа Лукавая, но я как-нибудь обойдусь без ваших нравоучений.              Хатидже подбоченилась с крайне недовольным видом и направилась к дивану Хюррем, взглянув на безутешную мать с менторской гримасой.              — Послушай меня, Хюррем. Больше предупреждать тебя я не буду. Ты своими руками толкаешь своего сына к тому же исходу, что и прежде.              Хюррем начала расчёсывать кожу на переносье до красноты и наконец шмыгнула носом, возведя воспалённые глаза к потолку, чтобы высушить слёзы.              — Довольно запугиваний. В этот раз моему сыну ничего не угрожает. Пусть кричит, бросается проклятиями, хоть отрекается от меня — мне всё равно, я слишком устала, чтобы бороться с ним. Понадобится — я запру его и буду соглядатайствовать над ним день и ночь, не подпущу ни одну живую душу к нему.              — Ты всё ещё хочешь верить, что враг его — кто-то другой? — поинтересовалась Хатидже, и Хюррем ответила ей мрачным взглядом.              Она смутно помнила ту майскую ночь. Да, последняя выходка Ибрагима и его слова пошатнули её уверенность и навеяли кое-какие воспоминания, но Хюррем всё ещё отказывалась думать, что всё это время, все эти бесчисленные годы она что-то делала в корне не так, не видела чего-то прямо под своим носом. Эти мысли она гнала от себя всеми силами. Она никогда, ни за что, ни при каких условиях не собиралась впустить в свою голову, в своё израненное сердце мысль… что её сын сам лишал себя жизни. Когда-то эти слова сказал ей Николас, и Хюррем предпочла их забыть.              — Человечья память просто удивительна, — заметила Хатидже. — Подтирает то одну деталь, то другую, и вот уже всё воспоминание отличается… Просто поразительно удобно.              — Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо!              Хатидже вздохнула с наносной горечью.              — Хюррем, ты же знаешь, что я права. Этот ответ уже здесь, в твоём сердце, — вкрадчиво заметила Хатидже, коснувшись указательным пальцем груди Хюррем. — Смерти ему желают силы большие, чем ты сама. И если ты хочешь спасти его от них, помочь тебе смогу только я. Если ты поможешь мне.              Хюррем еле удержалась от сардонического смешка.              — Спасти… Какие громкие слова. Разве цель сладкоречивого дьявола не забрать души матери и сына, чтобы вдоволь насладиться их отчаянием? — в лоб спросила она, заглянув прямо в бездонные глаза демона-искусителя.              Губы Хатидже изогнулись в понимающей улыбке, и на долю секунды Хюррем показалось, что Мефистофель даже оценил её проницательность. Валиде Султан громко вздохнула и фальшиво улыбнулась, чувствуя свою победу в этом крошечном поединке.              — Не искушайте меня. Я никаких новых сделок с дьяволом больше не заключу.              Хатидже посмеялась себе под нос с неким налётом снисходительности.              — Тебя и искушать нет нужды. — Дьявол наклонился к ней поближе и зашептал: — Но хочешь расскажу тебе секрет? Например… хочешь узнать, что попросил у меня Ибрагим сразу, как проснулся?              Хюррем приложила все усилия, чтобы не выглядеть заинтересованной, но сердце её предательски колыхнулось и пропустило удар, а хрящик на горле провалился вверх-вниз. Вездесущий дьявол, конечно же, заметил это и понял, что наживка была проглочена. Улыбочка Хатидже стала шире, и она отстранилась, заверив её со всей серьёзностью:              — Но, если хочешь знать, я отказала ему. Всё потому что я на твоей стороне. Как и с самого начала тебе говорила.              — Ну и в чём же вы ему отказали? Не томите.              Хатидже облизнула губы.              — Ибрагим предложил мне помочь пожать твою душу в обмен на свою, — со всем удовольствием отчеканил каждое слово с особым чувством Мефистофель, наслаждаясь тем выражением, что постепенно расцветало на лице Хюррем. Та дёрнулась, как от удара, и Хатидже сделала вид, что не поняла причину её огорчения. — Чему ты удивляешься? Это же самый логичный выход в его ситуации. Все эти циклы завели его в тупик. Он понимает, что проиграл тебе, и пытается вскарабкаться из этой ямы, цепляясь за тебя и утягивая вместо себя на дно.              Хюррем несколько долгих секунд молчала, не состоянии сделать глубокий вздох. Почему-то эти слова отозвались тупой болью. Отдалённой, но всё же ощутимой. Как если бы она в глубине души надеялась, что он больше не предаст её. Осознав это, Хюррем посмеялась над собственной наивностью и глупостью, но, чтобы скрыть это, как и свою растерянность, она сорвалась на дьявола и издала ядовитый смешок:              — Ах, вот оно что! Какой ловкий трюк! — с переливающейся фальшью и восторженностью в голосе похвалила её Хюррем, и Хатидже закатила глаза. — Значит, ты снова решила стравить нас между собой? Сперва ты предложишь мне помочь тебе забрать его душу, а потом расскажешь ему об этом и так получишь обе души на золотом блюдце?! — в конце Хюррем сорвалась на рычание.              Мефистофель мягко посмеялся.              — А ты позабыла уже, как он всякий раз поступал с тобой, Хюррем? — спросила Хатидже терпимо, будто говорила с ребёнком. — Неужели ты думаешь, что твоя жизнь может быть ценнее его шкуры?              Эти слова словно пригвоздили Хюррем к полу. Дьявол снова ужалил в самое сердце, ударил в самую суть, в самое больное место. Губы Хюррем предательски задрожали, и она скривила их, чтобы не показать, как сильно её это задело. Но было поздно: Хатидже уже вся так и засияла, будто её боль питала её, как кровь — летучую мышь.              — Цель твоего контракта — жизнь твоих детей… А его — сломать тебя. Никогда не забывай об этой разнице.              — Но не он виновен в смерти Селима, — выпалила Хюррем. — Ты сама это сказала. Сказала, что смерти ему желают силы божьего промысла! Каким образом душа Ибрагима связана со спасением моего сына?              — Хюррем-Хюррем… Как тебе удаётся быть столь прозорливой в поиске недостатков в других, но такой слепой, когда дело касается тебя самой? — с жалостью в голосе поинтересовалась Хатидже и указала на дверь. — Подумай, дорогая. Ответ твой собственный сын тебе дал. Вспомни о контракте Ибрагима. Сложи эти кусочки воедино и поймёшь, что, пока он жив, не видать тебе покоя.              Вздохнув, Хатидже направилась прочь, но вдруг обернулась через плечо:              — Советую поторопиться с тем, чтобы дать мне ответ. Иначе твоего сына даже я не смогу спасти. Песок высыпается, Хюррем… времени у тебя осталось очень мало.              Когда за Хатидже закрылась дверь, Хюррем опустилась на свой диван и в прострации уставилась в пустоту перед собой. В горле запершило, и она снова начала яростно откашливать кровь из лёгких прямо на платок. Приступ всё не заканчивался, истощая её силы, и в конце концов Хюррем расплакалась, неспособная больше сдерживать агонию, сжигающую её изнутри. У неё не было ни одного помощника, ни одной опоры, ни одного советчика, который мог бы разделить с ней эту ношу. Её никто не понимал, каждый только и ждал, чтобы всадить ей нож в спину. А теперь даже родные дети отвернулись от неё, посчитав предательницей… Что они могли увидеть или узнать? Как? Когда? От кого? Мог ли Иблис что-то нашептать Михримах или Селиму? Ведь ещё вчера всё было нормально.              Единственный, кто совершенно точно не был виноват, так это Ибрагим — только в нём Хюррем была уверена. Впервые в жизни.              Глаза её широко распахнулись от внезапного озарения. Вчерашний вечер выбил её из колеи. Фахрие притащила почти бессознательного, помирающего от агонии Ибрагима, и Хюррем пришлось поцеловать его, чтобы удержать среди живых. Но это никто не мог увидеть. Не мог же?              Нет, ещё как мог, догадалась Хюррем. Что бы ни говорил Мефистофель, она могла взглянуть в лицо своим ошибкам и признать их. Вчера она и сама потеряла контроль над собой. Взбеленившаяся толпа, чума, состояние Ибрагима, страдания Селима, слёзы Михримах, убийство невинного рукой Ташлыджалы Яхьи, которого она вынуждена использовать, несмотря на презрение к нему… Она не была готова ко всему этому, а потому вполне могла потерять бдительность.              Хюррем подорвалась с места и начала ходить из стороны в сторону, покусывая костяшки пальцев. В какой-то момент она громко окликнула Эсму и отдала ей несколько чётких распоряжений. Спустя десять минут к ней с повинной пришло несколько управителей дворца: от главы стражи, Шахина-аги, до Сюмбюля и всех тех жителей дворца, которым не посчастливилось крепко спать в эту яркую на события ночь.              Под свирепым взглядом госпожи слуги принялись торопливо пересказывать всё, что им удалось собрать из донесений и показаний евнухов и рабынь-прислужниц, которые дежурили в тот злополучный вечер. Так, Хюррем Султан было доложено, что наутро в гареме недосчитались двух наложниц, которые были приставлены к покоям новобрачных, а по свидетельствам других слуг стало очевидно, что супруги поругались и брачный союз не консумировали. Клубок начал распутываться, и наконец Фахрие-калфа, которую Хюррем приказала вернуть из казематов, рассказала госпоже то, из-за чего у Валиде Султан подкосились колени.              — Да, госпожа, когда аги повели меня в темницу, я видела, как Михримах Султан направлялась в ваши покои. Вы разве не встретились?              Хюррем захотелось за что-то схватиться, чтобы удержать равновесие. Сердце её замерло от тревожного предчувствия. В ту ночь она Михримах не видела. Но дочка, оказывается, направлялась к ней. Значит, она увидела то, что не должна была увидеть.              — Шахин-ага… позови… — голос её предательски осел, и Хюррем Султан схватилась за горло. — Позови слуг из павильона падишаха.              Глава дворцовой стражи метнулся исполнять поручение, и спустя время в покоях взвинченной Валиде Султан выстроилась шеренга из прислуги и привратников лично государя, а также евнухов, которые патрулировали коридоры павильона и занимались ночной уборкой. И когда привратники Повелителя доложили госпоже, что вчера ночью впустили заплаканную Михримах Султан в покои султана под страхом смерти, Хюррем в ужасе зажала себе рот рукой и обо всём догадалась. Эсма поддержала её и помогла сесть обратно на диван. К госпоже подскочили рабыни с опахалами.              Эсма бросила многозначительный взгляд на Сюмбюля и Шахина.              — Валиде Султан нужен отдых.              — Госпожа, есть ещё кое-что… — робко вставил один из евнухов, сделав неуверенный шаг вперёд.              Его непосредственный начальник в лице Шахина-аги сердито цокнул языком.              — Ну что тебе ещё важного есть сказать, дурень? Не видишь, госпоже плохо? — зашипел он. — Хочешь рассказать ей о том, как вороны бились о стёкла всю ночь?              — Нет, Шахин-ага, но… — Евнух замешкался. — Николас Паша… в ту ночь не был в своих покоях.              — И что тут важного, ага? — Шахин шлёпнул по боку нерадивого подопечного. — Как бессонница Визирь-и-Азама может сейчас помочь нашей госпоже?              Хюррем Султан, напротив, напряглась всем телом и наклонилась корпусом к слугам.              — Нет, обожди, Шахин-ага. Пусть ага говорит. Где был Николас Паша в ту ночь?              — Я дежурил у его дверей, но паша всё не возвращался. Я поспрашивал. Другие аги сказали, что Николас Паша Хазретлери почти всю ночь пробыл на террасе у Золотого пути… и что издалека они видели, как наша Михримах Султан направилась именно туда. Потом она ушла на какое-то время… должно быть, в ваши покои, как и сказала Фахрие-калфа. А затем вернулась и направилась в покои падишаха.              — Ты в этом уверен? — насупился Шахин-ага.              — Уверен, эфенди, — кивнул евнух. — Я несколько раз уточнил. Мне и самому показалось это странным…              Смутное недоброе предчувствие превратилось в практически паническое.              — Быть того не может… — почему-то это было первым, что вырвалось из её уст после услышанного.              — Госпожа? Что с вами? Нам позвать к вам Николаса Пашу? — спросила Эсма.              Хюррем покачала головой, крепко задумавшись с приоткрытым от шока ртом, и только вяло помахала ладонью, отзывая всех прочь.              — Оставьте меня одну… живо, — тихо сказала она и, дождавшись, когда даире опустеют, откинулась на спинку дивана.              Близнецы в прошлом могли поменяться местами.              Эта мысль в очередной раз прострелила ей затылок.              Николас… Михримах совершенно точно поговорила с ним и только после этого направилась в её покои. Получается, она сперва не намеревалась навещать её посреди ночи после, скорее всего, произошедшей склоки с мужем. Значит, её науськал Николас. Но с чего бы ему это делать? Какую цель он преследовал?..              Он вёл себя так, словно хотел, чтобы Михримах стала свидетелем этой отвратительной сцены. Но он ведь не ясновидящий! Он не мог знать, что Михримах увидит в дверном проёме их поцелуй именно тогда, когда тот произойдёт. Это же чудовищное совпадение обстоятельств, не так ли?              — Нет… Это не совпадение. Это не может быть совпадением. Только не в сотый раз…              Она не собиралась верить в совпадения тогда, когда вокруг неё увещевал о высшем промысле сам сладкоречивый Иблис. «Силы большие, чем она сама»… Что же Мефистофель имел в виду? Силами большими, чем она сама, мог быть только Всевышний Аллах, и Хатидже намекала, что именно Ему неугодна жизнь Селима.              И пусть Иблис был заключён в тело Хатидже Султан… она никогда не поверит, что сам Аллах выберет своим сосудом близнеца Паргалы Ибрагима, это просто чушь несусветная. Но, может… в теле Николаса был один из его слуг? Это звучало просто нелепо. Должно быть, она сошла с ума…              А если нет?              Ответ, который она отчаянно не желала рассматривать, назойливо забарабанил у неё на затылке.              Если Ибрагим не был виновен в смерти Селима — по крайней мере, напрямую, — то виновен был тот, кто пользовался её ненавистью к нему и ловко манипулировал её чувствами и мыслями. В горле вновь встала кровь, и Хюррем откашляла её в платок. Затем уставилась в стену, соединяя в голове невидимые кусочки мозаики.              «Забавно другое. Что женщина, перерождавшаяся больше двадцати раз, всё ещё отказывается смотреть на то, что происходит у неё под самым носом…»              Хюррем скривилась, услышав в голове противный голос Ибрагима.              «Значит, ты собираешься игнорировать факты, ведясь на эмоции? Что ж, я не удивлён: это вполне в твоём духе. То, что больше двадцати перерождений так и не научили тебя этому, лучше всего иллюстрирует твою слепоту».              Она крепко зажмурилась до разноцветных мушек перед глазами. Но причитание потешающегося над её слепотой Ибрагима не стихало:              «Подумай, кто привёл Повелителя в дом Абдуллы! Почему Нико не убедил его остаться, когда в том был его главный долг? Кто отправился за Рустемом и Михримах Султан и исчез, когда этого шакала нашли мёртвым? Кому была выгодна его смерть, как не ему?»              Повешение Перчема-аги. Отравление Рустема. Попытка самоубийства Михримах. Фантом Николаса и впрямь неуловимо присутствовал в каждом из этих загадочных случаев. А когда она строго наказала ему следить за тем, чтобы Селим не покинул дворец, именно он привёз его в дом Абдуллы — и тем самым маховик трагических событий снова повернулся.              Если представить на минуту, что Ибрагим был прав, в таком случае Николас с самого начала, с самого приезда в столицу плёл интриги против неё и Селима. И тогда получалось так, что присутствие рядом Нико не отводило чудесным образом раз за разом смерть от него, а напротив — завлекало.              Пятнадцатый цикл, память о котором вчерашняя выходка Ибрагима назойливо всколыхнула вместе с чувствами, которые она яростно, отчаянно заталкивала в глубину своего сердца, вдруг сделал одну-единственную мысль совершенно непреложной и ясной: в её постели был только один из близнецов. Один и тот же. И это совершенно точно был Ибрагим. Как бы она ни сопротивлялась этому, вычёркивая из памяти его голос, его прикосновения, движения, напористость и страсть, она знала точно, каким он был в минуты утех. Она никогда не вожделела Николаса, как его злобного брата, и предпочитала думать, что в постели он просто открывался ей с другой стороны.              Но Николас вёл себя так, словно знал обо всём. Значит, он играл на обе стороны и не мстил на самом деле за погибшего Манолиса, в чём клялся ей.              А значило это только одно: Николас водил за нос их обоих. И какое-то внутреннее чутьё подсказывало Хюррем, что дело было не в мести за Мустафу. Но что, если… всё это время тем загадочным пашой из совета Дивана, который втайне поддерживал мятежников, был именно Николас, которого она наделила всей на свете властью, чтобы отыграться на предавшем её Ибрагиме?              Хюррем сокрушённо покачала головой и вонзилась пальцами в волосы. Оба близнеца предали её, и это озарение сводило её с ума. Султанша так глубоко погрузилась в эти думы, что даже не услышала, как к ней подкралась наложница с письмом от Ибрагима. Развернув записку, Хюррем вчиталась в строчки и осклабилась.              — Бессовестный… получил от ворот поворот от Иблиса и теперь думает запутать мои мысли? — Хюррем прошипела проклятие на арабском и швырнула записку в камин. Затем она повернулась к своей служанке: — Передай паше, что я согласна. На закате я приду к нему на западную террасу.

***

Той же ночью

      Совершив омовение с особой скрупулёзностью и дотошностью, будто стремясь смыть со своей кожи грязь, над которой не была властна вода, Насух-эфенди сел на ковёр лицом к Мекке и принялся совершать ночной намаз иша. Выглядел он истощённым, усталым и только в молитвах находил для себя хоть какой-то покой, несмотря на то что злорадный голосочек в голове потешался над ним и убеждал, что к его отчаянным мольбам уже очень долгое время Всевышний Аллах глух и слеп, ибо душу он свою продал.              За дверьми его комнаты послышались звуки потасовки. Матракчи зажмурился и сосредоточился на своей молитве, накрыв ладонями уши, хотя приглушённее это голоса не сделало. Наконец нарушителю спокойствия явно удалось взять верх над привратниками, и двери с грохотом распахнулись, впуская внутрь Ибрагима.              — Кто зайдёт — того убью! — рявкнул он грозно напоследок и захлопнул за собой двери, для верности подперев их стулом.              Затем Паргалы в несколько широких шагов оказался около молящегося Матракчи и, схватив того за рубашку, оттащил с ковра и швырнул на диван.              — Ты мне всё расскажешь, Матракчи! Говори, что ты скрываешь! — заревел он в лицо другу, который весь скукожился под его напором. Сверкнул кинжал в руке паши и вонзился несчастному поэту в кожу горла.              — Думаете, я смерти боюсь? Убейте меня! Убейте и отпустите уже меня наконец! — выпалил в ответ Матракчи. — Пусть будет проклят тот день, когда вы спасли меня от гнева Повелителя! Уж лучше бы я утонул в Босфоре вместе с Садыкой-хатун, чем остался в долгу пред вами!              Ибрагим закусил до крови внутреннюю сторону щеки, дыша хрипло и часто, как затравленный шакал.              — Здесь и Мефистофель, и ангел смерти, Матракчи, ты что, ослеп?! Это первый раз! Они загнали меня в угол! Я должен спасти себя! И ты скажешь мне, что скрываешь! Скажешь, иначе, клянусь, я отдам тебя истязателям! Заставлю тебя пережить такие мучения, что ты будешь тосковать по дням, проведённым в бесцельном пьянстве и балагурстве!              Матракчи вспыхнул, лицо его исказилось гневом, и он с нешуточной силой вдруг отпихнул от себя пашу, врезав тому по животу голой стопой. Дыхание Ибрагима спёрло, и он, пошатнувшись, упал спиной на молитвенный коврик. Насух-эфенди поднялся с дивана и навис над упавшим Паргалы с таким выражением лица, словно видел перед собой таракана.              — Прервать человека во время молитвы — большой грех, паша. У вас в самом деле нет ничего святого, — сказал он тихо и неприязненно. — У вас нет сердца. Не заслуживаете вы спасения!              — Значит, не скажешь?              — Прояви вы ко мне хоть каплю милосердия и доброты, паша, может, и сказал бы, даже невзирая на опасение, что эта бесконечная петля в очередной раз обовьётся вокруг наших шей… — Матракчи печально вздохнул, стёр пальцами проступившие на горле капельки крови и покачал головой, словно вынося Ибрагиму мысленно смертный приговор. — Но я ничего не скажу. Лучше смерть или пытки. Потому что даже если вы найдёте то, что ищете, и освободитесь от гнёта дьявола, вы и имя моё позабудете.              — Неправда! Я бы спас тебя.              Матракчи усмехнулся.              — Вы сами-то верите в то, что говорите, паша? Когда вы хоть раз думали о ком-либо, кроме себя? — Глаза поэта враждебно сузились, когда он приблизился к Ибрагиму и накрыл его своей тенью. — Разве не в этом причина? Разве не поэтому мы уже больше двадцати лет не можем выйти из этого порочного круга?              Ибрагим оглушённо уставился на него. Матракчи с издёвкой усмехнулся, но весь вид его кричал об испытываемой горечи.              — Думаете, проблема в Хюррем Султан, которая не может — вот коварная суккуба! как вы вечно выражались, — смириться со смертью своего сына? Или, может, проблема в Мефистофеле, который манипулирует вашей гордыней так, словно вы — треклятая марионетка? Да вы сами позволяете ему это! — выплюнул Матракчи, ткнув в господина пальцем. — Вы — причина этих циклов! Вы и ваша неуемная жадность, гордыня, высокомерие! Для вас и я, и Хюррем Султан, и Хатидже Султан, и даже ваши дети — не больше, чем фигуры на шахматной доске! Это ведь ваши собственные слова, не станете же вы их отрицать?              — Думаешь, я не жалею? — процедил Ибрагим с вызовом. — Думаешь, я радуюсь тому, что заключил контракт с дьяволом? Да я сам проклинаю тот день! Но я не собираюсь сдаваться! Да, я алчный! Да, я высокомерный гордец! Но разве это делает меня достойным жалкой смерти? Достойным больше, чем любой другой власть держащий убийца, который просто хочет выжить? В таком случае ты должен порицать всех под этим куполом! Порицать и желать им сгинуть!              Матракчи расхохотался — фальшиво, с надрывом, не скрывая презрения и боли.              — Я не сомневаюсь, что вы жалеете! Себя-то вы жалеете больше всех на этой земле! Поэтому нет, паша, будь ваша воля, вы бы скорее продали бы души всех, до кого дотянулись, лишь бы остаться при жизни, власти и возможности помыкать остальными, будто они ваши игрушки!              Слова прозвучали отрезвляющей пощёчиной, и Ибрагим даже не сразу нашёлся с подходящей ложью, чтобы оппонировать выпаду Матракчи. И Насух это заметил. Кажется, настал момент, которого он ждал всю жизнь, — возможность высказать Паргалы Ибрагиму всё, что у него накипело.              — Вы могли бы закончить это уже десятки, сотни раз, паша! Вы могли бы разорвать свой контракт! Могли просто отойти в сторону, и тогда циклов бы не было! Но вам нужна лишь власть, чтобы перестать чувствовать себя таким ничтожеством!              Взревев, Ибрагим подскочил на ноги и схватил Матракчи за грудки.              — Следи за своими словами, ишак! Я тебе шею сверну!              Ответом ему прилетело кулаком по челюсти, и Ибрагим, не ожидав такой подставы, отшатнулся, зашипев от вспышки острой боли. Матракчи оттолкнул его, и паша вновь повалился на пол. Вдогонку ему бросились ещё более грозные обвинения от рассвирепевшего Насуха:              — Вам всегда нужно ощущать, что вы имеете власть над Хюррем Султан! Вам нужно подтверждение этого от неё! Только по этой никчемной, жалкой причине вы столько лет мучаете всех нас, не так ли, паша?! — выкрикнул он, сжав руки в кулаки. Сейчас Матракчи выглядел, как разъярённый шакал. — Мефистофель играется с вами! Ваши контракты взаимозависимы, паша! Если бы вы не связались с Мефистофелем, Хюррем Султан бы сдалась гораздо раньше! Смирилась! Отпустила! А так одно лишь знание о том, что вы, её злейший враг, заключили такую же сделку с дьяволом и неприкосновенны для неё, заставляет султаншу каждый раз не сдаваться! И циклам этим нет конца! И всё это — задумка поганого дьявола! Потому что он знает все ваши слабости и играет на них! А вы позволяете! Всё это ваша вина! Будь всё проклято!              Матракчи импульсивно перевернул поднос с кувшином и кубком, который стоял на столике неподалёку, и посуда с грохотом разбилась об пол. Тяжело дыша, поэт отшатнулся от Ибрагима и опёрся руками о стену, пытаясь прийти в себя.              — Спасибо, Матракчи, — донёсся до него спокойный голос Ибрагима.              Удивлённый Насух повернулся и оторопело проследил за тем, как паша невозмутимо поднялся и отряхнулся. Пошевелив вывихнутой челюстью, он поморщился и погладил подбородок.              — Неплохой удар. Жаль, что с тобой по-другому никогда нельзя.              — Что… что вы… — поэт не на шутку растерялся, почувствовав себя полным дураком.              — Раз это моя вина, мне всё и исправлять, — заверил его Ибрагим и, выпрямив спину, завёл руки за спину в горделивой, почти царственной манере. Даже с гематомой на лице он продолжал пытаться казаться величественнее, чем есть. — Продолжай намаз. Аллах пусть благословит.              С этими словами визирь развернулся и молча направился прочь, оставив растерявшегося поэта смотреть себе вслед. Но не успел Насух-эфенди как следует осмыслить то, что произошло или что он умудрился разболтать Ибрагиму Паше, как вслед в его комнату вошла следующая гостья. Кажется, они столкнулись лбами с Ибрагимом прямо на выходе, но Паргалы просто прошёл мимо, словно та была призраком. Хатидже Султан проводила мужа взглядом, затем вплыла в покои Матракчи тихо и величаво, и за окном тотчас перестали петь птицы. Поэт вжал голову в плечи и смочил сухое горло.              — Г-госпожа… — поздоровался он, низко склонив голову. — Здравствуйте, доброго вам вечера…              Хатидже Султан поравнялась с Матракчи и окинула его долгим, изучающим взглядом.              — И тебе добрый вечер, Насух-эфенди, — сладким голосочком ответила ему встречной любезностью Хатидже Султан, впрочем, вид у неё был абсолютно не приветливый.              Затем султанша замолчала, испытывая его воцарившейся тишиной, плотной, холодной и давящей, как незримая свинцовая плита. Матракчи боязливо поднял на неё взгляд буквально на секундочку, и вид чёрных, распахнутых как-то пугающе неестественно глаз пробрал его до костей. Он даже не успел скрыть свой испуг, и это позабавило Хатидже. Она рассмеялась себе под нос, и Матракчи снова начал мысленно возводить молитвы Аллаху. Смех дьявола стал чуть громче.              — Госпожа, чем я могу услужить вам? Что-то недоброе случилось? — наконец решился заговорить Матракчи.              — Пока не знаю, Насух-эфенди, — склонив голову набок, протянула Хатидже. — Ты-то мне и расскажешь.              У Матракчи по спине прошёлся холодок, и он сцепил руки в замок, пытаясь не выдать, как сильно волновался.              — Я… госпожа моя, простите… Я не знаю, что вы хотите от меня услышать.              Лицо Хатидже Султан чуть наклонилось к нему.              — Боишься, Насух-эфенди? Правильно делаешь. — От её смеющегося, но притом холодного до мурашек тона у него колени подгибались. — Ты ведь уже знаешь, кто я, не так ли?              Челюсти поэта заходили ходуном, и он снова сконфуженно кивнул, заламывая руки и пытаясь согреть одеревеневшие пальцы трением друг о друга.              — Однако у меня закралось подозрение, что ты остался верен не мне… а Ибрагиму.              — Это не так, госпожа! Я предан лишь вам. Хочу я того или нет… — твёрдо заверил её Матракчи, сдвинув брови до головной боли.              — Твоя послушность умилительна, — усмехнулась Хатидже и, коснувшись пальцем подбородка, покосилась на коврик, на котором недавно пытались совершить намаз. — Что ж…              Демоница вздохнула и принялась вышагивать вокруг Матракчи, нервируя его до состояния мандража.              — Ибрагим Паша недавно захотел тебя видеть и затем приказал привезти сюда. Сейчас в городе лютует чума, я понимаю. Только вот после вашей беседы он и лишился чувств… — Султанша встала позади Матракчи и зашептала ему на ухо низким, пробирающим голосом: — Не знаешь случайно, что же так потрясло его?              — Беда в городе, несомненно, подкосила его, госпожа. Я уверен, паша очень переживает из-за этой напасти, — образцово-показательно ответил Матракчи, впрочем, любой человек, увидевший его лицо, понял бы, что тот беззастенчиво лгал.              Он мог кожей на затылке почувствовать, как Хатидже Султан усмехнулась в ответ на его нелепую попытку выставить Ибрагима святым. Она повернула голову в сторону следов потасовки, после чего тихо прыснула себе под нос. Матракчи прерывисто вздохнул, когда Хатидже обошла его и заглянула в лицо.              — Это же как паша, бесстыдно изменявший мне несколько лет, вдруг от новостей о чуме до обморока расчувствовался, мне очень интересно?              Насух-эфенди вскинул округлившиеся от страха глаза.              — Госпожа!..              — Не вздумай солгать мне, — тут же хлёстко осадила его Хатидже изменившимся тоном. — Что он выпытывал у тебя?              — Ничего особенного, госпожа… — начал было он и тут же против воли закусил язык со всей силы до крови, что вырвало у несчастного поэта болезненный стон. Осознав неспособность врать, он тут же исправился: — Паша вспомнил меня. Но я… ничего важного ему не сказал.              Наконец Насух встретился с Хатидже глазами и тотчас застыл в ужасе. Саркастическая улыбка на устах султанши погасла. Уголки тонких бледных губ опустились, выражение её лица стало ледяным и свирепым. Так выглядел дьявол, когда говорил с грешниками, стоявшими перед кипящим котлом.              — Дай бог, ты не лжёшь мне, Насух-эфенди, — сказала Хатидже с мрачной иронией. — Ты помни о том, кому предан. А если забудешь об этом невзначай и сболтнёшь ненужного… душу твою на муки обреку.              Непроницаемо-чёрные глаза, в которых не было видно зрачков, немигающе прожигали его несколько долгих секунд, за время которых у него вся жизнь перед глазами пронеслась. Матракчи охватил такой сакральный ужас, что нестерпимо захотелось обратиться самым фанатичным из всех последователей Мефистофеля, кинуться ему в ноги и возносить молитвы, лишь бы не видеть в его пугающих бездонных глазах свои скорые мучения и смерть, которые предстояли по завершении контракта.              Молчание в обмен на вечную службу подле Мефистофеля в качестве его вечного спутника, проводника новых жертв — вернее, деликатно выражаясь, «контрактеров». Дьявол ведь считал себя искушённым дельцом, но никак не вселенским злом.              Матракчи оглянуться не успел, как оказался один в комнате, в своей постели, завернутый по уши в одеяло, как в похоронный саван. Выпутавшись и поднявшись на постели, он озадаченно осмотрелся: на дворе стояла глубокая ночь, сам он был в пижаме и явно видел десятый сон. Но ведь он только что беседовал с султаншей.              Взгляд поневоле сдвинулся на молитвенный коврик, вид которого рвал ему сердце на части. Вспотевшие ладони сами собой потянулись к голове, и он умыл ими лицо. Кожа на руках тотчас отозвалась неясным жжением, и Матракчи понуро опустил голову, обнял колени и горько вздохнул. Он мечтал однажды проснуться и понять, что всё это было лишь кошмарным сном.