Винные полосы

Ран величественно восседал в кресле, вальяжно раскинув мускулистые руки по подлокотникам. Кисть его левой руки изящно свисала вниз, а длинные, тонкие пальцы вычерчивали в прохладном воздухе невидимые, гипнотические завитки. Они будто рисовали траектории для ее взгляда, водили его по незримым точкам — тем мишеням, что он мысленно расставил на ее теле. У его ног, на плотном ковре, смирно сидела девушка. Ее поза была показно покорной, лишь изредка она чуть вздрагивала, поправляя врезавшуюся в кожу спины кожаную портупею — одну из последних «забав» старшего Хайтани. Он не считал себя садистом, нет. Его возбуждала сама эстетика подчинения: как узкие ремни, словно вторые ребра, обнимали ее стройный стан, впиваясь в нежную плоть и заведомо оставляя под собой бордовые, горящие полосы. Его сиреневые глаза, обычно казавшиеся ледяными и нежными одновременно, методично исследовали ее, выискивая малейшую оплошность, дрожь нетерпения, взгляд не туда. Тщетно. Она замерла, как изваяние. И это начинало его раздражать. Если эта послушная сучка не шевельнется — игры не будет. А поиграть ему хотелось до боли в скулах. В его правой руке, медленно вращающейся вокруг собственной оси, жил бокал. Он то пустел, то вновь наполнялся темно-рубиновым шотто 1918 года — тем самым вином, о котором в темных закутках Роппонги лишь шептались в пьяных снах. Фужер, тяжелый и хрустальный, описывал в его ладони ленивые круги, подражая движению маленькой, порочной планеты, чьим солнцем было их обоюдное, но такое разное желание. Ран обожал сюрпризы. Обожал видеть, как в ее глазах вспыхивает сначала недоумение, а затем — ослепительное понимание. Каждая их встреча была уникальным спектаклем, и он следил, чтобы декорации и реплики никогда не повторялись. Его сегодняшнее сообщение — «винные полосы сами себя не сотрут» — было многозначительным шифром, ключ к которому лежал только у него. Она же, пойманная в сиреневую ловушку его взгляда, лихорадочно искала в его глубинах ответ, разгадку ребуса. Легкая, едва уловимая ухмылка, тронувшая уголки его губ, лишь сбивала ее с толку, погружая в сладкий, беспомощный ступор. Малышка, в полном неведении, лишь хлопала длинными ресницами, инстинктивно выпрямив плечи и выставив напоказ пышную грудь, на которой еще алели следы вчерашних укусов. И тогда ее взгляд завороженно прилип к его правой руке. Рука плавно поднялась вверх, вознеся почти полный бокал, а затем так же небрежно, с царственной медлительностью, опустилась вниз. Струйка, а затем и поток темно-алой жидкости хлынули на ее аккуратные ключицы. Девушка ахнула, зажмурившись от прохлады. «Ах…» — сорвалось с ее губ, больше похожее на выдох. Вино, сладкое и липкое, побежало по ее коже замысловатыми дорожками. Оно стекало по багровым следам его зубов, огибало упругое бедро, звенящими каплями падало на теплую плоть, оставляя на коже ощутимые холодные следы и едва уловимый виноградный аромат, смешивающийся с ее собственным, уже взволнованным запахом. Бокал вновь наполнился. На этот раз Ран поднес его к себе. Рубиновая влага медленно полилась на его выступающие французские ключицы, задерживаясь в ямочках, а затем покатилась вниз по грудным мышцам. Она огибала рельефы, стекала по черным линиям татуировки на левом боку, будто заново оживляя и раскрашивая заживший рисунок, придавая ему зловещий, мокрый блеск. Девушка замерла, наблюдая, как капли, словно живые, сползают по его торсу. Детским, почти неосознанным жестом она облизала пересохшие губы и закусила нижнюю. Ран видел это. Он читал все ее испорченные, робкие мысли, как открытую книгу, и был готов воплотить их — стоило ей лишь беззвучно попросить. Короткий, почти невесомый кивок, отмеченный лишь шелестом его шелковистых волос, упавших на лоб, стал для нее разрешением. Теперь ее руки, освободившись от тягостной заботы о ремнях, потянулись к нему. Кончики пальцев дрогнули, коснувшись влажной кожи у ключицы, а затем и губы, и язык вступили в игру. Она осторожно, словно боясь расплескать драгоценность, прошлась теплым кончиком языка по каждой прозрачной, блестящей дорожке, сметая следы его нарочитой небрежности. Из-под собственных опущенных ресниц она наблюдала, как его глаза прикрываются от наслаждения, вслушивалась в каждый его сдавленный, блаженный вздох. В ответ ее ласкам по его коже бежали толпы мурашек — реакция на контраст прохладного, терпкого вина и обжигающего тепла ее прикосновений. Он наблюдал за ее сосредоточенной работой, и в горле у него родился низкий, бархатный звук, больше похожий на мурлыканье довольного хищника. Наклонившись чуть ближе, чтобы его дыхание, пахнущее алкоголем и дорогим табаком, обожгло ее ухо, он прошептал слова, прозвучавшие как приказ, как предложение и как насмешка одновременно: — Облился вином. Оближешь?~