Часть 1

Ты решил сражаться,

До последних сил.

Смерть не повод сдаться,

Её ты полюбил.

Срыв тянет разум во мрак,

Не важно, как ты пал.

Волю сжимая в кулак,

Ты сам себе сказал.

«Встать, победой свой новый мир создать,

Судьбой играть, чтобы жить и знать.

Что русский не побеждён,

Ещё не рождён,

Кто мог бы его сломать.»

Павел Пламенев, «Русский не побеждён»

      Шёл тысяча девятьсот тридцать девятый год. Совсем молодые, можно сказать, ещё дети, наши герои жили размеренной жизнью кто где, пока их не связала война.       Ян — мальчишка из деревни близ Ленинграда, частенько появлялся в городе и очень его любил. Весёлый и разговорчивый, он всегда находился в компании друзей и с утра до ночи шлялся без дела по улицам. Весьма хорош собой: высокий, щуплый, с карими глазами и русо-рыжими, светлыми волосами. Курносый, веснушчатый. Бледные губы, ни на секунду не отпускавшие широкую улыбку, на его озорном личике смотрелись как нельзя кстати. Острые скулы и тонкие руки выдавали то, что мальчишка частенько недоедал. Всегда мечтал стать настоящим героем, думал о подвигах и славе. Учился паршиво: не до того было. С пар сбегал частенько: не любил он нудные бредни старых, прожженных жизнью учителей. Девятнадцатилетний парень сильно скучал по матери и брату, которых унёс несчастный случай. Отец, убитый горем, не желал появляться в доме, опустевшем без жены и сына. Работал он в Ленинграде, и, в конце концов, передал мальчика тётке, погрузившись в работу с головой. Оставшись без друзей, Ян начал отчаянно прогуливать пары, дабы хоть немного привыкнуть к столь тесному городу с его улицами и забыть манящие просторы и поля деревни. Даже когда на ненавистных парах он всё же появлялся, то думал далеко не о записях и конспектах, а о том, как вновь бежит с друзьями на речку, вокруг них вьются симпатичные деревенские девчонки и ласково гладят их плечи, аккуратно, будто нечаянно, задевая шею и грудь. Они, в свою очередь, ловят рыбу, купаются и заигрывают с теми, желая отхватить самую озорную и красивую. Посиделки у костра и огромные поля, которые, казалось, невозможно изведать и за всю свою жизнь. Как же можно всё это забыть? Как можно забыть все те истории, которые с ними происходили? Эх, он так скучал по этим дням, по своей девчонке, которой уже обещал жениться и увезти далеко-далеко. Все его близкие люди там, а тут — пустота. Десятками раз вспоминал он то, как они воровали у соседей малину и яблоки, как девочки пели им песни, а они в ответ собирали им букеты полевых ромашек.       У Шуры же душа к деревне не лежала. Ему не сдался простор, куда важнее ему были родные переулки Москвы, неповторимая Красная Площадь и его семья. Они, как коренные москвичи, уже пару поколений были преданы этому городу. Он учился в школе с огромным успехом, награждался грамотами и шёл на золотую медаль. Ему даже предлагали поехать в Артек, и это было одно из лучших времён его жизни. Парень невысокого роста, сутуловат, ходил всегда неуверенной походкой, вечно хватая свою руку и выгибаясь. Тем не менее, довольно мил. Аккуратные черты лица, маленький носик, большие карие глаза, вечно уложенные гелем чёрные волосы, губки, ни в одном месте не потрескавшиеся и не облезшие, аккуратные ногти, везде подстриженые ровно, будто по линейке. Друзей у него было немного, девчонками он не интересовался, и, казалось, единственная его радость кроме учёбы — семья. Он горячо любил маму, папу, младшую сестру и бабушку, которая на старости лет жила с ними. Парню было столько же, сколько и Яну, а его сестре всего двенадцать. Он отчётливо помнил прекрасные моменты, когда они с его Катькой шли в кино, купив по дороге кулёк семечек. Помнил, как, выезжая на речку с семьёй, кидал её в воду, помнил её звонкий смех. Из-за учёбы он перестал уделять ей столько времени. Катя порой подходит к нему и просит поиграть, водя пальцем по его плечу, но всегда слышит один ответ: «Кать, я занят, давай потом?».       Виктор, то бишь Витя — совершенно обычный ученик одного училища в Сталинграде. Жил уже отдельно от родителей, беззаботно и легко. Вниманием девушек обделён не был, друзья тоже имелись — не жизнь, а сказка. Планировал в будущем работать по профессии, путешествовать по России, съехаться со своей девушкой; в общем, мечты этого девятнадцатилетнего парня были очень глобальны. Он редко приезжал с родителям в деревню и больше любил бесцельно прогуливаться по улицам Сталинграда. По внешности красив: плечист, высок, белокур. Зеленые, ярко-зелёные глаза всегда передавали весь огонь, пылавший в нём. Нос с горбинкой, но при этом очень гармоничный и правильный, розовые губки, длинные ресницы, всё это делало его ещё популярней в глазах однокурсниц.       Анна — имя одной Омской девчонки, мечтавшей покорить Москву и стать высококвалифицированным специалистом в области медицины. Усилий для этого она прилагала не мало, никаких друзей и подруг, общения и прогулок. Аня зарывалась в книги с головой и про то, чтобы выбраться оттуда, даже не думала. Своей трудолюбивостью она старалась перекрыть свою весьма заурядную внешность. Тёмно-каштановые волосы, совершенно обычные серые глаза, губы ниточкой и вздернутый носикносик, довольно широкая шея. У неё были только мать и старший брат, давным-давно уже уехавший из родительского дома. Её отец пропал без вести во времена революции, кто знает, что же было с ним. Каждую ночь она мечтала о его возвращении, но потом мысли плавно перетекали в более мрачные и тёмные, и она задавалась вопросом, какова же была его смерть? Мучительная? Быть может, погиб в плену? Расстреляли? Сожгли? Догадок много, и каждый раз она засыпала, не успевая перечислить из всех. С матерью отношений как таковых не было. А откуда им взяться? Она сутками на заводе, а Аня сутками в учебниках. Они не пересекались в своей маленькой двушке.       Размеренная жизнь кончилась, мечтам было суждено рассыпаться в пух и прах. Наступил 1941 год. Всем было понятно, к чему приведёт неразбериха в мире, но все тешили себя мыслями, что всё будет хорошо. Ведь мы подписали документ о ненападении, ведь у нас договор… Ребятам было не до ситуации в мире, шестнадцатилетние подростки хотели лишь свободы и счастья. Каждый постепенно шёл к своей цели, пока. Пока в Москве не раздалась тревога.       «Внимание! Говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение… Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра без объявления войны фашистские войска атаковали наши границы во многих местах, подвергли бомбежке наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие. Это неслыханное нападение является беспримерным в истории цивилизации вероломством. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских правителей. Наше дело правое! Победа будет за нами! Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!» «.       «Ч-что…? Германские правители? Но. Но как?! Ведь договор!.. Договор подписывали, черти! Бумагу же своими гнилыми руками подписали, сволочи!» — эти мысли, казалось, были у каждого гражданина Советского Союза, в том числе у наших героев. Кто-то узнал раньше, кто-то позже. Итог один — началась война. — Ма-ам? — Аня пулей забежала в квартиру, услышав от соседки ужасную новость. — Ау? — Голос матери был спокойным: она ещё не знала ни о чем. — Мам, ты не знаешь, что происходит? Тётя Лида сказала мне, что война началась! Говорит, мол, германцы напали! Говорит, что сейчас мужиков призывать будут! — Побольше её слушай. С чего взяла-то она? Глупая ты, все-таки, девчонка, дочь!       Аня обиженно прошла в свою комнату, а её мама включила радио. Вещали о войне. Женщина медленно опустилась на стул, прижимая к груди тряпку, которой до этого водила по столу. В голове мелькали сотни мыслей. Страх, боль, разочарование… Ненависть? Да, именно она. Ненависть ко всему. «Как такое могли допустить? Каким образом? Не дай Бог… Не дай Бог моего Сашеньку на войну… Тьфу-тьфу-тьфу!» — она три раза сплюнула через плечо и постучала по деревянному столу. Посидев неподвижно пару минут, она направилась в комнату дочери. — Права ты была, — Голос мамы дрожал. — Война, мам? — на лице Ани можно было прочитать все её эмоции. Глаза девочки сверкали и переливались на солнце больше обычного, — Мам… Я помочь хочу!.. В партизаны хочу, мам! Мам! — женщина упорно делала вид, что не слышит, — Мам… Или медиком… Нужно помочь нашим. Мама, ты ведь слышишь меня! — Не пущу. Брат пойдёт — погибнет. Обоих запру, поняли? Не пущу, я сказала! Запрещаю!       Она ушла, оставив после себя только захлопнутую дверь и горечь.       «Пф, хах. Да я… Да я убегу! Чего мне стоит? Кто мне укажет? Мне девятнадцать уже, хватит! Неразбериха будет, возьмут меня медиком. Или все-таки в партизаны идти? Нет, медиком лучше… Всё равно на него поступать хочу… Когда будут добровольцев собирать?»       Мысли мешались у девочки в голове. Молодая, красивая, ну куда же ей на войну? Умрёт ведь бесславно… Но юношеский максимализм не давал допустить и мысли о смерти. Ане казалось, что от пули легко увернуться, гусеницу танка можно легко повредить сапёрной лопаткой, а русские парни не очень тяжёлые, и тащить раненых по земле ей не составит труда. Теперь оставалось только придумать, как же сбежать. О войне знала уже вся страна, все боялись, везде дебош. И Аня как главная дебоширка этой квартиры начала тихонько собирать вещи. Она взяла лишь ручку, немного одежды на смену, блокнот и маленькую книжонку-руководство по медицине. Собрав это всё в потрёпанный портфель, она села на кровать и принялась обдумывать своё решение. Она не хочет бросать мать, не хочет терять брата, но невероятно хочет помочь своим победить в этой чёртовой войне. Её переполняла злость: как же можно так бестактно разорвать договор без предупреждения? Угх, тошнит уже от этого всего.       На улице начиналась паника. Объявили мобилизацию.       В городах повестку из военкомата приносили на дом, в деревнях отдавали в сельский совет. Единого бланка повестки не было — в зависимости от региона они немного отличались. Но всегда указывалось, что администрации предприятия следует немедленно освободить призывника от работы, выдать деньги на две недели вперед, обозначалось место куда и когда прибыть и предупреждение за опоздание и неявку. На обороте размещалась краткая инструкция: остричь голову наголо, иметь с собой документы и продукты, громоздких вещей не брать.       Аня наведалась к своей соседке, чьему сыну пришла такая повестка. — Мить… А куда там идти надо, а? — она спрашивала мягко, будто с виной. Ей до сих пор не верилось во всё происходящее. — А тебе зачем? — голос парня как всегда груб и неприятен. Что ж, нужно побороть это чувство и продолжить диалог. — Мне нужно, просто брату потом пришлют, ну… Ну там надо… Там нужно, чтобы я знала. Нужно… Надо знать адрес, — хорошо бы было придумать отмазку заранее, но давать заднюю уже поздно. — На главной площади города. В машины посадят, и пиши пропало, — теперь голос соседа был куда спокойнее. — Спасибо тебе, Мить. Удачи.       Девочка пошла назад к себе на этаж. Тихонько проскользнув мимо плачущей на кухне матери, она взяла портфель, но смогла без слов покинуть дом. Она точно знала, что должна идти, но не могла уйти, не попрощавшись. Положив портфель у стены, она вошла на кухню и впервые за долгое время обняла мать. — Т-ты чего… Чего это? — женщина захлебывалась в слезах, похоронив сына ещё до того, как узнала, пришла ли ему повестка. — Мам, я пойду. Я буду писать тебе. Правда, так нужно. — Ты. Никуда. Не пойдёшь. Никуда, поняла меня?! Ты поняла?! Погибнешь ты там, бессмысленно и бесславно, дурёха! Не понимаешь ты этого?! — Мам, мне девятнадцать. Я вправе решать. Прощай, я напишу.       Сидящая в ступоре женщина видела, как дочь берёт портфель, как открывает дверь и ласково смотрит на маму.       Всем парням приходят повестки. Ладно на войну, а вот бриться наголо не хочется… Ну и пусть, зато будут воевать, станут мужчинами, обретут друзей и наконец займут себя важным делом. Будет здорово, они повеселятся! По крайней мере, они так думали. Думали, что на войне веселятся. Пиу-пау, и враг лежит, а потом кидаешь гранату, оглушительный «бу-ум» и лежат уже пару врагов. А потом за пулемёт, и давай очередь. Гильзы летят в разные стороны, а у парнишек в глазах искорки, и попутно, стреляя, они заигрывают со здешними медсёстрами. Война для девятнадцатилетних парней представлялась именно так. Простой игрой.       Яну тоже пришла повестка. Точнее, её перехватила тётка, в доме которой он жил. Сам же парень, как всегда, носился по городу, разглядывая витрины, людей, идущих мимо. Он не понимал, почему на этих людях нет лица, почему они выглядят подавленными. Не понимал, пока не услышал разговор двух баб. — Слыхала ты? Война началась, на! — говорила женщина лет сорока, пихая свою знакомую в плечо. — Это какой-то кошмар, Люб! Сейчас всех парней заберут, а как же мы? Нам-то всё хозяйство… — Ой, когда так не было! Вечно на баб всё вешают, ну! Мужики по норкам, а нам разгребай! — Что делается-то. Люб, а твой-то пойдёт, а? — Куда денется. С первой вернулся ведь, и с этой воротится.       Дальше Ян не слушал. Война? Парней забирают? Что?..       Он побежал обратно в дом, увидев выходившего из подъезда почтальона. Сердце неприятно сжалось, в груди закололо, ноги стали ватными, а дыхание — затруднённым. Он с трудом поднялся на свой этаж, увидев стоящую в дверях тётю. — Повестка тебе пришла, сынок… На войну тебя, Ян, отцу надо твоему сказать! Его, поди, не возьмут, стар уже, — прогоаорила тётя и приобняла его, стараясь успокоить. Да его и не нужно было успокаивать, вечно активный парень не был против поиграться лишний раз с оружием. К тому же, где ещё появится возможность исполнить мечту о подвигах, как не на войне?       Лёше, Вите и Саше тоже пришли повестки. Мы пропустим слезы их родственников, сборы и приезд на пункт, лучше начнем повествование с того момента, как они оказались на учениях. Их всех определили в одну часть, и вот они уже проходили боевую подготовку. Времени давали совсем чуть-чуть, ведь враг полным ходом двигался на Москву. Тут-то, на учениях, наши герои и подружились.       Прошло пару дней пребывания в казармах. Подъём в шесть часов утра, отбой в десять вечера. Очередной день. — Ха, ну не успели мы и помереть!       Парни недоумевающе покосились на радостного Шуру, не понимая, в чём причина такого поведения, пока не заметили идущего майора, который, видимо, спешил сообщить о начале настоящих испытаний. — Равняйсь!       Резкий синхронный поворот головой, куча стройных, красивых тел аккуратно встают в одну линию, создавая неописуемую картину. Издалека все они одинаковые. Кажутся одной непрерывающейся линией, но как только ты подойдешь, сможешь разглядеть лицо каждого. Они так малы, так игривы, они все такие… Такие прекрасные. Подтянутые тела юношей в форме смотрелись превосходно. Молодость сама по себе красива. Но когда молодость в лице этих парней пытается выражать серьёзность и скрыть от всех желание просто побегать, попрыгать и пошутить, она становится красивой втройне. Эти парни, только что смеющиеся, сейчас походили на строгих мужчин, готовых разорвать в клочья любого, хоть даже голыми руками. За что их? Совсем ещё дети, они не начали жить, за что их убьют? За что забудут их имена и оставят гнить в лучшем случае в братской могиле? Кому они навредили? Никому. Они не навредили никому, они не сделали ничего плохого, они просто должны здесь быть. Это долг, который нужно выполнить, и неважно, какой ценой. Ты должен защитить страну, в которой родился, и, к слову, почти никто не был против. Никто не жалел своих жизней на такое дело. Им было все равно. Закрыть путь вглубь страны своими мёртвыми телами, перерезать им все дороги реками пролитой крови, перекопать всю Родину бесчисленными окопами? Без проблем. Умирать от пули, пока бой в самом разгаре? Стонать от того, что твой живот много-много раз изрезан осколками гранат? Кусать губы в кровь из-за кошмарной боли, ждать конца после того, как по твоему горлу легко проскользнуло лезвие немецкого ножика? Это все ради неё. Они умрут ради неё, и им не страшно. Неважно, умрёшь ли ты, покалечишься или убьёшь кого-то. Ты ничего не стоишь. Точнее, твоя жизнь ничего не стоит. Она могла бы стоить что-то, если бы тебе дали возможность прожить ещё хоть пару лет, принести пользу в мирное время, направлять энергию в мирное русло, в мирной обстановке, с любимыми людьми. Но сейчас ты на войне, и ты должен принести пользу здесь. Не только ты. Все мужчины, мальчики, юноши… Все на войне, и все умрут. Когда? Где? Никто не знает. Может быть под неизвестной деревней, которая ничего не значит, может быть, под Сталинградом, может быть в самом Берлине. Какая разница? Ты ведь отдашь жизнь за неё — за Россию, за победу… Она ведь стоит этого. Ты погибнешь героем или трусом, который сдаст информацию в обмен на никчёмную жизнь? У каждого их этих детей могло быть будущее, но сейчас вся их жизнь, всё их прошлое, будущее и настоящее здесь. Их поколение должно помочь. Оно поможет. — Смирно!       Майор чётким, отработанным движением направляет правую руку к голове, здороваясь с солдатами. Они выполняют то же действие, после чего главнокомандующий даёт приказ взять оружие. — Да ну, хлопцы! Неужто сегодня постреляем? — Винтовки в руки возьмём, как солдаты настоящие, а то что же, по грязи ползаем и всё! — Ох, да она с прицелом! — Вот это автомат. Вот это да!       Ребята перебивали друг друга, им не верилось, что после нескольких дней физической подготовки они по-настоящему будут стрелять. Из настоящих винтовок. Они до сих пор не понимали, что через неделю отправятся на фронт. — Все взяли оружие? — Так точно, товарищ майор! — Так, солдаты, вон мишени. Цельтесь в них, — короткая фраза, дающая время подготовиться, — Огонь!       Раздались сотни выстрелов. Некоторые пули летели метко, а некоторые — не очень. — Отставить! Для первого раза хватит. Отложить винтовки! По казармам.       Юноши строем разошлись. — Хорошо постреляли, ну! — Саша панибратски хлопнул первого попавшегося парня по плечу, довольно улыбаясь. — Я всего пару выстрелов сделал, — пожал плечами Витя.       До этого момента эти двое не были знакомы, и Витя, сам от себя не ожидая, почему-то отозвался на риторический вопрос парня. — Меня Сашей, Александром звать, ты кем будешь? — Виктор. Будем знакомы.       Они пожали друг другу руки. Разговор завязался сам собой. Обсуждали семью, жизнь до войны, планы, желания. Их беседу разорвал Леша, случайно наступивший Вите на ногу после того, как спрыгнул с койки. Алексей — Алешка, если по-маминому — родился и вырос близ Казани, в селе под самым городом. Рано повзрослел, будучи единственным мужчиной в семье: отец умер рано. Инфаркт. Жил в хороших условиях, не голодал, родители были людьми зажиточными. Он, его две сестры и мама вскоре перебрались в саму Казань: после смерти отца их в селе ничего не держало. Не поступив в училище, сразу пошёл работать, откуда потом и ушёл на фронт. Парень среднего роста, худощавого телосложения, с длинными пальцами и тонкой шеей. Голубые глаза, состоявшие, казалось, из чистой родниковой воды, всегда были широко распахнуты и выражали огромный интерес и любовь к этому миру. Тонкие губы, вздернутый носик, густые, длинные ресницы — всё это почти кричало о его довольно богатой семье. Но, даже несмотря на свои отличные внешние данные, шатен был довольно неловок в общении и не имел ни одних отношений, хоть и горел рвением поддержать разговор и познакомиться со всеми в этом мире. — Ау! Слепой что-ли, а?! — Тише! Отбой ведь уже объявили, — вздохнул Шура. — Прости-прости. Не увидел тебя, темно тут, — сказал Алёша, приподняв руки в примирительном жесте. — Ладно. Звать-то как, неуклюжий ты наш? — Алексей. Тебя? — Витя. А это Саша, если интересно.       Подъем в шесть утра даёт о себе знать. Плохо, тошно, противно. Новый день. Завтрак. Учения. — Это заключительный день учений, вроде… — Ух, а потом воевать! — воодушевляется сонный Шура от заявления Лешки.       На душе волнительно. День прошёл быстро довольно быстро, всё из-за предвкушения скорого отъезда. Уже вечерело, и парни потихоньку просачивались в поезд. Путь на линию фронта, отправляют в леса под Брестом. Монотонное «чух-чух-чух» со всех сторон просто сводило с ума. Ещё сводила с ума мысль, что у них в руках через ночь будут винтовки. Только их винтовки! Они же будто девушки. Ласкать их в руках, гладить, так нежно, так аккуратно. Если ты будешь проводить с ней сии манипуляции, она будет попадать точно в цель, разить врага прямо в грудь, а если повезёт — то красиво, чётко, прямо в голову. Сводила с ума мысль, что вот-вот они будут воевать. Воевать! Эти мальчишки будут воевать. Им казалось, что их только что начавшаяся жизнь не может так просто оборваться. Так просто…       Резкий взрыв. Искорёженный вагон. Десятки молодых ребят лежат без чувств и эмоций, не успев сказать ничего, не успев ничего сделать. Пускай в их глазах нет жизни, огня, бликов. Это не страшно. Их мёртвые лица всё также прекрасны. Скулы, ставшие ярко выраженными и бледными из-за отсутствия кровообращения, выражали немую усталость. Казалось, что сейчас эти юноши встанут, отряхнутся, смахнут небольшой огонек на шинелях и выбегут на улицу с винтовками на перевес. Среди этих парней и Алексей. Повезло, как скажут потом, умер быстро: сидел рядом с окном. Не мучился, обгорал уже будучи мёртвым. С его виска стекала кровь, она капала на пол, но вскоре запеклась и оставила лишь алую дорожку после себя. С глаза до затылка был порез, нанесённый вылетевшим стеклом, нанесённый так филигранно, что казалось, будто работали остреньким ножичком. Кожа разошлась по две стороны, открывая вид на почти белоснежный череп, тоже немного поцарапанный. Умер он, скорее всего, от сильной ударной волны, не улыбнулась удача парню, сидел в самом пострадавшем вагоне. Спустя пять минут пожар добрался таки до его трупа. Щеки, приоткрытый рот, закатившиеся голубые глаза цвета чистой родниковой воды, даже этот раскроенный на две части скальп — всё было красиво в этом юноше. И сейчас дело уже не в его выдающихся внешних особенностях, дело в том, что он молод, чист и невинен. Такие всегда красивы. Вы смотрите на него, любуетесь, но огонь мешает вам это делать. Он поглощает ноги, оставляя лишь обугленные сапоги, которые к тому же ужасно пахнут жженой резиной, потом нижнюю часть тела, его штаны тлеют и разгораются все сильнее, расходятся по швам, открывая вид на икры и колени. Они когда-то были бледно-бежевыми. Сейчас с костей слезает чёрная плоть, она слезает неравномерно, где-то ещё не до конца пропеклась, где-то оставляет страшные мазки свернувшейся крови, где-то спадает вовсе.Тем временем огонёк захватывает подол шинели. Обгорает живот, позже — грудь. Расползлась и шинель, оголяя некогда красивый пресс, выступающие рёбра. Кожа горит, горит так сильно, что волдыри появляются без жидкости внутри, просто кожа вскипает и отделяется от мяса, лопается, оставляя ещё больше ожоговых кратеров, которые уже не кровоточат, их на месте прижгли. Дальше — больше. Шея. Она, став оброгевшей, дополняла картину обугленного трупа. Кожа на ней быстро лопнула с приятным треском жареного мяса, нам открылся вид на трахею, покрытую мышцами, ещё не полностью прожаренными. Точно также обгорели и губы. Они истончились и местами облезли, эти отделившиеся кусочки лежали рядом, на лице, оставляя белёсо-красные пятна. На месте этих кусочков во всю кровили лишённые плоти губы, кровь, выступившая на них, кипела и пузырилась до того момента, пока не становилась концентрированной каплей вязкой, насыщенно алой жидкости, прилипшей к остаткам губ. Нос обгорел до такой степени, что ноздри полностью истлели, оставив только маленький черный обрубочек, больше напоминавший полость носа на макете черепа. Глаза вытекли, оставляя на щеке застывшие полосы стекловидной жидкости. Ладно, теперь он уже не так красив.       Пламя доедало вагоны, все выбежавшие солдаты смотрели на это, и наконец осознавали, что такое война и что такое смерть. Только в этот момент эти два слова стали для них едины, только в этот момент они поняли, что это такое, поняли, что это слова-синонимы. Они также поняли, что в любой момент их может ждать такая же участь, и они ничего не смогут поделать. Тебе некуда бежать. Некуда деться. Единственное, что остаётся тебе — сражаться. Это самый выгодный вариант, ведь дезертиров под трибунал и на расстрел, предателей в плен, а так хоть Родине пользу принесешь, всё равно ведь терять уже нечего. Вагоны догорают. Также догорают сейчас и десятки русских деревень, в которых, быть может, сейчас их родственники. Терять нечего. — Что стоите, бестолочи, боеприпасы забирайте! — кричит старшина.       Мужчина лет сорока пяти с широкими плечами, высоким ростом и сединой в волосах выглядел, так скажем, угрожающе. Сразу после команды он принялся открывать щеколды на вагоне, дабы не потерять столь ограниченные в количестве боеприпасы и винтовки. Началась работа. Каждый парень схватил своё орудие и набил карманы пулями, а остальные коробки поставили на землю. Дальше, видимо, они идут пешком. — Двадцать девять погибших, товарищ майор. Всё остальные целы, серьёзно раненых нет. — Вольно, — кивает он старшине и отворачивается в раздумьях.       Перенесемся к вагонам. Ни одному не удалось уцелеть, всё выгорели дотла. Немцы больше не совершали набегов, по крайней мере на данный момент. Было спокойно и тихо, им оставалось буквально двадцать минут до начала сорокакилометрового пути. Эти двадцать минут они решили потратить на вырывание братской могилы для погибших. После того, как дело было сделано, мертвые товарищи почтены и закопаны, майор начал собирать батальон для движения. — Стройся! Равняйсь! Смирно! — раздавались команды, — Направо! Шагом марш!       Батальон начал движение. Замотивированные бойцы с энтузиазмом высоко поднимали ноги, создавая неподражаемый гул большого количества людей и их сапог. Под ногами вязкая грязь, она, кажется, вытягивает из них всю жизнь. Все чаще попадаются пристреленные мирные жители. Все чаще можно увидеть стрелянные гильзы от пуль. Все чаще слышатся новые канонады. Спустя полчаса с начала пути в строю начались разговоры. Ребятам было неимоверно скучно просто шагать, они спрашивали друг друга о их жизни, развлечениях. — А я вот только недавно в училище поступил, — Витя отводит глаза куда-то вдаль, вспоминая прошлое, — А ты, Шур? — Ничего такого. Всё как обычно. Тоже учился, с друзьями общались. Девчонки не было у меня, всё свободное время на сестру тратил… Катьку… — У меня тоже всё как обычно. Девушка есть, после учёбы поженится планировали. Эх, Шура-Шура, а у тебя-то с сестрой, видать, всё хорошо, да? У меня она такая. Такая. Ужасно меня доставала. Вспоминать-то о ней не хочется, на. Глафира. Мать всегда на её стороне была, сразу, как мог, уехал из деревни, — парень грустно взглянул на Сашу. — Ого. У меня только братья, — подхватил тему стоящий радом с ними солдат.       Пара часов ходьбы, и батальон дошёл до линии фронта. Всё было не так, как они ожидали. Фронт начинался резко и прямо. Лес, а потом фронт. Страшный, страшный фронт. Окопы, разрушенные здания и… И трупы. Трупы солдат. Смотря на каждого из них понимаешь, что у всех была жизнь. У всех была семья. Они все боялись. Их стеклянные глаза не выражали ни капли эмоций. Каждый застывал в своей позе, в своей завершённой истории. Все смерти были относительно похожи. В голове всплывали картинки и сцены, нарисованные воображением, в них можно было разглядеть движения этих мальчиков, их рвение, их огонь, который так безжалостно погасила вражеская пуля или граната. Почти у каждого солдата живот был изрезан осколками, эта картина была обыденной, но один солдат отличился. Сильно впавшие скулы, темно-каштановые волосы с блекло-серыми глазами создавали впечатление, что он родился мёртвым. На лице читалась невинность и немой вопрос: «За что?». Его черты лица приятные. Неприятно одно: размазанная по лицу алая кровь. Он лежал на животе, одна рука слабо сжимала истерзанную жизнью винтовочку со штыком. Ремешок, связывающий изящную спину юноши с автоматом, был пропитан кровью, пропитан настолько, что чёрная кожа стал бардовой. Его смерть была необычна и ужасна одновременно. На его тонкой гимнастёрке было особенно заметно огромное темно-красное пятно, по краям превращающееся в более яркие цвета. Сама гимнастёрка порвана, но из-за обилия крови этого не видно. Рана была определённо нанесена штыком. Вы медленно расстегнëте пуговицы и стянете гимнастёрку с окоченевших, лишившихся кровообращения рук. Оголив его торс и плечи, вы ужаснетесь. Только теперь вы заметите, что на окровавленной земле валяются маленькие кусочки лёгких и парочка потрескавшихся рёбер. Они розовые, пористые, с темными пятнами. Запах нельзя описать, он... Нет, он не кошмарно противный, он просто… Просто жуткий. Кровь пахнет железом и необъяснимой сыростью, а ей была залита вся земля под юношей. Кусочки лёгких пахли сырым мясом, если точнее — что-то между печенью и желудком. Почему? Потому, что они начали гнить. По ране можно было догадаться, что острый и длинный штык вошёл между рёбрами, врагу удалось сломать парочку резким нажатием на него. Они вылетели из грудной клетки мальчика со звонким хрустом и парочкой ошмётков лёгких. Умер он, конечно, быстро, но это не успокаивало увидевших его людей. Из всех лежавших на поле боя солдат этому досталось больше всех, но тем не менее… Как же заглушить эту мерзкую эмпатию, которая заставляет прильнуть к трупам? Хотелось стать призраком, хотелось подойти к каждому парню, хотелось осмотреть его лицо со всех сторон, хотелось забинтовать эти противные дырки от пуль, хотелось достать все осколки гранат, хотелось обнять, поставить на ноги, сказать, что всё хорошо, сказать, что бой закончился. Но в чем смысл? Он ведь начнётся вновь, и вновь, вновь, вновь, вновь! Ты можешь выжить первый раз, второй, третий. Но ты явно не переживёшь последний бой. Бой со своими страхами, с переживаниями от потерь, с началом новой, мирной жизни. Ты клеймлëн войной. Твоё бремя — война. Ты не выйдешь из неё. Это невозможно. — Стой! Направо!       Батальон остановился, и ребята тут же начали оглядываться, перешёптываться. — Отставить! — заорал комбат, — Равняйсь! Смирно! — Отставить разговоры. Слушать комбата. Бой скоро, а мы не разобрались ещё, — рявкнул старшина, оглядываясь по сторонам. — Итак, мы на линии фронта. Сейчас перекур. У вас двадцать минут. Прочистить и зарядить винтовки, кобуры на голове, ремни затянуть, гранаты проверить. — По окопам, товарищи красноармейцы! — вторил ему старшина.       Все разбрелись по окопам. Сыро, неприятно. Ещё больше угнетает скорый бой. Все медленно начинают осознавать, что части их батальона скоро не станет. — Товарищ комбат, стойте! — понизив тон голоса, зовёт его старшина.       Комбат уже хотел уйти в свой блиндаж, что бы поработать с картой и немного прийти в себя. Он разворачивается, холодно смотрит на старика. Тот, кажется, едва сдерживает дрожь в пальцах. — Прямо так? Молоды же ещё, черти! Мы ведь положим их всех, они ведь не подготовлены толком! Несолоно хлебавши, что ж делаете! Отступать надо, в леса идти надо, начерта нам этот Брест?! — Молчать. Свободны.       Старшина свёл брови к переносице, и, повернувшись на одной ноге, спешно удалился, ворча себе под нос, что тут все костьми лягут, что бестолково передохнут все их солдаты, что мы загубим жизни их многострадальным матерям, но товарищу комбату плевать. Не подпустить врага к Москве — главная цель. Жизни тут не в приоритете.

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови ты на помощь друзей.

Дай-ка лучше погрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони ты, не маленький.

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки,

Нам ещё наступать предстоит.

Ион Деген, «Мой товарищ в смертельной агонии»