Часть 5

— Ах… А-а-а!.. Вот гнида, твою мать, м-м! — Ян лежал на земле с простреленным боком. Кишки не задело, рана лёгкая, но, конечно же, боли никто не отменял. Парень валялся среди трупов других солдат, сослуживцев… Комбата. Пуля в лоб здорово охладила пыл мужчины, бежавшего впереди всех, зовущего в бой мальчишек. Забавно, комбата убил один из новобранцев вражеской армии.       Мальчика звали Эвальд. Его имя никого и не волновало до этого момента, казалось, что это очередной доходяга, очередной претендент на гниение в безымянной могиле и очередной объект недоумения со стороны нового солдата, получившего его именную форму. Но нет. Эвальд отличился. Обычный солдат, даже не из винтовки, а из простого пистолета смог застрелить комбата, так ещё и аккуратно в голову. Красота да и только. — Да ну! Эвальд, ты шутишь?! Мать твою, он убил его! Эвальд убил его! Ха-ха-ха-ха! — сослуживцы кричали, наконец-то заметив пятнадцатилетнего мальчишку, что обычно так тихо сидел в углу окопа, прижав колени к груди и положив на них голову. Слов было почти не разобрать, сплошной мат и окопный жаргон, но все-таки эти предложения были слышны. Господи, он сделал это… Он убил их главного! Теперь Иваны будут не так сильны и смелы.       У Эвальда тряслись руки. Вы ведь можете его понять? Первая смерть, которую принёс в этот мир пятнадцатилетний ребёнок. Пистолет выскользнул из ладоней, которые уже изрядно вспотели, упал с грохотом на какой-то камень. Эвальд даже не разжал свои кисти. Они до сих пор держали невидимый пистолет. Чистые голубые глаза мальчика сверкали, хоть солнца и не было из-за туч. Губы дергались, особенно нижняя, парень вот-вот заплачет. Считал: один, два, три… Нажал на спусковой крючок, поняв, что он сделал, только после оглушающего хлопка и очевидной вибрации по земле от падающего тела. Неужели это то, чего он хотел? Признание от других солдат? Причинение боли и многочисленные убийства? Это неописуемое чувство раздирающейся души, которую ты готов здесь и сейчас вырвать наживую, исполосовать своими выхоленными ногтями кожу на груди, разорвать её, схватиться за свои ребра, пытаться их вырвать, чтобы достать своё гнилое, поедаемое червями сердце? Разве он мечтал о чём-то из этого, когда кричал «Heil Hitler!»? Разве он осознавал тяжесть смерти и крови на твоих руках, когда врал с три короба, лишь бы взяли на фронт? Разве можно винить этого ребёнка?       Бой закончен отступлением русских. Было всего пять минут, чтобы собрать раненых. К чёрту моральные принципы, я слишком устал, чтобы сейчас таскать с поля боя мёртвые тела. И сами разложатся. *** — Вот один! Сюда! — Витя кричал санитарке, чтобы она подошла к раненому парню, — Тут, идём! Вот! — вина за то, что он не спас Сашу, поедала его с каждой минутой всё сильнее. Этого он точно спасёт, по-другому и быть не может.       Открытого огня уже нет, но вставать в полный рост нельзя. Прицелы наведены. Аня, одна из немногих санитарок, что ещё остались функционировать, подползла к солдатам. Сразу махнув на Витю рукой, мол, иди, не мешайся, она начала ощупывать Яна. Когда нежелательная дырка была найдена, парня поволокли к окопу. Он был в сознании, бродил своими глазами по незнакомой девушке и парню, что его спасли, морщился от травы, которая периодически хлестала его по лицу, грел руки о тёплое пятно на гимнастерке. — Не трогай, — Аня дёрнула Яна за руку, что бы он не сжимал гимнастерку. — куда попало? В глазах темнеет? — Н-нет… Нормально. — сил отвечать у парня почти не было, но ведь нельзя ударить в грязь лицом перед девушкой, правда? — Почти доехали. Тебя как звать? — Витя понял, что жизни Яна ничего пока не угрожает, и не упустил возможности обзавестись новыми знакомыми, которых тут он терял с каждой минутой. — Яном звать. Ты? — вопросительно взглянув Витю, который наконец дотащил его до лазарета, он скривился от боли. Аня начала расстегивать пуговицы гимнастёрки, стягивать её с плеч. Дойдя до раны, она стала предельно осторожно отлеплять пропитанную кровью ткань от тела. Ян тихо застонал, стараясь не кричать и не беспокоить других солдат.       Рана хорошая, пуля вошла не глубоко, даже операция не нужна. Аня вымыла руки спиртом и взяла пинцет. Парень зажмурил глаза. Подойдя к нему, она ласково погладила Яна, попытавшись его успокоить, и шёпотом сказала Вите, чтобы он держал руки раненого. Поднеся пинцет к ране, она ввела его внутрь, ища пулю. Ян не вырывался, но крепко-крепко стискивал зубы, отвлекая себя от боли. Искать пришлось не долго, пуля была всего на два сантиметра внутри, поэтому схватив её поудобнее, девушка аккуратно достала предмет. Крови было немного, дырка совсем небольшая. Обработав её, Аня забинтовала парню торс, и оставила его с Витей. — Ну как? Повторишь? — светловолосый усмехнулся, обтерев руку об свои штаны. — Ага, как же…       Витя встал и начал искать что-то у себя в гимнастерке. — На, герой, попей немного, — передав флягу парню, он снова вытер руки о штаны, словно немного брезгуя перепачканных кровью рук товарища.       Сделав один маленький глоток на пробу, Ян закашлялся. — Какая крепкая вода… — А ты носом-то не вороти, шок скоро пройдёт, на стену от боли лезть будешь.       Парень послушно сделал ещё пару глотков и тряхнул головой, будто избавляясь от неприятного вкуса водки. — Ну, первая, так сказать, помощь оказана, за сим откланяюсь, — Витя забрал уже пустую фляжку и демонстративно развернулся, удаляясь куда-то вглубь окопа.       Ян, совершенно один, под хлипким настилом из веточек и листочков, в небольшом ответвлении основной линии окопов, пытался посильнее сжать свою рану. Чем сильнее сможешь это сделать, тем дольше боль не будет проявляться в этом месте. К сожалению, помогать это перестало уже после второго раза, а потом она уже никуда не уходила. Огонь, распростершийся вокруг злополучной дырки, всё сильнее обжигал, заставлял вновь и вновь прикладывать к краям раны холодную глину с пола окопа. Да, может грозить заражением, но в тот момент самым главным было избавить свой мозг хоть от части той нестерпимой боли, что принесла, казалось бы, одна маленькая вражеская пуля.       Двадцать минут, тридцать. Целый час в этой недопалате. Солдаты возились с другими ранеными, таскали их с поля боя. Раны самые разнообразные, на любой вкус и цвет. Парни, которые могли ходить, подходили к санитарам сами, других же приходилось нести на руках. Ян выглядывал из своего убежища, пытался разглядеть хоть одно знакомое лицо, но нет, рядом не было никого, чьи черты он мог припомнить. Зато теперь он долго будет припоминать черты одного солдата, которого нес его сослуживец. Перерезанная шея, из которой текла кровь, вбивалась в память больше всего. Она была рассечена сбоку, чуть ниже выступа кости челюсти. Кап-кап, кап-кап. Яркая кровь попадала на руку несшего солдата, лилась на землю, оставляя кровавую дорожку на выжженной траве. Потом её цвет сменился, она стала чернее и гуще. Сворачивалась. Эмоции парня то и дело менялись. Выступали желваки, закатывались глаза, подрагивали губы. Он цеплялся руками за шею товарища, пронзительно смотрел прямо в душу, заклиная не дать ему умереть. Самым страшным было то, что ни о какой гарантии не могло идти речи. Солдат не мог помочь ему, хотя, казалось бы, спасал сослуживца прямо сейчас. Лопнувшие капиляры в его пустых от боли и ужаса глазах окрашивали их красными ниточками и заставляли невольно поморщиться, ощущая, как жизнь прямо на твоих руках медленно угасает, оставляя пепел. Не просто жизнь, которых в мире прямо угасает сейчас сотни тысяч, а жизнь твоего друга, такого же молодого мальчика, коим себя ощущаешь ты. Зажав легонько рукой его шею, думая, что останавливает кровь, солдат заметил, как резко поменялся раненый друг в лице. Глаза раскрылись полностью от новой порции боли, из груди вырвался сдавленный хрип вперемешку со стоном, который обычно бывает, когда из легких выбивает весь воздух сразу. Тот сразу же отпустил руку с раны. Пройдя ещё пару метров солдат начал замечать, как тело, которое он нёс, ослабевает. Каждую секунду что-то менялось: прикрывались в муках глаза, переставали скрипеть зубы, рука, висевшая до этого за его шеей, теперь висела без движений где-то за спиной, дергаясь от каждого шага. Изменения продолжались до того момента, пока взгляд полностью не остекленел, рука совсем не упала, а зубы не разомкнулись в немом и сжатом прощании. Тело упало на землю и было одарено последним безразличным взглядом, которым многие парни на войне пытались защитить себя от терзаний. — Мне тяжело.       Парень тяжело ступал и пошатывался, отходя от трупа друга. Мямлил что-то про тебя, сжимал кулаки, царапал ногтями запястья. — Тяжёлый ты, Ванька, не могу больше. Руки затекли, Вань, тяжело… Догонишь потом…       Свихнулся. Был ли тут хоть один солдат, который не свихнулся в первые же дни? Нет, вряд ли… Каждый парень до этого светился жизнью, молодостью, любовью ко всему существующему… Теперь же их глаза, до этого такие красивые, разноцветные, не выражали ничего. Голубые, карие, зелёные глаза теперь были такими невыразительными, бессмысленными. Непонятно, видят ли они, не ослепли? Непонятно, куда направлен их взгляд. На тебя? Сквозь тебя? Лишь взглянув в такие глаза у вас захватит дух. Как же так? Каким образом яркие мальчишечьи глазки смогли потускнеть и выцвести за пару дней на фронте? Может, дело совсем не в цвете… Что из них пропало? Жизнь? Но ведь они пока живы. Радость? Но ведь они все так же поют песни и смеются. Любовь? Но ведь они пишут письма своим девушкам и матерям. Тогда в чем же дело?       Но ведь пока живы. Но ведь поют и смеются. Но ведь пишут письма.       Но ведь это не искренне.       Но ведь в них нет ни капли настоящей радости и жизни. Ни капли любви. Все это осталось там, дома, а тут грязь, мат и тела твоих сослуживцев.       Каждую ночь им снятся кошмары, в которых они наблюдают за тем, как любимую девушку насилует враг, как родную маму загоняют вместе со всеми остальными жителями в старый сарай и оставляют гореть заживо.       Нету больше тех глаз. И никогда не будет. Даже чудом выжившие солдаты, вернувшись домой, будут так же отрешенно смотреть на своих близких. Будут смотреть на своих детей и внуков, искренне не понимая, почему младенцы плачут у них на руках, а взрослые избегают зрительного контакта. Они никогда не расскажут домашним ни одной истории с войны, никогда не продемонстрируют свои шрамы и звёздочки, снятые с пилоток самых близких друзей, хранящиеся в маленькой коробочке на самой верхней полке, под фотографиями. За них будет говорить только их взгляд, которых ясно даст понять, что душа мужа, сына, папы не тут.       Она всё ещё воюет.