Часть 4

— Папа! Принёс? А ты принёс? — мальчишка лет семи кинулся на мужчину, смотря на него снизу совершенно очаровательным взглядом. — Принёс, принёс. Держи, вояка! Теперь как взрослый! — отдав ребёнку игрушечную винтовку, он посмотрел вглубь квартиры, на подсознательном уровне ища её.       Жена стояла в дверном проёме кухни, оперевшись на него плечом, ласково глядя то на сына, то на мужа. На её губах поблескивала улыбка, вы её знаете. Так улыбаются ваши мамы, когда папа приходит откуда-то. Так улыбаются ваши бабушки, когда вы с аппетитом едите то, что они наготовили. Так улыбаются ваши маленькие сестры, когда вы снисходительно берете их с собой на прогулку и старшие, когда вы в детстве приносите им свой маленький, кривоватый подарочек из бумаги, на котором вырисовывали сердечко и пожелания писали, высунув язык. Женщина перекинула светлую косу со спины на плечо. Как можно быть настолько красивой в кухонном фартуке и с измазанным мукой лицом? Как можно настолько привлекать обычными действиями? — Эх, Володька, а я не успела. Думала, ты позже придёшь, — скользнув бесшумно из проёма в коридор, она повисла на шее мужчины, немного испачкав её остатками муки. — Погоди, я холодный! На улице метель, ой-ой-ой… — «Володька» прильнул к жене, стараясь не заморозить её своим пальто и не коснуться лишний раз заснеженными рукавами.       Мальчишка смотрел на родителей, изредка шмыгая своим красным носиком. На душе так спокойно и тепло, приятно видеть, что два твоих самых близких человека любят друг друга без памяти. — А капусту купил? Сейчас борщ-то без неё сварю, вот будет дело! — Ага, только, Ленка, вот такая была. Поменьше не нашёл. — немного отряхнув пакет на пороге, мужчина протянул «Ленке» большой кочан капусты. — Пускай, пускай, остаток заквасим потом. — женщина протянула тонкие руки к кочану, и как только Володя отпустил его, немного пошатнулась от веса. Взяв капусту поудобней, Лена быстро уволокла её на кухню, чтобы доварить суп и допечь пирожки.       Мальчишка неумело пытался схватить игрушки так, как это делали солдаты. Он их видел часто: его папа всё-таки военный. Цепляя пальцы за цевьё, он вопросительно глядел на мужчину. — Давай сюда, смотри-ка, — выхватив из рук сына игрушку, он рывком расположил её правильно, сделал вид, что наводит на цель, выстрелил куда-то со звуком, который он сам же и издал, и протянул винтовку обратно мальчику, — идём, — плавно выставив руку в сторону, будто приглашая к себе, папа взялся за руки сына, сложил их на винтовке и начал водить ими туда-сюда, как бы заряжая, — Ну! Огонь!       Мальчик постарался изобразить звук пары вылетевших патронов, но в конце сглотнул его из-за неконтролируемой улыбки. Его глаза светились, он вывернулся из рук отца и посмотрел на него. Столько доброты и любви выплескивалось из мужчины дома. Строгий солдат, который, казалось, никогда не улыбался, тут становился самым любимым, родным и весёлым папой. Его брови в этом месте никогда не сводились к переносице, губы никогда не искажала хоть какая-то эмоция, помимо радости, зубы никогда не стискивались.       Наконец, вдоволь насладившись своими домашними, Володя начал раздеваться. Аккуратно повесив пальто на гвоздик, он снял свои туфли и направился в ванную, вымыл руки, лицо, и пошёл на кухню. Лена как раз уже доваривала суп, а Сеня играл с винтовкой. — Сень, с пола вставай, разве не холодно? — Лена ласково поманила сына взглядом на табуретку, мол, скоро будем кушать. Разлив суп по тарелкам, она развернулась, взяла ложки, и положила её перед тарелкой каждого.       Володя с Арсением аппетитно уплетали ужин, а женщина любовалась своими мальчиками, совершенно забыв, как держать в руках ложку. ***       Мальчик протяжно плакал и утыкался маме в шею, сидя на её руках. Лена прижимала его к своей груди, шептала что-то успокаивающее, гладила пшеничные волосы ребёнка. Её муж и отец мальчика сейчас далеко, очень далеко, на войне. Ему сейчас, наверное, страшно. Он, наверное, сейчас держит автомат и стреляет во врагов. Так Сене всегда говорила мама. А ещё она говорила, что он обязательно вернётся, и что они его встретят, и пойдут вместе есть мороженое, как раньше. Но Сеня очень смышлёный. Нет, правда, очень умный мальчик. Пока мать тешила себя словами, что они дождутся, он закапывал свои игрушки в землю, не желая, чтобы после его смерти с ними кто-то играл. В земле оказался и та винтовка, что ему когда-то принёс отец. Уверенность в том, что он не доживёт и до шести лет принесли немцы, вошедшие в город. Каждый Божий день он видел, как расстреливали его друзей, с которыми он только вчера играл в жмурки. Он видел, как они жались с своим матерям, точь-в-точь так, как сейчас прижимается он. Видел, как после короткого выстрела они падали в только что выкопанную ими же траншею, и как их небрежно закидывали землёй. Пришёл его черёд. — Тише, Сенечка, всё хорошо, ты слышишь? Я же с тобой, маленький, я же тут... Всё хорошо, их папа бьёт, вот таких вот, да? Да? — судорожно гладя сына по голове, женщина как могла сдерживала рыдания. Из груди выходили сухие всхлипы, которые тотчас сопровождались новой ласковой фразой, сказанной охрипшим, дрожащим голосом. — Auszieht. Drehen Sie den Rücken um, - немец с автоматом показал рукой, как расстегивает свой китель и повёл пальцем, приказывая развернуться.       Приказание исполнено. Куча худых, бледный тел столпились около вырытой ямы, стараясь встать за спины друг друга.       Автоматная очередь. Около пятнадцати человек упали в яму, которую за час до этого им велели выкопать. Некоторые даже не закрыли глаза, продолжив прожигать стеклянным взглядом небо.       Известие об их смерти дошло до старшины лишь через три недели. Он не знал точно, где они похоронены, даже не хотел знать. Явившись однажды во сне, жена гладила, ласкала, водила пальцами по его скулам, призывая взглянуть в её глаза. Как сейчас помнит: посмотрев в её некогда зелёные глаза с жёлтыми отблесками, он увидел не родную помесь тёплых цветов, а пустые глазницы, в которых роем копошились опарыши и черви. Дернувшись и отскочив от Лены, Володя случайно забрал с собой её сгнившую руку, которая даже не кровоточила. За подолом светло-синей юбки, подаренной им же на Новый Год, прятался мальчик, его сын, чьи глаза были мутными, без намёка на когда-то теплившуюся в них детскую непосредственность и наивность. Его самые родные люди, которых он не смог уберечь, сейчас смотрели на него в меру своих сил, тянули руки, открывали рты, звали. Мужчина не смог пересилить себя. Отвернулся, убежал. Больше во снах они ни разу не приходили. Он был готов продать всё, что сейчас имеет, уже плевать. Квартиру, должность, здоровье, душу, абсолютно безразлично. Отдал бы всё, чтобы ещё хоть один раз увидеть их сгнившие трупы, испачкаться в гное и земле, прижаться покрепче, и пусть от этого их теперь хрупкие рёбра сломаются, а плоть потечёт прямо на пол.       Плевать.