Глава XLIII. Последняя жизнь

      Сон должен приносить исцеление, говорили мудрецы и лекари, ибо уносит он и мучения, и боль, и сомнения. Но почему-то, когда Паргалы Ибрагим с трудом разлепил свинцовые веки и ему в глаза ударился солнечный свет, ему захотелось умереть и больше никогда не просыпаться. Виски сдавило лютым спазмом, мешая зрению сфокусироваться, а пальцы моментально отозвались колючей болью под ногтями, словно туда ему вонзали иглы часами напролёт.              Паша натужился и попробовал вспомнить, где он находится. Когда мир перестал грозно раскачиваться из стороны в сторону и обрёл чёткость, Ибрагим узнал свои покои в Топкапы. Первое же озарение стоило ему вспышкой очередной боли, и он снова зажмурился, почувствовав тошноту. Из горла вырвался тихий стон. Его покои в Топкапы… Но почему он был всё ещё жив? Разве он не выбросил Хюррем Султан с балкона своими руками? Он до сих пор слышал запах её крови, мог почувствовать его железный привкус во рту, мог видеть алые пятна на своей одежде, которые получил, обнимая её хладный труп в саду дворца…              Она умерла. Она совершенно точно умерла. И это он убил её. Убил, чтобы в следующий раз всё начать сначала и больше не допустить ошибок прошлого. Не позволить себе узнать правду об участи отца и брата, чтобы продолжить желать заполучить эту женщину себе без остатка, беззаветно, — а затем разорвать свои контракты и вознестись вместе с ней в Джаннат. Обхитрить паршивого Иблиса. Утереть нос чванливому Азраилю, который не верил в его искупление…              — Но у судьбы такое паршивое чувство юмора, не так ли, мой дорогой муж? — раздался над его ухом весёлый голос Хатидже, и Ибрагим, не ожидав такого бесцеремонного вмешательства в свои размышления, не удержался от вскрика и вскочил на постели.              Тяжело дыша, он вонзился ошалевшим взглядом в свою супругу-демоницу, которая лежала рядом с ним на животе, подперев подбородок ладонью и игриво болтая ногами, словно ей было лет шесть. Её лицо оказалось самым чётким из всего окружающего пространства, и он вдруг разглядел в ней черты, которые раньше предпочитал не замечать. Сейчас ему казалось совершенно очевидным, что от Хатидже, которую он помнил, не осталось ничего. Мягкие черты лица, которые так подходили ранимой и чуткой натуре султанши, заострились и подчеркнули угрожающий блеск её чёрных, как бездна, глаз, которые глядели на него бесконечно хитро и притом абсолютно бесчувственно. Тонкие губы, которые прежде всегда грустно поджимались или подрагивали от смущения, сейчас изгибались в ехидной улыбочке. Длинные тёмно-каштановые волосы, которые она часто убирала в затейливые причёски, сейчас безбожно завились и беспорядочным водопадом спадали с плеч до самой поясницы. А изящную диадему с высокими золотыми зубьями, обрамленную рубинами, которую ей подарила покойная матушка, она надела вверх тормашками — и это вдруг напомнило ему о перевернутой пентаграмме. Она была полностью в белом — то ещё издевательство, — что подчёркивало её неприятный, какой-то нечеловеческий цвет кожи. От Хатидже Султан так и разило дьявольщиной.              — Ну? Что ты смотришь, будто беса увидел? — хихикнула она.              — Перестань. Ты его доведёшь, так он снова лишится чувств, — послышался ещё один знакомый голос из-за спины, и Ибрагим снова вздрогнул и развернулся, увидев Нико подле своей постели.              Братец с удобством восседал на венецианском стуле с таким видом, будто он был самим Пьетро Помпонацци на философском собрании кривозубых крестьян. Супротив выбору Хатидже, Николас избрал своим туалетом полностью чёрный кафтан и штаны, заправленные в роскошные кожаные сапоги всё той же венецианской работы. От прежней небрежности в причёске или манерах не осталось и следа: Нико больше не было нужды притворяться его непутёвым близнецом, вырвавшимся из сельской местности во имя лучшей жизни.              Вид брата моментально застелил ему глаза алой пеленой. Не помня себя Ибрагим заметался на постели, выхватил из-под подушки кинжал и с рычанием набросился на брата. Тот даже не воспротивился, когда Паргалы схватил его за грудки и приставил лезвие к глотке.              — Ты!.. Ты… Я тебя убью! Убью тебя! — выплюнул он ему в лицо с совершенно осатанелым видом. А затем — чиркнул кинжалом по горлу, пустив кровь и тотчас испачкав свою ночную рубашку.              Нико захлебнулся собственной кровью, закатил глаза и, оттолкнувшись назад на спинке стула, перевернулся вместе с ним на пол, ударившись затылком. Остекленевший взгляд уставился на него, и Ибрагима всего прошило молнией ужаса, когда он понял, что натворил. Кинжал со звоном рухнул на пол, и Паргалы попятился назад, схватившись за голову. В глазах всё поплыло и поехало, по затылку словно чем-то тупым приложились — и мир вновь потемнел.              Ибрагим резко распахнул глаза и понял, что снова оказался в своей постели. Снова в своих покоях в Топкапы. Снова по уши в одеяле. Повернул голову вправо — увидел Нико в той же позе на стуле, с тем же выражением лица; повернул влево — увидел Хатидже, всё так же болтавшую ногами, разве что глядевшую в этот раз на него с чуть большим задором.              — Беседа не задалась, — вздохнул Нико, потерев шею, на которой не осталось и следа насилия. — Попробуем ещё раз.              — Это всё так увлекательно! — восторженно заметила Хатидже. — Не было бы так лениво, я бы в ладоши похлопала. Ибрагим! Можешь так ещё раз? — Она демонстративно провела ребром ладони по горлу. — А то я моргнула на самом интересном месте.              Николас вяло перевёл на неё взгляд и хмуро сощурился.              — Тебе лишь бы повеселиться.              — Всё лучше, чем ходить с такой важной физиономией, как у тебя, Азраиль.              Ответом Иблису послужил лишь тяжёлый, терпеливый вздох серафима.              Ибрагим же в ужасе переводил взгляд с одного ангела на другого. Пальцы его задрожали и сжали одеяло.              — Я, должно быть, сплю… или всё ещё вижу кошмарный сон.              — Это ты спрашиваешь или снова сам с собой говоришь? — захлопала глазами Хатидже. — Если хочется второго, то мы можем выйти и вернуться, когда ты закончишь откровенничать с самим собой. Мы всё понимаем.              Паргалы настороженно приподнялся на постели и чуть отодвинулся — хотя большего, чем вжаться в изголовье, словно затравленная мышь, ему не удалось, бестелесностью он пока не обладал.              — Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного… — начал тихую молитву Ибрагим, сам до конца не понимая почему.              Хатидже от души зевнула и, потерев глаз, уставилась на серафима.              — Может, пойдём пока выпьем по чашечке чая? Пусть в себя придёт.              Николас покачал головой и, вальяжно поднявшись со своего стула, навис над Ибрагимом угрюмой тенью, отчего тому вдруг захотелось уменьшиться в размерах до крохотного паучка. От присутствия этого потустороннего создания, заключённого в тело его близнеца, даже воздух тяжелел. Воистину, от глуповатого, зарвавшегося «братца Нико» в нём больше ничего не осталось. Определённо, это был он — правая рука самого Вседержателя из всех религиозных писаний, его истовый и неподкупный паладин порядка и закона, жнец душ и предопределения, ангел смерти, Маляк аль-Маут. Азраиль обладал божественной, болезненной красотой, на которую была нанесена несмываемая печать небесного происхождения, незапятнанности пороками и искушениями. Он глядел так, словно видел душу человека насквозь, видел все попытки оправдания своих страстей, все грехи, все тяжести, которые на ней висели тяжелейшим грузом. И, в отличие от всё тех же религиозных писаний, наделявших ангелов Всевышнего неизбывной добротой, сочувствием и вечной любовью к смертным созданиям, на лице Азраиля не было написано ни одного из этих чувств, а только лишь отвращение.              — И тебя такое отношение к себе до сих пор удивляет? — выгнул бровь Николас, словно почувствовав мысли смертного. — После всего, что ты узрел в прошлом своём? Полагаешь, заслуживаешь поощрения или, быть может, сострадания после перенесённых мучений?              Язык его онемел или и вовсе провалился в глотку — Ибрагим был настолько парализован под взглядом брата, что забыл прислушаться к своим ощущениям.              — Конечно, полагает, — промурлыкала Хатидже, протянув длинную изящную ладонь и побарабанив пальчиками по груди мужа. Тому показалось, что прикосновение каждой подушечки по тяжести было сравнимо с ударом массивного тюка с зерном. — Ты ведь полагаешь, дорогой? Тебе жаль себя? Хочешь начать умолять разорвать контракт? Попросить у Всевышнего прощения и дозволения отправиться в Рай?              В горле перехватило. Ибрагим в ужасе осознал, что ему стало так горько, так паршиво, так удручающе больно и совестливо, что захотелось плакать. Плакать, как когда его первенец погиб. Как когда осознание об участи брата и отца обрушилось на него чудовищной правдой. Как когда истина о своей сущности — лживой, порочной, завистливой, — стала такой очевидной, что её невозможно было больше игнорировать.              И если к этим откровениям он пришёл, вспомнив лишь один из последних циклов… О Аллах… что же он наделал в оставшихся? На какие ухищрения шёл, чтобы избавиться от Хюррем и её сына, чтобы втоптать её в грязевую кучу и по этой куче взобраться на вершину, дабы сидеть на ней, словно петушиный царёк на навозе?              Азраиль нагнулся ближе к Ибрагиму, и тому показалось, что мир вокруг истлел в своей красочности.              — Я предупреждал тебя. Предупреждал не вмешиваться. Предупреждал не бередить прошлое, отойти в сторону. Предупреждал. Ты, по своему обыкновению, слушаешь только себя, Тео, — сказал ангел смерти. — Что же? Стало тебе легче от осознания, сколь ты не заслуживаешь прощения? Сколь много вещей недостойных ты возжелал и сколь чудовищную цену за них заплатил?              — Нет… нет, не стало, — тихо прохрипел Ибрагим, облизнув пересохшие губы, не в силах оторвать глаз от ангела. — Я хочу искупления.              Хатидже так заливисто и громко захохотала, что Паргалы бросило в дрожь. Этот смех выворачивал ему желудок и отзывался в мозгу так больно, словно кто-то раскалённой кочергой трепанировал ему череп.              — Ну надо же как мы запели! Как же тебя легко купить, Ибрагим. Подзовёшь тебя монеткой, где будет выгравирована твоя физиономия в султанском тюрбане, — побежишь вприпрыжку. Предложишь тебе заполучить женщину, которая вечно переигрывала тебя, — облизнёшься и согласишься. Шепнёшь тебе о возможности узнать правду о каждом, кто тебя окружает, — перебьёшь и поинтересуешься, где расписаться. А пригрозишь тебе взамен адскими котлами — затрясёшься и кинешься вспоминать молитвы… Как же ты смешон.              Ибрагим резко повернул к Хатидже голову и осклабился.              — Не вздумай, дьявол, читать мне нравоучения! Не тебе это делать!              Красивое лицо демоницы исказилось высокомерным отвращением.              — А ты не пытайся строить из себя раскаявшегося святошу, чтобы вменить мне пороки и потом с блеском от них отречься, чтобы показаться умнее и праведнее. Тебе, должно быть, станет ужасно больно и несправедливо оттого, что я всласть пользуюсь твоими пороками, но сама их не имею.              — Дьявол не имеет пороков? Что за чушь!              — Ну, ты же не станешь утверждать, что Пророк проповедовал о великом и бессмертном, а сам попирал каждую из добродетелей? Или что лекарь, который получает по мешочку акче за излечение людских недугов, сам не в силах исцелиться от чесотки? — Хатидже скучливо посмотрела на свои ногти.              Ибрагим вжал голову в плечи и закусил внутреннюю сторону щеки, чтобы подавить эмоции. Его взгляд лихорадочно заскользил по ликам серафима и херувима так часто, что у него закружилась голова. Тряхнув ей, он отшвырнул от себя одеяло и выбрался из постели, чтобы подойти к окну и, распахнув его настежь, начать жадно глотать прохладный воздух. Вдалеке загремел предрассветный азан.              — Что вам нужно? — просипел он, вжимая указательный и средний пальцы в виски. — Что вам всем нужно от меня?              — Вмешайся, — произнёс Азраиль позади него. — Доселе ты уже натворил всех бед, что были возможны, но судьба султана Селима — смерть, что бы ты ни делал. Так вмешайся, образумь мать-страдалицу — и, быть может, тогда тебя будет ждать спасение.              — Не вмешивайся, — в противовес подстегнул его Мефистофель с другой стороны. — Ты же не будешь столь наивен, чтобы думать, будто один задушевный разговор с Хюррем о великом божественном промысле, на который ей плевать, перечеркнёт все твои грешки?              — Самопожертвование и вера — это путь к искуплению, Тео.              — Но насколько искренними будут эта вера и это самопожертвование, решать будешь даже не ты. Удобно, правда? — весело заметил дьявол. — Для того ли ты душу продал и столько выстрадал, чтобы напоследок порушить всё только потому, что один всемогущий ангел не может никак справиться со своей миссией в одиночку?              Ибрагим не видел лиц спорящих, но чувствовал кожей на спине, где встопорщился каждый волосок, что между ними сейчас заискрились молнии.              — Прекрати искушать его и сводить с истинного пути, — процедил Маляк аль-Маут.              — Прости, дорогой, такова моя работа. — Ибрагим костьми почувствовал, как тяжело было демону скрывать своё веселье. — Да и искусить можно лишь того, кто и сам искушаться рад. Тебе ли не знать.              Ибрагим не удержался и закрыл уши.              — Замолчите, замолчите, хватит! Исчезните вы, оба!              И в комнате воцарилась гробовая тишина. Сперва Ибрагим даже не поверил, что одного его слова было достаточно, чтобы пресечь пререкания двух божественных существ. Недоверчиво отняв руки от головы, он медленно повернулся и не увидел ни Азраиля, ни Агриэля. Его комната была совершенно пуста.              Глубоко вздохнув, Ибрагим спрятал лицо в ладонях и, привалившись к стене, медленно сполз по ней вниз, затем уткнулся лбом в колени. Видели ли его другие ангелы или нет сейчас, ему было всё равно. Плечи его затряслись, и он тихо и горько заплакал. И ангел, и демон были солидарны в одном, хоть и выражали это по-разному: душа его обречена. И он сам себе предрёк такое жалкое существование, трепыхаясь между Раем и Адом. Его душа не могла бы найти покоя и пристанища нигде, такова была его суть. Не был он всепоглощающе жесток и злобен, чтобы броситься в объятия дьявола и стать его марионеткой, но и не был добр и праведен в той достаточной мере, чтобы удалось обмануть себя и кинуться замаливать свои грехи.              На его ладони опустилась рука. Ибрагим не без труда напряг шею и поднял взгляд на Хатидже, которая присела перед ним на корточки и мягко улыбнулась. На долю мгновения он подумал, что это был мираж, отзвуки души той нежной и трепетной Хатидже, которую он думал, что когда-то искренне любил. Но иллюзия развеялась, стоило ей заговорить:              — Хочешь расскажу тебе два маленьких секрета, Ибрагим? — прошептала она, опустив подбородок на их лежащие вместе ладони. Её колени упёрлись в его голени.              — Что ты тут делаешь? Я же сказал, чтобы вы ушли!              — Сказал. Да только сердце твоё говорит иное. Азраиля ты точно слушать не желаешь, а вот против меня ты не так ропщешь. Я польщена. Потому и хочу рассказать тебе кое-что… Знаешь, почему я взбунтовалась против Отца-Всевышнего? Почему отреклась от него и бросилась искушать и обводить вокруг пальца бесчисленное количество его смертных детей?              Ибрагим разлепил слипшиеся губы и ответил:              — Потому что Всевышний любил людей, несмотря на их несовершенство.              — Почти, — невесело улыбнулась Хатидже. — Потому что он любил вас больше нас, своих божественных детей… и более того. И секрет именно в этом.              Она наклонилась к его правому уху.              — Все мы живём, покуда живёте вы. Мы созданы служить людям. Мы, великие и могучие создания из небесного эфира, которым открыты настоящее, прошлое и будущее… всего лишь ваши слуги. Такими нас задумал Отец. Служить вам, смертным, беспомощным созданиям из плоти, крови и костей, сотканных из страстей и противоречий.              Ибрагим непонимающе нахмурился, и Хатидже, чуть отстранившись, наклонила голову вбок, выглядя теперь чуть более невинно и привлекательно, чем доселе. Сейчас казалось, будто они обсуждали какие-то личные душевные темы, как много лет назад, оставаясь наедине.              — Это и есть первый секрет. И ты должен хорошенько подумать над его смыслом, Ибрагим… Это ведь то, что тебе поможет выпутаться из этого порочного круга.              Паргалы вонзился просветлевшим взглядом в жену-демоницу. Он силился отыскать в её чертах, в её глазах хотя бы намёк на ещё одну подсказку. То, что она сказала, отозвалось у него в груди жужжанием и зудом, словно она и впрямь открыла ему нечто очень-очень важное. Он мог бы зацепиться за это и спастись, не пыжась обнаружить в себе остатки добродетели, чтобы Азраиль посчитал это достаточным и впустил его в Рай.              — Ты… служишь мне. Нам. Людям.              — Это именно то, что я сказала, ты очень проницателен, — сдержала насмешку в поджавшихся губах Хатидже и лукаво сверкнула глазами.              — Ты служишь нам. Поэтому и исполняешь желания.              — Не просто желания. Истовые желания. Знаешь, что объединяет всех тех, с кем я когда-либо заключала сделки? — спросила она. — Надежда на обретение счастья. Даже желая самых чудовищных вещей, каждый из вас надеялся, что, обретя вожделенное, станет по-настоящему счастливым. И я именно поэтому заключаю с людьми контракты. Я знаю, что они, скорее всего, счастливы не будут, ибо желают вещей недостойных, но всякий раз у меня теплится надежда, что счастье своё они обретут. В конце концов, я не зло, Ибрагим. Я — Светозарный, несущий свет. Знания, достижения, славу, богатство. Я жду, когда человечья природа изменится — и знания всё же сделают их счастливыми, а значит — возвышенными, достойными. Ибо тогда, возможно… — Дьявол вдруг замолчал и закусил губу.              У Ибрагима перехватило дыхание от этого откровения, и он уставился на Мефистофеля так, словно видел его впервые. В его памяти вдруг вспыхнул такой же проникновенный разговор с Азраилем в пятнадцатом цикле, когда он приоткрывал завесу тайны относительно своей и Мефистофеля мотивации.              — А зачем, по-твоему, Мефистофель искушает смертных? — спросил Азраиль. — Ты ведь уже догадался, не так ли?              Ибрагим сглотнул и отвернулся.              — Чтобы доказать Создателю, что мы недостойны спасения. Что мы идём ко свету, только когда лишены свободы воли. Как серафимы…              Подумав об этом, Ибрагим предположил:              — И тогда, возможно, Всевышний вновь примет тебя? Поймёт? Простит?              — Вернётся, — исправила Хатидже и посмотрела на Ибрагима прямым, ничего не скрывающим взглядом.              Его вдруг охватила тревога неясной природы.              — Что это значит?              — А это второй секрет. И я его уже озвучила. Ну так что? Сделал ты выводы? — поинтересовался дьявол.              — Это значит… что если я захочу… как тогда, перед затмением… — Глаза Ибрагима распахнулись от нагрянувшего осознания. — Контракт! Я могу… Подожди. Я могу заключить ещё один контракт?              Хатидже довольно улыбнулась.              — Раз уж ты сам заговорил об этом… В теории — да. Почему нет?              — Но ведь моя душа уже…              — Тебя это не остановило, когда ты принёс мне на заклание душу Матракчи, разве нет? Подписал кровавый контракт его рукой с бестрепетной жестокостью. Ты можешь быть крайне изобретателен, когда нужно.              — Ты хочешь сказать, что я бы мог в тот раз изъявить желание всё помнить каждый цикл и без Матракчи? И ты бы исполнила его?              — Разумеется. Цену только заплати — и получишь всё, что хочешь.              — А цена — это душа.              — Я самый надёжный из торговцев — мои расценки не меняются тысячи лет, — игриво хмыкнул Мефистофель, чуть прищурив чёрные глаза, обведённые мрачными тенями из растушёванной сурьмы. — Так подумать, ты усложнил себе тогда жизнь. Но что поделать. Ты никогда не искал лёгких путей.              — Я мог отдать душу любого и получить дар читать мысли и помнить прошлое, как Хюррем? — Брови Ибрагима поползли вверх от недоумения. — Вот так просто?              — Э нет, дорогой, — помотал головой дьявол. — Цена — души тех, кто тебе дорог больше всего. В первый раз ты пожертвовал отцом и братом…              — Стой! — прервал её Ибрагим. — Я же отдал свою душу ради получения дара! Я не собирался убивать отца и Нико! Никогда! Я же не…              Длинный белый пальчик покачался из стороны в сторону перед его глазами, и он поражённо умолк.              — В этом весь ты, мой дорогой, низкое происхождение не скроешь. Так любишь читать умные книжечки про богов и дьяволов, про рай и ад, а обращаешь внимание только на то, что сказано с апломбом, в ярких рамочках с виньетками, не обращая внимания на слова между строк или в конце текста, в главе пояснений, — пожурил его Мефистофель и гаденько улыбнулся; глаза его лукаво сверкнули, и Паргалы стало не по себе. — Цена контракта со мной в зависимости от амбициозности желания — то, что тебе дороже больше всего. А ничего ценнее у человека, чем его душа, нет. Значит, это души твоих близких людей.              — А моя душа? — одними губами произнёс свой вопрос Ибрагим, чувствуя нестерпимую сухость в горле.              — Видишь ли, я самый надёжный… и самый бессовестный из торговцев, — гордо заявила Хатидже, потешаясь над ним. — Ибо в каждой сделке я всегда получаю чутка больше, чем мой контрактёр.              — Ах да… жадный, ненасытный дьявол… — выплюнул Ибрагим, поморщившись.              — Побойся бога и посовестись! — ахнув, устыдил его дьявол. — Мог бы проявить чуть больше участливости к тому, кто вынужден таскаться в смертном обличье за своими нерадивыми контрактерами и денно-нощно соглядатайствовать! Это, знаешь ли, утомительно и не всегда занятно!              После своей тирады Хатидже отбросила волосы за спину, напустив на себя делового виду, и прокашлялась, выставив указательный палец кверху.              — Немного поучим тебя грамотности заключения сделок с дьяволом. Пункт первый: основы основ. Твоя душа в обмен на желаемое — это, скажем, залог. То, что я отнимаю по завершении контакта, если исполненное желание так и не принесло тебе вожделенного счастья…              Ибрагим воспрянул духом.              — То есть если счастье обрести — можно душу сберечь?              — В теории — да, но не перебивай, будь так любезен, — насупилась Хатидже. — Так вот в первый раз ты отдал души отца и брата. Во второй — душу единственного друга, который не единожды выручал тебя.              У Ибрагима похолодели пальцы. Каким, чёрт возьми, образом он упустил это из виду во время чтения всех документов, засвидетельствовавших сделки с дьяволом?              Хатидже разогнула средний палец, показывая, что переходит к следующему пункту.              — Пункт второй: человечье счастье. Если во время исполнения контракта смертный рассудил, что того, что уже имеется, ему недостаточно для обретения счастья, он вправе испросить у Исполнителя ещё одно желание в обмен на новые души. Цена будет зависеть от масштаба просьбы, но уплачиваемые души обязаны представлять наивысшую ценность для контрактёра — в противном случае заключение новой сделки не видится возможным.              Он мог заключить ещё одну сделку с дьяволом. Он мог! Мог исправить ситуацию! Мог прекратить собственные мучения, мог попросить вернуть себе все воспоминания безболезненно и больше не испытывать мигреней… Вот только Ибрагим был не дурак: он понимал, что прямо сейчас ненасытный дьявол предлагал ему запятнать свою душу ещё пуще. Тогда спасения ему точно не видать.              Хатидже убрала руку и, протиснувшись между коленей Ибрагима, разведя их в стороны, обняла его за плечи. Затем проникновенно заглянула в глаза.              — Я ни к чему тебя не принуждаю, заметь. Только объясняю, — сказала она, и Ибрагим вздрогнул.              — Ты читаешь мои мысли? — процедил он.              Хатидже хихикнула.              — Не нужно быть семи пядей, чтобы догадаться, о чём ты думаешь. Твои мысли не так уж грандиозны и непостижимы, как тебе самому хотелось бы верить. Нет, я в самом деле не принуждаю тебя ни к чему. На самом деле, ты уже победил, Ибрагим… в каком-то смысле.              Он откинул голову и упёрся затылком в стену, обведя взглядом свои покои.              — Это абсолютно не то, чего я желал, — угрюмо заметил он.              — А формулировать свои желания нужно чётче. Но ты же власти хотел над своими врагами, не так ли? Над всеми, кто унижал тебя, кто раз за разом оставлял тебя в дураках… речь ведь о Хюррем. Ты всегда хотел власти над ней. Так разве ты не на пороге получения желаемого, Ибрагим? Её судьба ведь зависит от тебя, чем тебе не высшая власть? — ласково произнесла Хатидже, погладив кончик его бороды и накрутив её на палец. — Время на исходе. Песок высыпается. И её отчаяние… её скорбный конец… — с особым чувством дьявол протянул эти слова, словно пытаясь усладить его слух. Но внутри Ибрагима мало что отзывалось энтузиазмом в ответ. — Всё это станет гимном твоего триумфа. Разве ты не видишь? Когда я отниму душу Хюррем, это будет означать, что ты выиграл. А потом… ты проживёшь остаток времени в зените своей мощи.              — А потом отправлюсь в котлы Джаханнама, обречённый на вечные мучения.              Хатидже облизнула губы и осмотрела его лицо.              — Ну, тебе показалось соблазнительным обменять возможность вечного блаженства на смертные удовольствия. Ты уж не взыщи. Вот только… из-за вмешательства Азраиля всё может закончиться для тебя невыгодно. Он тебе наобещал искупление, и ты заколебался; я понимаю, тебе страшно. — В ответ на это Ибрагим со вздохом отвернулся. Хатидже не унималась: — Но неужели ты так наивен? Если заиграешься в добродетель, чтобы упростить работу Азраилю, то душа Хюррем отправится на Небеса… а твоя — нет. Будешь гореть. Но гореть будешь зазря. Всё, тобою желанное и выстраданное, послужит лишь твоей мучительнице. А ты останешься ни с чем.              Ибрагим закрыл глаза и тяжело вздохнул.              — Уходи.              — Уйду, — согласилась Хатидже и, поднявшись на ноги, расправила белоснежное платье. — А ты продолжай сидеть здесь и трепыхаться между Раем и Адом. Глядишь, может, Азраиль или сам Всевышний смилуются, устав глазеть на твоё жалкое состояние. Потому что я умываю руки. Наблюдать за тобой скучно до зевоты.              Когда Ибрагим открыл глаза, дьявола в его комнате не было.              Было паршиво от мысли, что Хатидже и Нико были правы во всём, что говорили о нём. Правы в каждой треклятой букве. Он был обречён. Но злодеем себя всё же не считал. И не собирался так просто отдавать себя в загребущие руки Мефистофеля, как жертвенного агнца. И не только Мефистофеля. Азраилю с его чванливым устремлением пристыдить его даже за то, как он дышал, Ибрагим тоже потакать не собирался. Да, ангелы лгать не могли, но недоговаривать — вполне. А это значит, что Хатидже не обманула, когда сказала, что ангелу смерти выгодно было склонить его к самопожертвованию не ради его самого, а чтобы упростить себе дело. Так подумать, Николас до пятнадцатого цикла не пытался договориться с ним или убедить очистить душу свою. В конце концов, он и не был его ангелом-хранителем, которому на веку было написано оберегать его и молиться за чистоту его души. Маляк аль-Маут был ревнителем порядка Всевышнего, жнецом предопределения и ради утверждения законов причины и следствия мог сказать что угодно.              Он был игрушкой в руках ангелов. Вот в этом Ибрагим был абсолютно убеждён. А он не был рабом. Ни султана Сулеймана, ни Хюррем Султан, ни Селима... и даже ни ангелов, ни дьяволов. Он был сам хозяином своей судьбы. Вот в чём заключалось его истинное желание, которое он всё это время неверно формулировал, захлёбываясь от жадности, злобливости и гордыни. Сейчас он свою суть видел кристально ясно. И вдруг его охватила решимость, какой он не знал доселе.              Поднявшись с пола, он взял себя в руки и нашёл в себе силы самостоятельно переодеться. Затем он умылся в тазу, причесался, побрился и уставился на своё отражение в зеркале. Вот он — осунувшийся, бледный и жалкий Паргалы Ибрагим, заигравшийся в игру, где не мог победить, будучи таким глупым. Теперь это стало ясно. Тишина в покоях и минуты наедине с собой вернули ему контроль над мыслями и чувствами. Да, он хотел власти над своей жизнью. Он хотел втоптать в грязь своих врагов. Он не считал себя достойным искупления, но и пускаться во все тяжкие не собирался, не таким он был плохим человеком. Он умел любить.              Сейчас, вспомнив пятнадцатый цикл, он вдруг понял, почему прикосновения Хюррем вызывали у него такие яркие эмоции, почему головная боль от них отступала. Потому что он любил её. Отчаянной, горькой, абсолютно больной, но всё же любовью. Тогда он был способен на такое сильное чувство — настолько затопляющее, что он был готов убивать её снова и снова, лишь бы вместе вознестись, а не порознь. Он не был уверен в том, что отголоски этого чувства сейчас, в двадцать первом цикле, могли наименоваться так же, но что он точно не смог бы сделать сейчас, так это ещё больше навредить ей.              Именно Хюррем когда-то приняла его как равного, во свей его омерзительностью, лицемерностью, жалостью к себе и такой простой человеческой противоречивостью. Вот почему рядом с ней ему было спокойно. И он так боялся этого чувства, что решил обвинить её в своих грехах — и в смерти Хатидже и детей, и в гибели отца и брата, — лишь бы не ощущать себя ниже неё, ощущать себя порочным и недостойным ни её, ни её любви. На фоне её, перенесшей столько страданий ради своего дитя, он сам себе казался монстром.              И когда она убила их ребёнка в своей утробе — а он ведь догадался об этом, — Ибрагим предпочёл убить её за это, лишь бы не испытывать чудовищное чувство вины и собственной ничтожности. Поэтому он всячески боролся с собой в двадцать первом цикле, с одной стороны желая вытолкнуть воспоминания наружу, а с другой — затолкать их подальше. Он боялся этой правды, знал, что она изменит всё, но всё же заставил себя столкнуться с ней.              Вот почему он страдал, как и она. Вот почему его мигрени могли вот-вот убить его. Так он пытался искупить свою вину. Но сейчас, когда воспоминания пробудились и все ответы были у него перед глазами, боль отступила. По крайней мере, он хотел верить, что это не временное облегчение.              Оставался один недостающий кусочек пазла. Ответы, которые хранил Матракчи Насух-эфенди. Нужно было поговорить с ним.              Ибрагим открыл двери своих покоев и встретился глазами с несколькими бостанджи, которые стояли с таким грозны видом, будто охраняли храм Соломона. Визирь поневоле устало вздохнул.              — Я опять заперт, полагаю? — Даже не нужно было читать мысли привратников, чтобы догадаться об этом, и всё же он задал вопрос.              — В городе эпидемия чёрной оспы, Паша Хазретлери, — с неожиданной учтивостью отозвался ага. — Болезнь распространяется с огромной скоростью, и на территории дворца объявлен карантин.              — С каких пор во время карантина нельзя передвигаться по дворцу? В Топкапы кто-то умер? — спросил он хлёстким, суровым тоном.              — Нет, паша.              — У вас есть приказ не выпускать меня?              — Нет, паша, но…              — Но вы должны всюду сопровождать меня.              — Да, паша.              — Тогда не стойте, разинув рты, и сопроводите меня на свежий воздух. Я не от чумы, так от духоты помру раньше. — Замахав рукой, Паргалы вышел из покоев и зашагал по коридору к выходу из южного крыла павильона. — Позовите ко мне писаря и гонца. Я отправлю письмо.              — У нас нет такого дозволения, Паша Хазретлери.              Ибрагим остановился и резко посмотрел из-за плеча на своего стражника. Он хотел было прикрикнуть на него да пригрозить, по своему обыкновению, расправой, но внезапно сотрясать зазря воздух расхотелось. Вместо этого паша задумался. В прошлом ведь он сумел расплести вокруг себя паутину из лояльных янычар и бостанджи, которые могли бегать по его поручениям и не сболтнуть лишнего. И даже парочка имён в его памяти любезно вспыхнула.              — Тогда позови ко мне Малека. Он на кухне работает, у Шекера-аги. Хочу дать поручения по поводу своего ужина. Шевелись, — рявкнул напоследок визирь и зашагал прочь, прежде удостоверившись, что один из его соглядатаев всё же послушно пошёл на кухню, не углядев крамолы в его просьбе.              Ибрагим не собирался впутывать вновь Малека в свои интриги. В прошлом он уже расплатился за это жизнью, но в этот раз всё непременно будет иначе. Именно с этим сообразительным мальчишкой Ибрагим точно знал, за какие ниточки дёрнуть, чтобы заставить его исполнить поручение тихо и эффективно. Иметь воспоминания о прошлом было очень полезно.       

***

             И в самом деле нехитрые манипуляции с обещаниями Малеку и пара-тройка красных слов подействовали. Спустя время Малек в сопровождении десятка янычар, имена которых Ибрагим передал мальчишке-поварёнку под запись, отправился в город на поиски Матракчи. Сам Ибрагим остался отдыхать в саду в своей излюбленной беседке, размышляя о своём плане. В этот раз он не собирался действовать импульсивно. Через пару дней должен был состояться громкий всенародный суд над султаном Селимом, где Ташлыджалы Яхья, ближайший соратник покойного Мустафы, должен был засвидетельствовать невиновность падишаха пред ликом Аллаха. Суд прямо во время чумы, обрушившейся на город. Какая злая ирония.              Ибрагим расхаживал по беседке взад-вперёд, нервно расчёсывая бороду, и рассуждал о грядущем суде. Он уже убедил Яхью выступить на стороне Селима и оправдать его, обвинив Абдуллу. Решение кадии должны были вынести в пользу падишаха, теперь уже назад не повернуть. Если получится по-другому — Селима растерзают люди, и тогда Хюррем снова повернёт время вспять. А он не мог этого допустить — только не после того, как так далеко зашёл.              Вдали он услышал громкий недовольный топот и повернул голову на звук. К нему, размахивая руками, чтобы придать себе скорости, шагал Матракчи. Увидев своего некогда друга, Насух поджал губы и, остановившись напротив, даже не поклонился. Его глаза смотрели теперь более осмысленно, так как он больше не был вусмерть пьян, и в них плескались только обида и усталая злость.              Затем его нагнал Малек и торопливо раскланялся перед Ибрагимом.              — Паша Хазретлери, мы нашли господина Насуха в порту, он собирался уплыть из столицы. Мы помешали…              Малека оборвала вскинутая ладонь визиря. Следующим жестом он приказал ему ретироваться, и мальчишка послушно испарился, оставив Ибрагима и Матракчи в беседке.              — Прошу, хватит уже мучать меня, паша, — взмолился Насух голосом, который никак не вязался с его лютым видом. — Просто дайте мне уйти. Я не могу больше здесь находиться. Клянусь, я не могу сказать вам то, что вам нужно! Я умоляю вас, паша… Умоляю, просто отпустите меня! — Голос его сорвался на задушенные полувсхлипы. Ибрагим оторопел, увидев вставшие в глазах Насуха слёзы. — А если вы не прекратите это… в следующий раз я просто вырву себе язык.              По лицу Матракчи, напряжённому до взбухших вен, пробежались мелкие судороги, свидетельствовавшие о том, с каким трудом он сейчас сдерживал гнев.              — Как понимать твои слова, Матракчи? Ты вздумал угрожать мне? — сузил глаза Ибрагим.              — Паша, вам известно, что я обязан вам жизнью. Ради вас я отказался от своей души, — Матракчи говорил это тоном, который скорее обвинял в этом Паргалы, но Ибрагим проигнорировал это. — Но эта ноша стала невыносимой.              — В таком случае прекрати упрямиться. Если хочешь, чтобы всё это прекратилось, скажи, что скрываешь. Я вспомнил многое. Очень многое, — сказал Ибрагим, и на лице Матракчи отразился ужас. — И, как видишь, новый цикл не начался. По крайней мере, пока. Но я не помню событий дальше пятнадцатой петли, а я уверен, что именно тогда я сумел дорваться до ответа, как разорвать контракты. И мой, и Хюррем Султан.              Ответом ему послужил громкий вздох, обращённый не то к небесам, не то к семи преисподним.              — Паша, я уже говорил вам… Если я скажу, всё повторится! — чуть ли не захныкал Матракчи. Он выглядел так, словно ему физическую боль причиняла необходимость вдалбливать одно и то же неразумному ребёнку. — Неужели вы мне не верите? Думаете, я потешаюсь над вами?              Ибрагим открыл было рот, но, подняв глаза кверху, вдруг увидел фигуру Хатидже на балконе султанских покоев. Сглотнув вязкую слюну, он торопливо зашептал:              — Ладно, договорим потом. Спрячься где-нибудь, пока тебя не увидела Хатидже Султан. Потом я тебя найду…              Но он был глупцом, если думал, что дьявол станет утруждать себя беготнёй по лестницам, чтобы застать своего контрактера врасплох со словами: «Ага! О чём это вы тут шепчетесь?» Ибо не успел Паргалы и опомниться, сделать ещё один вздох, как двери в дворцовый сад в шестидесяти футах от него распахнулись и из них выпорхнула фигурка султанши, затянутая в белоснежное платье. Она набросила на голову такой же снежно-белый кружевной платок и, быстро дошагав до них, поравнялась с Ибрагимом и его гостем.              Мужчины выразили почтение султанше лёгкими поклонами. Хатидже выглядела абсолютно так же, как обычно (вернее, в прошлом): в её чертах снова прослеживались женственная нежность и лёгкая взволнованность, а взгляд обеспокоенно блуждал по лицам обоих беседующих. Ибрагим даже на мгновение опешил от того, насколько «нормально» выглядела Хатидже Султан.              — Насух-эфенди! — вместо приветствия воскликнула Хатидже, посмотрев на Матракчи, затем повернулась к мужу. — Ибрагим, что-то случилось?              Паргалы растерянно сдвинул глаза на Матракчи, который буравил его обиженным взглядом. Было совершенно очевидно, что они не успели придумать общую легенду — да и в целом его друг не выражал желание с ним сговариваться вообще.              Ибрагим прокашлялся и выпалил первое, что ему пришло на ум:              — Ничего… Насух-эфенди… просто выразил желание остаться у нас на время карантина.              Матракчи вылупился на Ибрагима с таким видом, будто тот ни с того ни с сего решил считалочкой приговорить его к казни через четвертование — настолько тот был в ужасе. Хатидже недоумённо сдвинула брови на переносье и посмотрела на Насуха.              — Это правда? — спросила она.              Ибрагим ответил ему едва заметным кивком, пользуясь тем, что взгляд Мефистофеля изучающе бродил по лицу Насуха. Глаза Ибрагима говорили громче любых слов: «Если откажешься — в покое тебя не оставлю. Выкуплю твою душу и снова, чёрт возьми, продам!» — и Насух-эфенди слишком хорошо знал своего друга, чтобы сомневаться в его решимости. На лице поэта скривилась ужасная мина, которую легко можно было принять за пристыженность и волнение из-за чумы, и Матракчи смочил горло слюной.              — Госпожа, мне очень неловко… — еле-еле выдавил из себя Насух-эфенди, не без труда сдвинув тяжёлый взгляд на султаншу.              — Какое ещё неловко, Насух-эфенди? Вы ведь наш дорогой друг. В такое непростое время мы поможем вам, чем сможем. — Хатидже обняла предплечье Ибрагима и светозарно улыбнулась Матракчи, отчего того вдруг всего передёрнуло — незаметно для кого угодно, но не для Ибрагима. Неужели ему было настолько стыдно? — Например, если хотите, можете поселиться в нашем охотничьем домике.              Внутри Ибрагима тошнота свернулась в узел. Это совершенно не то, чего он желал. Насух должен был остаться в Топкапы, под его чутким присмотром, чтобы суметь докопаться до истины, заставить впечатлительного поэта рассказать ему всё, что тот скрывал. А отправить его в охотничий домик — значит, сдать его Мефистофелю или Азраилю с распиской о сдаче на очередное заклание.              Судя по просветлевшему лику Матракчи, тот был невероятно благодарен султанше за это предложение. Но Ибрагим не собирался сдаваться и громко, со всем прискорбием вздохнул.              — Матракчи говорит, что хотел бы остаться с нами, — заявил он и, встретив вопросительный взгляд жены, поиграл бровями, мол, что взять с этих простолюдинов — им дворец и личных поваров подавай во время карантина. — Но оно и понятно. В такое время дворец безопаснее всего.              Хватка на его предплечье стала крепче и как будто холодней. Он мог почувствовать прикосновение пальцев дьявола костьми даже сквозь одежду, кожу и плоть. Но сейчас Паргалы не собирался потакать ей. Конечно, Мефистофель прекрасно знал своего второго контрактёра и явно забеспокоился, когда Ибрагим пригласил его сюда. А это значило одно: он был на верном пути.              Взгляд Ибрагима наполнился желчью, когда он вновь взглянул на Матракчи, и тому ничего не оставалось, кроме как поддаться:              — Всё так, госпожа… — Насух-эфенди низко поклонился Хатидже и с искренней мольбой уставился в её глаза. — Простите мою наглость.              — Что ж, ну хорошо, — помедлив, со вздохом согласилась Хатидже. — Тогда я прикажу слугам выделить вам покои.              — Госпожа, это огромная честь для меня. Надеюсь, я не стану вам обузой.              Замолчав, Матракчи уставился долгим взглядом на Хатидже. Ибрагим сдвинул на жену глаза и почувствовал влажный холодок, пробежавшийся по позвоночнику. Происходящее чертовски было похоже на то, как Матракчи совершенно искренне извинялся перед дьяволом.              — Я тоже надеюсь. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома. Вам тут… очень рады, — ответила Хатидже с фальшивой участливостью в голосе, от которой Ибрагиму стало не по себе, а в глубине глаз Матракчи проступил настоящий ужас.              Нет, что-то совершенно точно было не так. Неужели Матракчи догадался? Ибрагим ведь в прошлую встречу сказал ему, что в этот цикл вмешался сам дьявол. Но с чего бы ему подумать на Хатидже Султан? У неё же не было к груди приколото грамоты почётной тени дьявола на земле.              — Стража! — воскликнула Хатидже, и к ним тотчас подошли бостанджи. — Проводите Насуха-эфенди во дворец, скажите слугам приготовить покои. Пусть наш дорогой гость ни в чём не нуждается. Но прежде — пусть лекарь его осмотрит и все меры предосторожности предпримет.              — Как прикажете, госпожа.              — И вот ещё что: того поварёнка, Малека, и стражей, что были с ним, казнить, а тела сжечь. — Хатидже побарабанила пальцем по щеке с предприимчивым видом. — Мы не можем допустить заражения жителей дворца.              Ибрагим отпрянул от неё.              — Ты совсем с ума сошла? — Он не удержался от хамства в адрес жены, и та ответила ему предостерегающим взглядом. — За что ты приказываешь их казнить? Остановитесь! — Паргалы рявкнул на стражей, что направились в сторону, куда ретировался Малек, и те неловко остановились. — Что ты задумала, Хатидже?              — Что я задумала? — как ни в чём не бывало поинтересовалась демоница. — Ты забыл, что в городе лютует чума? А если они заразу принесут во дворец, и кто-от из членов Династии умрёт? Ты готов головы за это лишиться, Ибрагим?              — Пусть их осмотрят лекари, как Матракчи!              — Это непозволительное расточительство — тратить время султанского лекаря на простолюдинов, — фыркнула Хатидже и, поправив платок, взглянула с острой улыбкой на замерших бостанджи. — Выполняйте приказ султанши, аги!              Стражники с поклоном удалились. Хатидже посмотрела через плечо на Ибрагима и одарила его колючей ухмылкой.              — У всего есть своя цена, Ибрагим. Даже у твоих неуклюжих попыток переиграть меня. Ты слишком глуп для этого. — И гордой походкой упорхнула прочь, скрывшись во дворце.              — Ах, слишком глуп? — Он сжал кулаки и закусил язык, пустив себе во рту кровь. — Посмотрим, кто будет смеяться последним, дьявол.              Он из последних сил сдерживался, чтобы не свернуть дьяволу шею, но, к несчастью, от этого и толку-то никакого не было бы, и это удручало. Ибрагиму нужны были ответы от Матракчи. И поддержка Хюррем. Только тогда можно было переиграть Агриэля и Азраиля. Мефистофель считает его глупцом? Пусть так. Однажды это сыграет с Лукавым злую шутку. Ибо страшен тот враг, которого ты недооценил, загнал в угол и беспечно повернулся к нему спиной.              Ибрагим совершенно точно был уверен в одном: если они будут действовать сообща с Хюррем, тогда «слуги смертных» будут бессильны. Этого от него точно не будут ожидать ни ангел смерти, ни змей-искуситель. Они ведь думают, что он зарвавшийся гордец. Пускай думают. А он тем временем переиграет их в их же игре.       

***

             Кажется, Хюррем Султан думала именно так же, потому что после первой же его записки с просьбой о встрече наедине, переданной слугами, она прислала калфу с коротким согласием. Ибрагим сразу же направился на террасу, где они часто в прошлом беседовали на повышенных тонах, обмениваясь ядом и высокопарными обещаниями скорой расправы. Так он и простоял там пару часов до установленного времени встречи, пока над городом не сгустились сумерки. Ибрагим не обращал внимания на уставшие от стояния ноги, на жажду и голод — а у него с утра во рту маковой росинки не было, — он ждал её, как зелёный юнец свою избранницу на тайном свидании. Нервничал, переминался с ноги на ногу, раздумывал о том, что скажет ей, о чём попросит, когда увидит. Несмотря на то, что они виделись вчера, всю ночь он видел своё прошлое — и по ощущениям казалось, что он не видел её несколько лет.              Когда позади скрипнула дверь, он замер и облизнул пересохшие губы. Он переживал, он действительно переживал. Сердце грохотало, разбираясь о рёбра, ладони безжалостно вспотели, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и повернуться к своей госпоже.              И стоило их глазам встретиться, как он понял, что растерялся, как клятый мальчишка. Все мысли и думы, которые он складывал, как «Илиаду и Одиссею» в своей голове несколько часов кряду, рассыпались, как карточный домик от дуновенья слабого ветерка. Вот она перед ним — живая, здоровая и невероятно, болезненно прекрасная. Статная, гибкая, страстная султанша, которую он много ночей сжимал в своих объятиях, высекая из её нежного горла сладострастные стоны и речи. Он вдруг вспомнил так, словно это было вчера, как они подолгу читали любимые книги в объятиях друг друга; как говорили обо всём на свете, греясь в тепле от камина; как он ублажал её, вынуждая закрывать себе рот, дабы не потревожить слуг за дверью; как засматривался её блестящими от искренней любви голубыми глазами и путался пальцами в роскошной рыжей гриве, чувствуя, как от этого всё тело прошивает мурашками удовольствия…              Он так и застыл с открытым ртом на несколько долгих секунд, пока не услышал её голос.              — Паша? Призрака увидел? — поинтересовалась она небрежно.              Ибрагим сбросил оцепенение и направился к ней, не в силах шевельнуть веками, опасаясь смахнуть наваждение. Вдруг всё это окажется сном? Плодом его воспалённого от нескончаемых мигреней воображения? Что, если он так и не проснулся после того вечера, когда Фахрие вернула его во дворец?              — Ибрагим Паша, — снова с улыбкой произнесла она его имя мягко и чутко, отчего в его животе свернулся тёплый узел. А затем огорошила его ледяным: — Не ожидала, что ты так вскоре вылезешь из своей норы.              Грубые слова сыграли роль оплеухи, и он пришёл в себя. Не желая играть с ней в передёргивания, он со вздохом начал с главного:              — Наше время вышло. Дьявол пришёл за нами.              Хюррем погасила улыбку и теперь глядела на него внимательно. На мгновение она даже растерялась, Ибрагим успел это подметить, но вовремя надела обратно маску.              — Я это и без тебя узнала, — фыркнула она и взглянула на него с напускным интересом. — Как раз хотела спросить: каково спать с тем, кто пришёл по душу твою…              — Госпожа, у нас нет времени на склоки, — резко осадил он её холодным, властным тоном, и Хюррем огорошенно замолчала. — Мы должны действовать сообща. Это именно то, чего от нас не ждут. Тогда мы сможем разорвать контракты.              Он сказал главное, даже не растекаясь в долгих прелюдиях, и уставился на неё в ожидании. Если бы не гордость, он бы даже зажмурился и закрыл уши указательными пальцами — настолько он в глубине души не верил, что она ответит ему согласием. Они слишком много боли друг другу причинили. И если он очень ярко помнил сейчас тот самый пятнадцатый цикл, причём только самые сладкие моменты, то Хюррем помнила и шестнадцатый, и семнадцатый, и далее… У неё было достаточно времени, чтобы искренне разувериться в нём. Но Ибрагим не собирался сдаваться, чтобы ни…              — Это было бы разумным решением, конечно, — совершенно неожиданно сказала она, и в тоне её не было фальши. Ибрагим от удивления расширил глаза и даже чуть подался вперёд, словно только и ждал отмашки наброситься на неё и сжать в объятиях, зацеловывая каждый дюйм кожи за её мудрость и… — Вот только…              Надежда, которую он начал возводить в своей душе, тотчас разбилась вдребезги. Он хорошо знал этот голос. В её последних словах зазвучала едва скрываемая насмешка.              — Что «вот только»? Что ты задумала? — с опаской поинтересовался он, чуя неладное.              И не зря: лицо Хюррем тотчас переменилось, и он понял, что до этого самого момента она пудрила ему мозги напускной расположенностью. От ласковых голубых глаз, которые когда-то глядели с теплотой и нежностью, остались только куски льда, которые резали без ножа.              — Если я помогу дьяволу выполнить твой контракт, в таком случае жизнь моего сына будет спасена. Таково новое условие, — сказала она таким бестрепетным и равнодушным тоном, как будто зачитывала расценки за тюки с шёлком и муслином, которые пойдут в казённый дефтер.              Он так оторопел, что вылупился на неё с раскрытым ртом на добрых пять секунд. Распроклятый Мефистофель! Он и ей успел залезть в голову, пользуясь тем, что Ибрагим не дал ему прямого ответа! А Хюррем и рада получить очередную возможность расправиться с ним и спасти сына! Мог ли он винить её за это? Не мог. Но менее горестно ему от этого не становилось. Отчего-то в сердце толкнулось чувство предательства, абсолютно невозможное. На вкус оно было как испорченная еда.              Хюррем терпеливо взирала на его приступ ужаса, пока он не нашёл в себе силы выдавить:              — Это же дьявол! Неужели ты ещё не поняла, что он всё это время стравливал нас?              — Всё, что я поняла, так это то, что Хатидже Султан всё это время спасала моё дитя. А вот ты только и делал, что использовал меня, лгал мне и утаивал правду, — своими словами она обрушила на него ушат холодной воды, и Ибрагим чуть отшатнулся. — Думаешь, я поверю, что ты и в этот раз не попытаешься спасти свою шкуру ценой жизни Повелителя?              — Госпожа… — он смягчил тон, чтобы дозваться до её сердца, но всё было зря. Вдруг Хюррем, говорившая доселе спокойно и размеренно, взорвалась, как пороховая бочка.              — С меня довольно твоей лжи! — Она прорычала эти слова так яростно, что у него перехватило дыхание; султанша даже ногой притопнула от злости. Вскинув на него сердито блестящие глаза, она скривилась и, наклонившись к нему, прошептала свой приговор: — Что посеешь, то пожнёшь, Ибрагим.              Он даже не успел ничего сказать в ответ, как она развернулась и ушла, хлопнув дверью на террасу. Только благодаря этому жесту он понял, что она была в ярости, которую едва сдерживала.              И разве мог он что-либо сказать ей в противовес? Разве мог обвинить в несправедливости к себе?              Но отчего-то легче от этого понимания не было. По ощущениям его будто наизнанку вывернуло. Она даже не захотела с ним поговорить, вопреки их обычаю устроить грызню на ровном месте. Ничего не спросила. Ни про сына, ни про воспоминания, которые к нему явно вернулись. Мефистофель воспользовался её смятением во всём блеске своего коварства. Что он ей наговорил, что наобещал, какой клеветой в его адрес опутал? И клеветой ли? Ибрагиму захотелось свернуть Хатидже шею — вернее, Лукавому в её теле. Она перехитрила его, закинув по удочке и ему, и Хюррем, чтобы стравить их. Но это значило, что он всё так же шёл в правильном направлении.