Часть 2

И лучше сгореть, чем жить в унижении!

Мы месяц вели бои в окружении,

Просили нас вытащить, но всё без ответа. Градом крыло позиции к началу рассвета.

Осколочная рана — он затянул ремень.

На лицах у бойцов мелькнула тень:

Мы знали,

Жить ему осталось — максимум день.

Павел Пламенев, «Последний день».

      Вязкая грязь, налипающая на сапоги, создавала ощущение, будто тебя со всех силы тянут вниз, и оттуда нельзя выбраться. Она отпадает кусками, но вместо них сразу появляются новые — замкнутый круг. В окопах тихо и очень сыро. Грунтовые воды подтапливают пол окопов, из-за чего и появляется столько этой мерзкой грязи. В траншеях копошатся толпы солдат, они прочищают винтовки, затягивают ремни, заправляют штаны в сапоги и просто снуют туда-сюда в страхе от приближающегося боя и всё чаще слышащихся канонад. Все они заняты делом, и это общее дело создаёт неописуемый уют в, казалось бы, таких тошнотворно-мрачных окопах. Этих солдат, которые ещё месяц назад не были знакомы, уже крепко-накрепко связывает одна на всех беда и дружеские связи, образовавшиеся во время долгой дороги на фронт. Ты ничем не можешь им помочь, прекрасно зная, что вскоре почти каждый из этих очаровательных детишек будет лежать в мокрой от крови и грязи гимнастёрке, нервно ощупывая рукой рану и смотря, так невинно и ошарашенно, как пальцы окрашиваются в красно-алую жидкость. Ты никак не участвуешь в их бурной деятельности. Какой от тебя толк? Эти дети умрут через пять минут, но пока не осознают этого. Зачем ты смотришь на них? — А что будет, Вить? — Шура нервно сглотнул слюну, прижимая с груди обеими руками винтовку. Кадык, образовавшийся буквально недавно у этого щупленького парня, дергался вверх-вниз, останавливался, когда у Саши перехватывало дыхание, потом возобновлял движение. Бедный мальчик. — Бой будет. Комбат там, мол, это… Ну, перекур, что-ли, говорил, — Витя был спокоен, все-таки не абы где, а в военном училище учился. — Как… Как, бой? Нет, постой, погоди… Мы же в первый раз, а как же?.. Стойте! — Саша схватился руками за голову. — Какой, какой бой? Я не смогу! Я не хочу умирать! — медленно сползая по стене окопа, он начал судорожно глотать воздух, глотать, и всхлипывать. Слезы текли по его впалым щекам, доходили до губ, но он не слизывал их. Не до этого было. Сердце колотилось как бешеное, а он хотел лишь одного: он хотел жить. Перестав сдерживаться, Шура всхлипывал громче, открывая рот, а потом, когда воздух заканчивался, беззвучно рыдал, мотая головой в разные стороны. Витя хотел поддержать товарища, но, как только он прикоснулся к плечу Саши, тот закричал, всё ещё держась за голову и плача. Крик разнёсся по окопу, разнёсся по полю над ними. Витя быстро отпрянул, увидев приближающегося к ним старшину. — Ты что? Да я тебя под трибунал! Кто же так орёт-то в условиях пятнадцатиминутного перекура! — старшина сверкнул глазами в сторону Саши, дёрнул за плечо, приказывая подняться, но тот лишь скованно глотал воздух, будто хотел надышаться перед своей смертью. — Что ты делаешь?! Встал! Встал сейчас же! Идиот! — не выдержав больше, старшина хватает его и с силой дёргает вверх, заставив парня подняться на ватные ноги.       Сашу вырвало. — Фу! Скотина! — старшина отворачивается от этой картины, но, через несколько секунд, злобно посмотрев на Сашу, даёт звонкую пощёчину. — Отрезвило? Готовь оружие, из окопа первым вылетишь! Если замешкаешься, пропишу как дезертира, и на расстрел! Понял ты меня? Ты меня понял, я спрашиваю?! — Вы что, не видите, что ему плохо? Отпустите! — Витя постарался убрать руку мужчины с плеч Саши, но тот быстро пнул парня в живот. Он согнулся, застонал и упал на колени: удар был не слабым. — Я вам покажу, как нарушать дисциплину. Я вам покажу, как перечить. Не переживай, Виктор, я тебя как соучастника оформлю. Встали оба. Встали, кому сказал!       Парни поднялись, Саша вытер рот рукавом шинели, которую они надевали в дождливую и ветренную погоду, а Витя, пытаясь пересилить боль, выпрямил спину, выдавая чувства только временами стискивающимися зубами. — Равняйсь. Отставить. Равняйсь. Смирно. Бестолочи. Теперь только попробуйте рот открыть, шею тут же сверну. — Старшина осмотрел их с отвращением и спешно удалился обратно в блиндаж, стараясь не наступить на переваренный обед Саши.       В блиндаже сухо, есть чай с сахаром, можно согреться. Контраст с поплывшими окопами ужасал. Босиком тут, конечно, никто не ходил, но всё-таки укрыться от дождя можно было. Пока старшина укладывал шинель в угол комнаты, комбат что-то разглядывал на карте. — И что там такое было? — комбат оторвался от карты и взглянул исподлобья на мужчину. — Один не выдержал, заорал на весь батальон. Пришлось немного помочь пацану. — старшина вины не чувствовал, да и не за что было. В условиях войны такое обращение было нормальным, тут сохраняют не одну жизнь, а сотни тысяч. — Ясно. Что теперь с ним? — Ничего. Сидит где-то в окопе. — Ты его как воевать отправишь? Себя загубит и других утащит. Приведи сюда солдата. — Есть.       Старшина направился к выходу из блиндажа, не надев даже шинели. Ступал аккуратно: не хотелось бы, чтобы пол был испачкан грязью с улицы. Саша всё так же сидел, понурив голову, изредка всхлипывая от недавней истерики. Витя сидел рядом, одной рукой держась за живот, а второй за плечо друга. — Эй! Приходько! — старшина окликнул Сашу, но тот даже не поднял голову. — За мной. Поговорить нужно.       Саша нехотя поднялся, но всё ещё не смотрел на мужчину. Еле-еле перебирая ногами подошёл к нему, после чего направился в блиндаж. Когда они пришли, Сашу позвал до боли знакомый, бархатный и приятный голос. Как у отца. — Так-с… Товарищ Приходько? Саша Приходько… Что случилось у тебя, Саша, а? Испужался немного? Ха-ха-ха! — Комбат встал и убрал карты, которые простой красноармеец видеть не должен, подошёл к мальчику и приобнял за плечо.       Саша молчал: ему было ужасно стыдно, что такой замечательный человек, который, казалось, нравился всем, который помогал солдатам, поддерживал, сейчас тратит время на него. — Ничего-ничего. Это война, сынок. Воевать тут надо. Если не мы, то кто? Ты представь, мать твою, отца, братьев, сестер — всех же перегубят, если не ты. Молодые ведь вы, не одно ранение выдержите, не одну контузию. Молодые капитаны, курсанты, да простые ефрейторы, не всё ли равно! Всë будет хорошо, родной. Всё хорошо, — слова такого приятного мужчины всегда звучали убедительно, даже если он бы доказывал, что земля плоская. Как он успел стать таким близким за такое короткое время? — Есть, товарищ комбат. Разрешите идти? — Саше не хотелось поддерживать официальный диалог, но он не смел обратиться по имени и фамилии. Хотелось лишь скорее уйти обратно в сырые окопы, ему казалось, что он достоин только их. Как же было тошно тратить время комбата, тяготить его мыслями, что в армии есть без пяти минут дезертир. — Идите. — комбат, кажется, тоже был недоволен тем, что его звание мешает поддержке и общению с подчинёнными, — Владимир Семёнович, я пойду к солдатам, немного слов скажу. Уберите карты в шкаф, вот ключ, — он обращался к старшине, который всё это время сидел на стуле, положив голову на руку. — Есть.       Комбат подошёл к углу комнаты, поднял шинель старшины и взял из-под неё свою, не забыв аккуратно сложить и разгладить руками чужую, затем спешно удалился из блиндажа.       Проходив через окопы, он одобрительно хлопал по плечам занятых солдат, отдавал честь, улыбался всем. В таких тёмных до этого окопах стало так светло. Он подозвал всех, и, когда они собрались, начал говорить: — Товарищи красноармейцы! Среди вас будущие защитники Родины! Вы со всем справитесь, я уверен. Вы — наша опора, опора нашей страны. Никто не будет забыт. Воюйте так, чтобы вас вспоминали, чтобы по окончании войны у вас вся грудь была в орденах! Мы должны выстоять.       Солдаты воодушевленно смотрели на комбата, который в их глазах буквально светился. Никто и рта не решился открыть, пока он говорил, и даже не из-за страха, а из-за слепого уважения и любви. Пока они наслаждались столь редким зрительным контактом с единственным близким взрослым на фронте, прямо к ним прилетела граната.

Бой был коротким.

А потом глушили водку ледяную,

И выковыривал ножом

Из-под ногтей я кровь чужую.

Семён Гудзенко, «Перед атакой».