Игрушка

«Давай, в темпе. Надела красивые трусишки и шлёпай сюда.» Сообщение вспыхнуло на экране, и по телу девушки пробежала волна жара, будто от прикосновения раскаленного лезвия. Щеки залились густым, стыдливым румянцем — сколько бы раз это ни повторялось, все было как впервые. Мысль, острая и колючая, впилась в сознание: как старший Хайтани до сих пор не променял ее на ту… на ту самую? Ту опытную, вульгарную девицу из клуба, что на днях буквально танцевала на нем, втираясь в каждый жесткой мышц, лоснящейся кожей. Ран тогда лишь шире ухмыльнулся и демонстративно впился пальцами в бедро своей спутницы, но его темные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по танцовщице. Та ловит его взгляд — «променяй, не пожалеешь» — беззвучным обещанием на алых губах. Но ему это было неинтересно. Его пьянило в юной особе именно это — ее неумение. Безумно нравилось, как по ее шее и груди расходится ажурная сеточка краски, стоило ему лишь наклониться и, обжигая кожу горячим дыханием, прошептать на ухо похабные детали предстоящей ночи. Ладонь его в этот момент уже скользила под юбкой, длинные, цепкие пальцы впивались во внутреннюю сторону бедра, нащупывая пульс у самого лона. Он обожал этот миг — когда она, отводя взгляд, замирала при виде его расстегнутой рубашки. Стройный торс, прочерченный по левому боку причудливыми черными линиями татуировок, казался ей одновременно пугающим и невероятно притягательным. А ее тихие, сдавленные стоны, когда он входил в нее резко и до конца, и громкое, влажное хлюпанье, выдававшее ее неконтролируемое возбуждение — это сводило его с ума. Ее стеснение было для него лучшим афродизиаком. Ему нравилась неумелость, с которой она брала в рот его член — осторожные, почти робкие движения языком, растерянно раздутые от непривычного объема губы. Он с наслаждением наблюдал, как ее маленькие ладошки инстинктивно прикрывали наготу, когда она оставалась перед ним совершенно обнаженной, будто пытаясь спрятать саму свою уязвимость. Его заводил ее оглушительный, до корней волос стыд, когда он шлепал ее по округлым, нежным ягодицам, зная, что на них смотрят посторонние. И то, как ее спина выгибалась, а кожа покрывалась мурашками от грязных, откровенных слов, которые он шипел ей в затылок, ведя ее за собой. Она была для него идеальной игрушкой — хрупкой, отзывчивой, наивной. И он с холодной ясностью осознавал: стоит этой фарфоровой кукле научиться всем правилам игры, стать опытной и уверенной, как она мгновенно превратится в скучный, бесполезный механизм. И будет без сожаления выброшена на свалку его переменчивых желаний. Стоило ей по-настоящему понять — и он забывал. Навсегда.