Часть 4

В первый раз с его приезда у Кориолана появился шанс осмотреть пентхаус, который он собирался продавать. Да, это было решено. Одного взгляда вчера было достаточно, чтобы понять – он не хочет сюда возвращаться. Он не хочет сохранить этот дом. Это больше не был его дом. Это было место боли. Это было место голода. Это было место смерти. Здесь умерла мама и его нерожденная сестра. Здесь умерла мадам-бабушка. Здесь умерло его детство. Может быть когда-то он был здесь счастлив, но он не помнил этого. Он пытался вспомнить, он отчаянно искал свое счастье в этих комнатах, но не мог. Вспоминал только отдельные отрывки, которые тут же сменялись воспоминаниями о боли. Пение его матери? Его сменяли воспоминания ее предсмертных криков. Сказки, которые она ему читала? Он вспоминал, как книги, из которых она ему их читала, горели в камине, чтобы согреть их в холодную зимнюю ночь. Боль, голод, холод, страх, слезы – вот чем был этот проклятый дом. Если бы Кориолан мог, он сжег бы его, а не продал. В доме царило запустение. Не только разруха, оставшаяся от войны – в стенах зияли трещины, а некоторые окна были забиты досками. Нет, у дома был особенный запах жилища, в котором никто не жил многие годы. Тигрис подключила электричество и воду, когда узнала, что он приедет в отпуск, попыталась привести все в какой-то порядок, но во многих комнатах все до сих пор было покрыто многолетними слоями пыли. Кориолан вошел в музыкальную комнату матери. Рояль, арфа, скрипка – все оставалось на месте, и ему стало почти больно от мысли, что это тоже придется продать. – Ты уверен, что не хочешь забрать это? – Переспросила Тигрис, которая ходила за ним по пятам, но Кориолан покачал головой. Он подошел к роялю и поднял крышку, неуверенно нажал на несколько клавиш, мучительно пытаясь вспомнить, как играть, ведь мама учила его, когда он был совсем маленьким – но он не помнил. Он совершенно все забыл. Тигрис улыбнулась и подошла к нему. Она быстро наиграла какую-то мелодию, но пианино было совсем расстроено, музыка резала уши, окончательно хороня светлые воспоминания об этой комнате. Следом они вошли в кабинет. Здесь пыль была вытерта, но все еще оставался затхлый запах от книжных полок, наполовину заполненных книгами. Он помнил, что мадам-бабушка так и не смогла заставить себя сжечь книги, принадлежавшие ее сыновьям, и Кориолан снова испытал раздражение. Тигрис словно услышала его мысли. – Если бы мадам-бабушка осталась жива… – Ничего хорошего бы не вышло, Тигрис, – оборвал он ее. – Она не смогла бы нас обеспечить, кузина. Мы жили бы впроголодь, продавая все, что могли бы вынести, разве не так? Он много думал об этом. Как бы все было, если бы хотя бы мадам-бабушка осталась в живых, как бы они жили тогда? Он много думал об этом в казарме Схолы, после особенно трудного дня, накрывая себя одеялом с головой – единственный способ остаться наедине с собой. Он пытался представить себе, как бы они жили с Тигрис и мадам-бабушкой, если бы она не умерла он лебединого гриппа, но чем старше он становился, тем лучше он понимал, что тогда их жизнь была бы совсем ужасна. Его семья потеряла все вместе с Тринадцатым. Богатство его семьи сгорело под бомбежками Тринадцатого дистрикта, а вместе с ним сгорело его детство. Но ему не на что было жаловаться. У него не было счастливого детства, но у него была счастливая юность. Как только он привык к Схоле, он стал счастлив там. Родовое гнездо семьи Сноу… В Схоле он обрел новую семью. В армии он обрел новую семью. Сержанты Мердок и Салливан были ему отцом. Они научили его завязывать галстук, бриться, играть в карты. Сержант Мердок выпорол его, когда застукал его с первой в его жизни сигаретой. Сержант Лофтус был ему матерью. Он приносил ему еду и давал лекарства, когда он болел. Он учил его пришивать пуговицу и зашивать дыры в форме. Комендант Логан был ему дедушкой, всегда готовый рассказать историю из старых времен или наставительски поучать. Другие кадеты стали ему братьями. Братьями, с которыми он соперничал, дрался, смеялся, веселился, ссорился, мирился. Он не нуждался в величии семьи Сноу. В Схоле их учили строить собственное величие, не оглядываясь на прошлое, которое для всех них, сирот, было темным и страшным. Самое главное, что Кориолану нравилось в армейской жизни – это ощущение порядка и контроля над своей судьбой. Да, им до поры до времени командовали другие, но зато в его жизни была уверенность в будущем, спокойствие за свое существование, то, чего он наверняка был бы лишен в гражданской жизни. Что бы он делал сейчас, если бы был гражданским? Заканчивал бы академию вместе с Клемми, и сходил бы с ума от неуверенности в своем будущем. Как бы он поступил в университет, не имея состояния семьи Сноу? Пресмыкался бы перед кем-нибудь богатеньким в надежде найти спонсора, словно он сам был трибутом в Голодных Играх, заигрывающим с толпой, в надежде получить кусок хлеба за свое клоунское представление? Был бы теперь одним из менторов, надеясь на подачку от Страбона Плинта, рискуя будущим, получив в трибуты кого-нибудь вроде Воуви, Боббина или даже Люси Грей? Его мысли снова, в очередной раз вернулись к Люси Грей, и его снова захватила волна ярости. Люси Грей не должна была здесь быть! Не только из-за Мейфер Липп (боги свидетели, Липп наслаждалась своими последними деньками, когда он вернется, он найдет повод, чтобы отправить ее на виселицу) – она была Коуви! Она не была из Двенадцатого дистрикта, она не должна была быть здесь! Он планировал свое будущее, тщательно, уверенно планировал. Через три года он бы уже получил повышение и был бы переведен в один из верхних дистриктов. Через десять лет он бы уже получил назначение в Капитолий. Через пятнадцать он бы уже служил в Генеральном Штабе. Через двадцать лет… лет через двадцать он был бы уже военным министром и посматривал бы на кресло президента. Таков был его план, и он был уверен в этом плане, как был уверен в себе. И Люси Грей… Он бы добился, чтобы ее дело пересмотрели. С помощью адвокатов, консультантов и знакомств, он бы добился, чтобы дело Коуви пересмотрели, и им разрешили бы отбыть в Капитолий. И там бы он нашел ее, и тогда они смогли бы быть вместе. Кориолан был уверен, что она была предназначена ему. Он не сомневался в этом. Возможно, она сама этого не понимала, но он уже давно был совершенно точно уверен, что его будущее было связано с ней. Не с какой-то из этих девчонок из академии Клемми, а с ней, потому что только при виде нее у него начинало чаще стучать сердце, его тянуло к ней, как какой-то нитью, все в нем говорило, что она единственная для него, и если не будет нее, то не будет никого. Ему больше никого никогда не хотелось, он хотел ее, и он был твердо намерен получить то, что хочет. Она не была из Дистриктов, ей не место было на Играх, и теперь ей надо было победить, чтобы выжить. Кориолан нервно посмотрел на часы. Клеменсия задерживалась. – Клемми уже давно должна была прийти, – раздраженно сказал он, с отвращением глядя на сэндвичи, поставленные перед ним Тигрис, которая разливала чай. Аппетита совершенно не было. Тигрис улыбнулась, ласково глядя на него. – Не волнуйся, она скоро придет. – Она присела напротив него, внимательно его разглядывая. – Клеменсия Даувкот – очаровательная девушка. Кориолан рассеянно кивнул, поднимая чашку с чаем. Пахло восхитительно. – Я встречала ее несколько раз, она такая приятная, умная, уверенная в себе юная дама, – продолжала Тигрис. – Она мне очень понравилась, и она тебе очень подходит. Кориолан поперхнулся, брызгая чаем на стол перед ним, и Тигрис заливисто рассмеялась, глядя на ошарашенного кузена. – Милый, ты же не думал, что никто не заметит вашу внезапную дружбу? Все только и говорят, что о вас с Клеменсией Даувкот, Фест Крид рассказал своей кузине, а та разнесла по всему Капитолию, теперь только и разговоров о сыне генерала Сноу и дочери семьи Даувкот. И вы так красиво смотритесь вместе, она такая темненькая, а ты такой светленький, – Где ты могла нас видеть вместе? – Растерянно спросил Кориолан, и Тигрис снова рассмеялась. – Ваши фотографии из кафе показывали сегодня по телевизору, Счастливчик Фликерман аж заливался, глядя на вас, расписывая, какая вы чудесная пара, она такая обаятельная и очаровательная юная дама, а ты такой суровый и немногословный солдат… Кориолан раздраженно потер лоб. Этого только не хватало! А если это узнает Люси Грей? И Клемми… Сегодня она странно поглядывала на него, очень странно, несколько раз он ловил на себе ее оценивающие взгляды… Неужели она положила на него глаз? Ему следовало немедленно с ней поговорить и разъяснить ситуацию. Конечно, он не мог рассказывать ей о Люси Грей, это было невозможно, он просто должен прямо и без экивоков объяснить ей, что он испытывает к ней только дружеские чувства, что она для него как сестра, она девчонка, которую он знал, когда они оба едва вышли из пеленок, он просто не мог относиться к ней как к женщине, и она должна была это понять. Должна была, черт возьми! – Где носит ее яйцеголовую задницу! – Рявкнул он, и Тигрис ошеломленно вытаращила глаза. – Прости, Тигрис, прости… Я совсем не слежу за языком… – Мадам-бабушку хватил бы удар, – сказала она, глядя на него круглыми глазами. – Корио, ты… – Прости, прости, – повторял он, вставая и подходя к ней, хватая за руку. – Я обещаю, что буду следить за своими словами… – Не волнуйся, – хихикнула она, – я и не такое слышала в приюте. Если бы ты слышал, как девчонки болтают в общей спальне по ночам, когда воспитательницы не слышат, у тебя обуглились бы уши. Но… Ты так грубо сказал о Клеменсии… – У нас с ней дело, Тигрис, – раздраженно ответил он. – Очень важное дело. Они должны были написать предложение по улучшению Игр, предложение, которое должно было помочь Люси Грей. А она шаталась неизвестно где. Гражданские. Вот что он больше всего ненавидел в гражданских. Их необязательность. Рассеянность. Легкомыслие. Хаос – вот что такое гражданская жизнь. Только военные могли обеспечить порядок. Когда он станет президентом, он сделает так, чтобы везде и всем управляли только военные либо отслужившие военную службу. Никакого легкомысленного досуга, только служба на благо стране. Никаких Голодных Игр, никакого телевидения с обсуждением личной жизни частных лиц, никакого праздного времяпровождения – и ответственность за свои слова и поступки! Выпив чаю, они с Тигрис решили разобрать вещи своих родителей, решая, что они заберут себе, что отправят в приют беднякам, а что выставят на продажу. В отличие от Тигрис, Кориолан не мог позволить себе взять много, как солдат, он должен был быть готов всегда путешествовать налегке, в любой момент готовый собрать вещи в один вещмешок и отправиться, куда его пошлют. Уезжая в Схолу, он забрал с собой пудреницу мамы, компас отца и брошь мадам-бабушки в виде розы. Теперь из всех вещей он выбрал только оранжевый шарф матери и шевроны отца. Еще оставались драгоценности мамы и мадам-бабушки, но они хранились в сейфе в клубе Плюриба, и Кориолан собирался разобрать их потом, выбрав кое-что для себя (и Люси Грей, конечно), а остальное собирался отдать Тигрис. – Ты точно не хочешь ничего из одежды твоего отца? – Переспросила Тигрис, поднимая белую рубашку в тонкую голубую полоску. – Я могла бы перешить кое-что для тебя. Вот этот костюм, например, – она показала на красный костюм. – Гражданское? – Презрительно переспросил Кориолан. Отец, как это было принято у капитолийцев до появления Схолы, закончил университет прежде чем отправиться на военную службу, и Кориолан видел его фотографии в гражданском, и ему казалось, что с них на него смотрит совсем незнакомый ему человек, не герой войны, которого он знал, и о котором вспоминали его старые сослуживцы везде, где он встречал их. Тигрис рассмеялась. – Не надо говорить это с таким ужасом, Корио. Ты будешь смотреться в этом восхитительно. – Я буду чувствовать себя голым, – ответил он, пожимая плечами. С тех пор, как ему исполнилось восемь, Кориолан всегда носил форму, даже в постель он ложился в пижаме, выделенной ему согласно расписанию. Нет, он всегда будет носить форму, и даже в гроб его положат в парадной форме, никак иначе. – Тогда как насчет того, чтобы я перешила твою форму? Ты выглядишь в ней просто потрясающе, но все же, стоит убавить в талии и немного прибрать в плечах, и чуть подшить брюки — вот тут… Кориолан подумал. – Только чтобы не нарушать устав… – Обещаю, – рассмеялась Тигрис. – Я завтра же изучу ваш устав в библиотеке, чтобы не дай боже ничего не нарушить. Разобрав вещи родителей, он двинулся в кабинет, чтобы изучить книги и решить, хочет ли что-нибудь забрать, а Тигрис вышла, собираясь купить что-нибудь для ужина. Он совершенно потерял чувство времени, занятый этим делом, как вдруг дверь в кабинет распахнулась, и вбежала Тигрис, бледная и запыхавшаяся. – Корио! – С ужасом воскликнула она. – Корио, в зоопарке случилось несчастье! У клетки с трибутами случилось несчастье! Люси Грей, тут же подумал он. Что с Люси Грей? У дверей квартиры семьи Даувкот он был ни свет ни заря. Вчера он говорил с ней по телефону, позвонив ей из телефона-автомата на углу, и она была в таком раздрае, что он понял, что ни о каком проекте для Повитухи не было и речи. – Держи, – твердо сказал он, протягивая ей папку, когда мамаша Даувкот наконец-то оставила их одних. – Я писал это всю ночь. – Что это? – Неуверенно спросила Клемми. – О… Ты… Ну конечно, ты не знал Арахну… И ты… Ему с трудом удалось удержаться от ругательства. Ему было плевать на Арахну Крейн. Эта вредная сучка сама была виновата в своей смерти. Прошлым вечером, когда Кориолан приехал в зоопарк, сержант Конрой рассказал ему, как все случилось, и Кориолан был взбешен, узнав, что произошло. Не только потому, что эта сука сдохла, но и потому, что по трибутам стреляли, а если бы попали в Люси Грей? И кроме того, усилили меры контроля по доступу к трибутам, а значит меньше шансов свободно с ней поговорить. Если бы эта сучка осталась жива, Кориолан сам бы ее убил. – Я подумал, что тебе нужно помочь. – Конечно, – горько сказала она. – Мне. Ну да. – Можешь сдать проект Повитухе сегодня, – ответил он. – На самом деле, поезжай прямо сейчас. Клеменсия, пролистав проект, покачала головой. – Корио, – твердо сказала она. – Галл будет моим преподавателем в университете. А Хайботтом и так знает мой почерк. Мне надо это переписать. И кроме того, вот это слово… И эта аббревиатура… И вот это… Что это вообще значит? Этот ваш военный жаргон… Кориолан потер лоб. – Хорошо. Тогда садись и переписывай. – Сейчас? – Да, черт возьми! Так тебе будет легче, отвлечешься от тяжелых мыслей. Займи мозг работой, Клемми, черт побери! Люси Грей нуждается в этом! Клемми снова странно посмотрела на него, и Кориолан вздохнул. Вот оно. Следовало это обсудить. – Клемми… – Неловко начал он. – Ты, наверное, уже слышала, что по городу начали распространяться слухи… – О нас с тобой, – Клеменсия фыркнула. – Люди такие идиоты. – Это точно, – с облегчением ответил он. Старушка Клемми, он знал, что может на нее положиться. – Но, думаю, нам будет лучше, если мы не станем ничего отрицать. – Что? Нет! Мы не можем! Клемми, послушай, я не хочу тебя обижать, но… – Но ты влюблен в Люси Грей Бейрд. Кориолан с ужасом втянул воздух, ошарашенно глядя на нее. – Корио, милый, это не могло бы быть очевиднее, чем если бы ты носил над головой табличку с надписью. Еще в первый вечер у клетки я заметила, что между вами что-то есть – то, как вы смотрели друг на друга, как она смотрела на меня, когда я говорила с тобой… Кориолан, в голове которого крутилась тысяча мыслей, сразу же ухватился за ее слова. – Ты думаешь, что она… Клемми пожала плечами, улыбаясь. – Не знаю, как насчет нее, но ты попал знатно. Честное слово, ты как из этой древней пьесы, где парень страдает у балкона своей возлюбленной. Что там за свет в окне? О там восток, и Люси Грей – солнце, встань солнце ясное и убей луну-завистницу. Кориолан заскрипел зубами, и Клемми хихикнула. – Не волнуйтесь, лейтенант Сноу, я не луна-завистница. У меня на тебя никаких планов. Но для нашего плана будет лучше, если все будут думать, что мы с тобой, хм, проверяем наши отношения. Так всем будет понятно, почему ты везде ходишь со мной, почему мы постоянно встречаемся, и, самое главное, может быть, я смогу провести тебя за кулисы Игр. Будет ведь понятнее, что ты пытаешься помочь своей девушке, и тем самым, никто не заподозрит твое отношение к Люси Грей. – Но Люси Грей… – Не волнуйся и об этом, – лукаво сказала Клеменсия, хлопая Кориолана по щеке. – Вчера во время беседы с трибутами я явно дала ей понять, что в тебе я не заинтересована. Я болею за вас, офицер из Капитолия и девочка из дистриктов. Я ваш самый главный фанат. Кориолан скривился, словно съел лимон, и ему чертовски захотелось придушить Клеменсию.