Love and forgiveness

Ступеньки едва слышно скрипели под её неторопливыми шагами. Сложив руки на груди, чтобы сдержать порыв вновь съездить по его физиономии, Хейли медленно спустилась по лестнице как раз к тому моменту, как Клаус вошёл в дом. Он остановился, заметив её, и усмехнулся. — У тебя такое лицо, будто кто-то умер, Хейли. Хейли едва сдержала рванувшуюся наружу вампирскую сущность. Поджав губы, она лишь издала едва слышное горловое рычание. Клаус усмехнулся ещё шире. — Не советую этого делать. Вчера вечером я вошёл в твоё положение и позволил немного выпустить пар, но больше не рассчитывай на это. Придержи себя в руках. — Не то что? — Хейли иронично искривила губы. — Бросишь меня в одну из своих темниц? Или сразу убьёшь? Впрочем, опыт в том, как разочаровывать близких, у тебя на редкость обширен — разочарование Хоуп в тебе станет лишь малой его толикой. Чёрные вены на мгновение промелькнули под стремительно темнеющими глазами, как сверху донёсся топот маленьких ножек, и Клаус тут же взял внутреннего зверя под контроль. Наградив Хейли последним, не обещающим ничего хорошего взглядом, он улыбнулся сияющей Хоуп, бежавшей к нему едва ли не на сверхскорости. — Папочка! — она прыгнула ему на шею, заставив покачнуться и тихо рассмеяться. — Здравствуй, принцесса. Растрепанные русые волосы пахли детским шампунем с каким-то сладким ягодным вкусом, и Клаус не сдержал облегчённого вздоха, чувствуя крепко обнимающие его за шею тоненькие ручки и слыша стук часто-часто бьющегося сердечка. — Я так сильно скучала по тебе, — уткнувшись носом ему в плечо, глухо пробурчала Хоуп. — И я по тебе, малышка. Больше, чем ты можешь себе представить. — Ты всех победил, да, пап? — Хоуп, все также держась за него обеими руками, словно боясь, что отец уйдёт, если отпустит, взволнованно посмотрела на него. — Мы теперь всегда будем вместе, нам с мамой больше не придётся уезжать на болота? Клаус ласково пригладил ее взлохмаченные волосы и веско произнёс: — Ты больше никогда не будешь вынуждена покинуть свой дом, принцесса. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Тебе нечего бояться. — Я не боюсь, — Хоуп оскорблённо сдвинула брови. — Я просто… скучала. — Знаю, малышка, — Клаус огромным усилием удержал себя на месте от того, чтобы прямо сейчас не наведаться к Неясытям. — Больше это не повторится. Обещаю. Хоуп улыбнулась, но вдруг, что-то вспомнив, нахмурилась. — Но, папочка, не надо делать совсем всё, чтобы защитить меня. — В каком смысле? — Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то другой. — Малышка, прости, но я все ещё не понимаю, — сощурившись, сказал Клаус. — Ну, мы ведь всегда защищаем друг друга, нашу семью, верно? — Верно. — Но мы не должны делать это за счёт других, тех, кто не наша семья. Нельзя ставить себя выше других. Это неправильно. — Я… — он растерянно смотрел на очень уверенно, хотя и не очень понятно озвучившую ему свою позицию Хоуп. — Ты не согласен? — она нахмурилась и скрестила руки на груди, готовясь отстаивать своё мнение. — Но ведь это и правда неправильно. Нельзя отвечать злом на добро. Во всех мультиках, когда главный герой оказывается в опасности и его заставляют выбрать между тем, чтобы спастись самому, но предать своих друзей, или спасти друзей и погибнуть, никто никогда не предаёт друзей. Потому что на предательство способны только злодеи. И в итоге его друзья всегда его спасают и все заканчивается хорошо. И в жизни точно также, разве нет? Если предавать тех, кто нас любит, они отвернутся от нас и не придут на помощь. И тогда злодеи победят. Нельзя этого допустить. Я ведь права? Клаус обескураженно кивнул, решив для себя, что момент, о котором его предупреждала Фрея — когда Хоуп начнёт учить его жизни — наступил несколько раньше, чем он мог даже предполагать. — Ну вот, — Хоуп довольно улыбнулась. — Вот и получается, что, думая над тем, как защитить себя, мы должны учитывать интересы наших близких. Тех, кто хотя кровно с нами не связан, но кто любит нас и сражается за нас. — Малышка, я полностью с тобой согласен, — протянул Клаус и, смутно ощутив, что она говорит не своими фразами, мягко добавил: — А кто же тебя научил этому? — Тётя Бекка, — с гордостью оттого, что ей удалось его убедить, ответила Хоуп. В серых глазах мелькнул оттенок понимания, и он взглянул за её плечо на стоящую у подножия лестницы и напряжённо слушающую их разговор Ребекку. Их взгляды встретились, и Клаус ясно прочитал в глазах сестры готовность к любой его реакции. Вновь посмотрев на Хоуп, он пристально вгляделся в её серо-зелёные, идентичные его, глаза с огоньком озорства в глубине, посмотрел на аккуратный, прямой носик, пухлые щёчки, на которых появлялись ямочки каждый раз, когда она улыбалась, и смежил веки. Быть может, у неё были бы те же глаза. Или ямочки. Или тот же заразительный смех. Клаус даже тряхнул головой, чтобы отогнать эти вызвавшие внутри пустоту мысли. — Я полностью с тобой согласен, принцесса, — хрипло повторил он, вымученно улыбнувшись дочке. — Мы больше не обидим никого из дорогих нам людей, спасая самих себя. Мы будем защищать их также яростно, как и тех, кто связан с нами кровью. — Больше? — зацепилась Хоуп. — То есть мы кого-то обидели? — Не мы. Я, — Клаус вздохнул и поднялся, устав сидеть на корточках. Подхватив Хоуп на руки, он с тенью улыбки произнёс: — Не будем о грустном. Малышка, как ты смотришь на то, чтобы съездить со мной за сладостями? Я не очень в них разбираюсь и подумал, что ты… — Я только надену куртку, папочка! — воскликнула Хоуп, мгновенно спрыгнув у него с рук и побежав обратно в свою комнату. — Я помогу ей одеться, — Хейли, ни на кого больше так и не подняв глаз, поднялась вслед за девочкой. Проводив дочь тёплым взглядом, Клаус посмотрел на настороженно глядевшую на него сестру и мягко сказал: — Спасибо, что хотя бы ты из всех нас догадалась ей объяснить это. Ребекка тут же расслабилась и чуть усмехнулась, ответив: — Ну, до нас это доходило тысячу лет. Я подумала, что если мы хотим для неё лучшей жизни, чем прожили сами, надо прежде всего предостеречь её от наших ошибок. — Тысячу лет… но дошло так и не до всех. — Ты не дал ему шанса оправдаться, — тихо произнесла Ребекка. — Сколько раз ты уже жалел о том, что делал это с нами, но все равно продолжаешь чуть что хвататься за свои кинжалы. — Чуть что? — приподняв брови, переспросил Клаус и резко сказал: — Она не отнимала у него память, Ребекка. У него было пятьсот лет на то, чтобы оправдаться — по-твоему, это мало? — Нет, не мало, — вздохнула она. — Но вспомни себя в эти пятьсот лет. Думаешь, у него был хоть мизерный шанс рассказать тебе все и не угодить в гроб? И это при том, если бы ты поверил ему, ведь все эти пять веков ты совершенно не помнил Кэролайн — ни об одной из её жизней. — Это пустой разговор, — раздражённо ответил Клаус. — После того, как я вспомнил всё и до её пробуждения было достаточно времени, чтобы сказать правду. Но вместо этого, он молчал и ждал, пока я не узнаю все от неё в более чем жёсткой форме. — Ник, я не пытаюсь оправдать его, — мягко сказала Ребекка, сложив руки на груди. — То, что он сделал — ужасно и этому нет прощения. Но… ты ведь знаешь Элайджу. Вспомни, как он оберегал Хейли, когда она была беременна — едва ли не пылинки с неё сдувал. Мы все думали, что причина только в его симпатии к ней, но может тут было что-то ещё? — Вина? — Отчаяние. Клаус сощурился. — Подумай: Кэролайн знает нас едва ли не лучше нас самих, — Ребекка слабо усмехнулась. — Добавь к этому её способность к телепатии и жгучую жажду мести. Позволив ему жить пять столетий с этим грузом вины, лишив его возможности раскаяться перед тобой — своим братом, спасению души которого он посвятил всего себя, она и так заставила его страдать. И страдать сильно. — Ребекка, он… — Я знаю, что он сделал. Можешь не напоминать мне об этом. Как я и сказала: я не пытаюсь его оправдать. Просто… рано или поздно ему предстоит встретиться с ненавистью Кэролайн лицом к лицу. Где Кэролайн — там и вся её семья. Лили — жена Кола, нашего брата, который за свою жизнь видел от них куда больше хорошего, чем от нас. Думаю, не стоит говорить чью сторону он выберет. И при всём этом Элайджа пятьсот лет жил с ненавистью к самому себе, — она вздохнула, на мгновение прикрыв глаза. — Это слишком даже для него, Ник. Не добавляй к этому ещё свою ненависть. — Кэролайн ненавидит меня не за смерть нашей дочери, Ребекка, — после короткого молчания вдруг произнёс Клаус. — За то, что я продал её душу в качестве платы за эти самые кинжалы, — Ребекка в шоке распахнула глаза. Она знала о его договоре с Вуду, но не знала за что он заплатил эту ужасную цену… — Вчера Кэролайн сказала мне одну фразу. Что, если бы не Элайджа и Генри, у неё были бы годы на то, чтобы решить вопрос с моим договором. Годы, в течение которых наша дочь бы жила и росла. Так скажи мне, что я могу испытывать к брату, который своими действиями не только обрёк моего ребёнка на смерть, но и привёл мой договор в действие? — Ты не можешь свалить на него всё, — поджала губы Ребекка, чувствуя, как задрожали руки. — Договор с Вуду только твоя ответственность и ничья больше. — О, я это понимаю. Как бы мне не хотелось, я действительно не могу свалить всю вину на Элайджу, я не могу избавиться от снедающего меня отвращения к самому себе, и именно поэтому и ты, и Хейли должны быть счастливы тому, что он лежит в гробу с кинжалом в груди, а не… Он резко прервал самого себя, и несказанное «а не с белым дубом» повисло между ними в воздухе незримой тяжестью. Ребекка зло сощурилась, но спросить про наличие у него ещё одного кола из этого треклятого дерева не решилась. — Итак, — после непродолжительного молчания холодно начала она. — Подводя итог, вот что мы имеем: около сотни фанатиков-вампиров и ведьм под предводительством прислужника Пустой — сущности, жаждущей вернуться в наш мир и разрушить его; Верховная ведьма — ведьма, силе которой не может противостоять никто из нас, которая вот-вот начнёт окружать себя самыми могущественными ведьмами Нового Орлеана, а вполне возможно, что и созовёт с разных уголков планеты потомков своих учениц, и её братья — Первородные оборотни, которые по щелчку пальцев могут призвать к себе всю стаю Полумесяца, являющуюся первой линией обороны нашей семьи. И сама наша семья, внутри которой происходит раскол, которого мы не знали уже тысячу лет с момента смерти родителей. Не на великоватый ли кусок мы замахнулись в этот раз? — Ну, во-первых, выбор у нас не то что бы огромен, сестрёнка, — усмехнулся Клаус. — А во-вторых, враг моего врага — мой друг. Не нужно сгущать краски: ни тебя, ни Кола Кэролайн не тронет. А до того момента, как Генри постигнет полагающаяся ему долгая и мучительная смерть, она не станет распылять своё внимание на нас. — Ты надеешься, что так будет, или точно уверен? Клаус ответил не сразу, какое-то время прислушиваясь к весёлой болтовне Хоуп, доносившейся до его чуткого слуха со второго этажа. — И то, и другое. Ребекка сощурилась, ощутив отголосок так хорошо знакомой ей задумчивости в его голосе, и медленно произнесла: — У тебя уже есть план, не так ли? Ты собираешь вернуть её к тому времени, как Неясыти будут повержены. Клаус посмотрел на неё с намёком на удивление и вдруг жёстко усмехнулся. — Вернуть? Ребекка, ты уже виделась с Кэролайн после того, как она проснулась? — Нет. — Тогда понятно. Он замолчал, явно посчитав дальнейшее продолжение разговора бессмысленным, и Ребекка раздраженно вздохнула. Ну почему нельзя хоть раз нормально все объяснить? — Я готова, папочка! Переодетая в джинсы, тёплую кофту и ботинки Хоуп спрыгнула со ступенек и, сияя похлеще рождественской ёлки, поглядела на улыбнувшегося отца. — Чудесно. Похоже, количество необходимого на сборы времени у женщин нашей семьи передаётся по наследству, — он выразительно посмотрел на Ребекку. Та только фыркнула в ответ. — Ох, папочка, ну как же ты не понимаешь? — поистине трагично вздохнула Хоуп, покачав головой, отчего розовый бубон на ее шапке весело закачался из стороны в сторону. — Наряжаясь, женщина создаёт себе настроение. Её ни в коем случае нельзя торопить. А мужчина должен ждать её столько, сколько понадобится. Клаус изумлённо посмотрел на с достоинством задравшую кверху нос Хоуп, а та, как ни в чем не бывало, поправила заново заплетенные матерью косички и с крайне важным видом направилась к дверям. Переведя взгляд на сестру, он в немом вопросе поднял брови. Ребекка, посмеиваясь, беззлобно уколола его: — Понял? Пора бы уже знать такие истины, братец. Клаус потёр переносицу и, усмехнувшись, пробормотал: — И то верно. До вечера, Ребекка. — До вечера. — Да, Ребекка, — уже взяв дочь на руки, он вдруг обернулся. — А на чьей стороне будешь ты? Просто из любопытства. Первородная усмехнулась и изящно изогнула бровь. — Я — Швейцария, братец. Красивая, богатая страна, которую никто из вас не втянет в междоусобицы. Клаус дёрнул уголком губ и едва заметно кивнул, приняв такой ответ. Перехватив Хоуп поудобнее, он подошёл с ней к машине и, пристегнув в детском кресле на заднем сиденье, сел за руль. Наблюдая за ними из окна детской, Хейли задумчиво проследила за тем, как автомобиль неторопливо выруливает на автостраду, встраиваясь в поток машин, и резко задернула штору, как только он скрылся вдалеке. Риск того, что она может потерять свою стаю давил незримой тяжестью, сковывая в спазме горло и затрудняя дыхание, но одна мысль о том, чтобы навсегда потерять Элайджу, была подобна маленькой смерти. И она решительно собиралась не допустить даже вероятность того, что это станет реальностью. На какие бы жертвы ради этого не пришлось пойти. Она быть Швейцарией не собиралась.

***

Часы тикали чересчур громко. Если бы не прямой, направленный на него взгляд Лили, он бы немедля выбросил их в окно, но вместо этого продолжал неподвижно стоять на месте в нескольких шагах от жены. Он не видел её две недели — весь срок её плена у Неясытей, но не мог отделаться от ощущения, что она стала ещё прекраснее. Рыжие волосы приобрели более тёмный, огненный оттенок, будто в напоминание о единственной, пока что не подчинившейся ей стихии. Скулы чуть заострились, видимо, из-за нерегулярного питания, и взгляд Кола неуловимо потемнел от этой мысли. — Они… они не обижали тебя? Брови Лили взметнулись на середину лба, но она тут же опустила лицо и, усмехнувшись, потёрла лоб рукой. — Нет, Кол. Помимо того, что я была важным козырем, Артур не позволил бы им меня тронуть. — Кэролайн тоже была важным козырем, но это не помешало Авроре пытать её несколько дней. — Аврора безумна, — ровно ответила Лили, рассеяно глядя куда-то в сторону, будто думая совсем о другом. — Сейчас её и близко не подпускают к управлению Неясытями. Или пленникам. — Понятно. Могла бы позвонить и сказать, что ты в порядке, когда оказалась дома, — будничным тоном сказал Кол. — Я ещё не была дома. Видишь это? — она подняла левую руку, и его лицо чуть смягчилось при виде поблёскивающего золотого кольца на безымянном пальце. — Оно на месте. А значит, твой дом — все ещё мой дом. Я была сначала у Сириуса, а потом у Артура. И, честно говоря, совсем не была уверена, что вообще захочу с тобой говорить, поэтому и не позвонила. — Что заставило тебя передумать? — хрипловато спросил Кол, глядя на неё исподлобья. — Ты удивишься, — задумчиво произнесла Лили и вдруг усмехнулась. — Знаешь, я никогда не верила в то, что со мной произойдёт нечто подобное. Наверное, когда постоянно видишь вокруг смерть, боль, разрушение, то с отчаянием умирающего хватаешься за дорогих людей, за воспоминания, в попытке напомнить себе, что на свете есть что-то, за что стоит бороться. Что стоит любых страданий и даже смерти, — она подняла на него абсолютно осмысленный взгляд. Ни упрёка, ни обвинения, ни боли — она просто смотрела на него без всякого выражения. Кола хватило на десять секунд прежде, чем он малодушно опустил глаза, и в этот момент Лили ровным голосом продолжила: — Моя прошлая жизнь не была лёгкой. После войны между родословными оборотней вспыхивали эпидемия за эпидемией. Чума, оспа, холера, тиф, туберкулёз… Я думала это не кончится никогда. Я использовала свои силы настолько, насколько это было возможно, чтобы не вызывать слишком больших подозрений, но им не было конца. Люди приходили, приходили, приходили. Те, кого я не успевала исцелить, бывало, умирали прямо на моем пороге. И в такие моменты мне казалось, что все напрасно. Что мои усилия — капля в бесконечном океане смерти, волна которого неизбежно поглотит нас всех. — Она поглотит, — тихо сказал Кол. — Обязательно. Смерть неизбежна также, как и жизнь. Её можно бояться, с ней можно бороться, порой, ее можно обратить, но избежать её нельзя. Ни одно бессмертие не бывает абсолютным — это лишь отсрочка конца, только и всего. — Ты сейчас назвал дело всей моей жизни бесполезным? — приподняв брови, спросила Лили. — Я сейчас сказал, что дело всей твоей жизни — единственное, что может придать жизни, как таковой, смысл, — покачал головой Кол, мрачно усмехнувшись, но посмотрев абсолютно серьезно. — Мы все рождаемся, живём и умираем. Кто-то по несколько раз, но суть та же. И единственное, что придаёт этому процессу смысл, это борьба. — Со смертью? — сощурившись и расслабленно облокотившись о спинку дивана, спросила Лили. — Нет. С самим собой. Со своими страхами. Слабостями. Эгоизмом. Думаю, результатом этой борьбы становится отсутствие страха перед смертью. Перед неизвестностью. В нужный час ты встречаешь её, как… друга. Потому что прожил жизнь так, что не страшишься ни забвения, ни… ада. Ты готов идти дальше. Если, конечно, достиг достаточного уровня духовного развития. — Если честно, мне безумно странно слышать от тебя что-то подобное, — призналась Лили с появившимся в глазах оттенком оживлённости. — Ты ведь никогда не жил по этим законам. Законам, которые, оказывается, признаёшь. — Я вообще не признавал никаких законов, — передернул плечами Кол, раздраженно отведя взгляд в сторону. — А когда признавал, то не следовал им, потому что тогда ведь пришлось бы столкнуться лицом к лицу с тем фактом, что вся моя довольно долгая по человеческим меркам жизнь была пуста, никчёмна и бесполезна. — Как же ты тогда пришёл к таким выводам? Кол взглянул на неё со странной смесью горечи и нежности. — Много лет назад я спросил свою жену, которая является самым бескорыстным, храбрым и светлым человеком, что я когда-либо знал, не боится ли она умереть, однажды в прошлом уже пройдя через этот опыт. Это был ясный солнечный день. Ты читала мне вслух, лёжа на диване в гостиной нашего тихого, светлого и такого уютного дома, а я не мог перестать смотреть на то, как танцевали солнечные лучи в твои волосах; как ты морщила нос и прикусывала нижнюю губу, когда доходила до смущавших тебя действий главных героев, и твоих лёгких, скользящих по строчкам прикосновений к страницам книги. А ещё думать о том, что однажды мне придётся всего этого лишиться. Когда я задал тебе этот вопрос, ты только ласково улыбнулась мне и просто ответила «нет». А я боялся. И это натолкнуло меня на мысль о том, что быть может наш образ жизни влияет на наше сознание больше, чем мы сами себе это представляем. — Но ты спросил меня о моей смерти, — после непродолжительного молчания, с нотками растерянности произнесла Лили. — Спроси ты меня, боюсь ли я однажды потерять тебя навсегда и ответ был бы тем же, что и твой. — Я панически боюсь смерти, милая, — усмехнулся Кол, возведя взгляд к потолку. — Своей собственной. И регулярные закалывания руками моего дорогого брата не помогли в борьбе с этим страхом. Но единственная вещь на свете, которая пугает меня в разы больше, из-за которой все мое существо сворачивается в тугой узел от одной только мысли — это твоя смерть. Страх того, что однажды ты умрешь окончательно. Что я потеряю тебя навсегда. Это… — он закрыл глаза и содрогнулся, не найдя в себе ни сил, ни желания продолжить. — В те моменты, — тихо продолжила она. — В моменты, когда я думала, что все напрасно, я вспоминала тебя. Вспоминала, что где-то там в темном гробу без капли крови лежит человек, которого я люблю всем сердцем, преданный родным братом. Вспоминала свою семью, то время, когда мы ещё не были разделены, не обладали ни силой, ни властью. И приходило осознание того, что у этих людей, которые нескончаемым потоком приходят ко мне в поисках помощи, есть точно такие же семьи. Есть любимые люди. И они хотят вернуться к ним, хотят жить. И я продолжала. Продолжала исцелять, пока на это были силы. Потому что в глубине души хотела, чтобы если меня не будет рядом, кто-то точно также помог моей сестре. Или братьям. Или тебе. А в итоге, — она покачала головой, горько усмехнувшись. — Я посвящала всю себя другим, в то время как мои родные нуждались во мне, как никогда прежде. Ты нуждался. Кол вскинул на неё недоуменный взгляд, но Лили не смотрела на него, задумчиво проворачивая обручальное кольцо на пальце. — Ты спросил что заставило меня изменить мнение, — отстранённо продолжила она. — Один очень любопытный, хотя и неожиданный разговор, повергший меня в абсолютную растерянность. По большей части из-за того, что после него я не знала что чувствовать. — Теперь знаешь? — Пришла, чтобы понять это. — И с кем же ты говорила? — помолчав, ровно спросил он. — Это твой последний шанс ответить мне, Кол, — проигнорировав его вопрос, спокойно, просто констатируя факт, сказала Лили. Малахитовые глаза приобрели стальной блеск. — Кто, помимо тебя и Фрейдис, разумеется, знает полностью эту историю? Полностью, а не… самую пикантную её часть. Кол шумно вздохнул, на миг прикрыв глаза, и кратко ответил: — Кэролайн. И Кэтрин. Больше никто. — Кэтрин? Кэролайн рассказала ей? — спросила Лили, удивлённо распахнув глаза. — Нет. Фрейдис. — Ясно, — она устало вздохнула. — Больше никто? — Никто. Кэролайн была единственной, кому я все рассказал. Кэтрин была единственной, с кем поделилась Фрейдис. — Почему ты в этом уверен? — Это… не то, о чём хочется рассказывать. Для нас обоих. Лили внимательно смотрела на него несколько секунд и вдруг ответила: — Не совсем. Фрейдис говорила об этом с ещё одним человеком. Со мной. Кол побелел, как полотно, и в ту же секунду огоньки безумия в его глазах вспыхнули адским пламенем. — Она… Как она посмела… Я… — он задыхался, не в силах справиться с захлестнувшей его яростью, но Лили оставалась на удивление хладнокровной. — Прежде чем ты будешь угрожать ей, позволь напомнить тебе, что именно после этого разговора я решила увидеться с тобой. И обсудить возможность нашего совместного будущего. Смысл ее слов доходил до Кола около минуты. — Ты не возненавидела меня? — Нет, Кол. Все как раз наоборот. Я перестала тебя ненавидеть. — Я… — он растерянно усмехнулся, тряхнул головой и переспросил: — Что? Лили вздохнула, пропустила нижнюю губу между зубами и тихо произнесла: — Подойди. Кол медленно приблизился к ней, смотря на неё с такой настороженностью, будто опасаясь, что она либо кинется на него в попытке расцарапать глаза, либо впадёт в истерику. Но вот, последний разделявший их метр был пройден, и он опустился перед ней на колени, машинально потянулся, чтобы обнять её ноги, но остановился, не решившись коснуться её. Понимая, что пришло время вынесения ему приговора — прощение или пойти к Нику за белым дубом и воткнуть его себе в сердце — он все же взял её нервно сцепленные в замок ледяные руки в свои и прислонил к губам. — Прости меня. Лили ощутила навернувшиеся на глаза слезы и запрокинула голову, стараясь их сдержать. На мгновение прикрыв глаза, она вновь посмотрела на с закрытыми глазами прижимавшего сейчас её руки к щеке мужа и мягко высвободила их, чтобы ласково скользнуть ладонями по чуть отросшей щетине. Вскинутый полный смеси надежды и отчаяния взгляд Кола все же заставил слёзы покатиться из её глаз, и Лили внушительно произнесла: — Я больше никогда тебя не оставлю. И никому не позволю отнять тебя у меня. Любому, кто попытается это сделать, кем бы он ни был — я устрою ад на земле. Ты больше никогда не будешь один, Кол Майклсон, больше никогда не будешь лишён семьи и больше никогда не попадёшь в тот гроб. Я клянусь тебе. Кол смотрел на неё так, словно впервые видел. Постепенно неверие в его взгляде стало сменяться таким обожанием, что Лили, не сдержавшись, улыбнулась. И в этот момент он отчётливо ощутил, как жизнь стремительно наполняется красками. — Я люблю тебя, — выдохнул он, чувствуя, что ещё немного и его разорвёт изнутри. — Ты даже представить себе не можешь как сильно я люблю тебя. Я умру за тебя, Лили, ты знаешь это? Умру за тебя, и убью за тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива и в безопасности. И я клянусь тебе, что больше никогда не предам тебя. Тебя, твоё доверие и твою любовь — потому что это самое дорогое, чем я когда-либо обладал и буду обладать. Я… — он задохнулся от обилия эмоций, и тут Лили, печально улыбавшаяся до этого сквозь слезы, наклонилась и поцеловала его. Кол, порядком обалдевший от счастья и проявленной к нему милости, ответил ей с небывалой горячностью, попутно обняв и прижав к себе с такой силой, что ей стало трудно дышать, но Лили только обвила руками его шею, испытывая ничуть не меньшие радость и горечь, вкус которых имел этот поцелуй. — Я люблю тебя, Кол Майклсон, — тихо шепнула она в секунду вдоха, и тут Кол отчётливо понял, что чувствуют люди, когда говорят, что вот-вот умрут от счастья.

***

Казалось, Хоуп приклеилась к прилавку навечно — именно с таким выражением лица она глядела на разнообразные торты, пирожные и конфеты по ту сторону прозрачного стекла. Наблюдая за ней с тёплой улыбкой, Клаус уже собрался сказать с понимающей усмешкой наблюдавшему за девочкой пекарю, чтобы он посчитал всё, на что она только укажет, но тут по помещению прошёлся особенно холодный сквозняк и он прервал себя на полуслове. Возвещавший о появлении нового посетителя колокольчик звонко зазвенел и, когда входная дверь захлопнулась, Клаус медленно обернулся к ней, мгновенно сделав шаг в сторону, закрывая Хоуп собой. С грацией хищной кошки и брезгливым презрением на лице одетая в облегающие джинсы и красную кожаную куртку Мари Лаво медленно приближалась к нему, прожигая своими ледяными карими глазами. — Ты выбрала плохое время и место, — резко сказал ей Клаус, но, ощутив в своей руке детскую ладошку, на мгновение опустил взгляд на настороженно выглядывающую из-за него Хоуп и тут же предостерегающе посмотрел на ведьму. Мари Лаво обратила на его слова не больше внимания, чем на все ещё покачивающийся над дверью колокольчик. Она неотрывно смотрела в глаза хмуро глядевшей на неё исподлобья Хоуп, которая, стоило ей остановиться в паре метров от гибрида, шагнула за спину отца, ощутив окружавшее Королеву Вуду нечто — холодное и неприятное — и лишь одним глазом продолжала наблюдать за ней. Мари Лаво усмехнулась и подняла взгляд на Клауса. — Есть разговор. — Не сейчас. Уйди. — Какая милая девочка, — ледяным голосом произнесла она, вновь скользнув взглядом к Хоуп. — Знаешь, одна наша общая знакомая не так давно проговорилась мне, что та, другая девочка, была очень похожа на неё. Только волосы были светлее. Клаус побелел так, что стал одного цвета с кружевными салфетками на столах. Чувствуя, как не успевшая окончательно притихнуть боль с новой силой сдавила рёбра, он с силой сжал челюсти, пытаясь вернуть себе контроль над дыханием. — Уйди, Мари Лаво, — тихо произнёс он, с вырывающимся вместе с рваными выдохами рычанием. Детская ладошка в его руке была единственным, что останавливало его от того, чтобы не вышвырнуть ведьму на улицу. — Уйди, пока я не убил тебя. — Тебе никогда не приходило в голову, почему её тогдашний муж не избавился от вашего ребёнка в самом начале её беременности? — ровно продолжила Мари Лаво, вряд ли сознавая что делают с ним ее слова. — Хоуп, милая, ты не хотела бы посмотреть, как мы печём пирожные? — быстро спросил девочку настороженно наблюдавший за разворачивающейся перед ним сценой молодой повар. — Иди, принцесса, — не отрывая взгляда от Мари Лаво, разрешил ей Клаус. — Папе надо решить несколько дел. Хоуп нерешительно перевела взгляд с отца на усмехнувшуюся и сложившую руки на груди ведьму и неуверенно вложила ручку в ладонь ободряюще улыбающегося ей пекаря, уже не первый год знавшего их семью и в частности саму Хоуп. — Ты не думал, почему этот ублюдок, — плавно шагнув к нему, продолжила Мари, когда Хоуп, напоследок обернувшись, скрылась на кухне вместе с кондитером, — ненавидящий вас обоих больше, чем кого-либо, не побрезговал на глазах у кучи оборотней взять в жены её, беременную от тебя — того, кого они всем скопом считали ошибкой природы и заодно боялись? Алая пелена перед глазами опустошила голову, оставив лишь ярость. Не сознавая что делает, Клаус на сверхскорости снёс ведьму, схватив за шею, и впечатал в стену. Отчётливо ощущая дрожь в своей сжимающей тёмную шею руке, Клаус практически вплотную приблизил своё лицо к её, сморщившемуся от боли, и тихим, полным смертельной угрозы голосом выдохнул: — Я же сказал: ты не вовремя. — Они следят за мной, — через силу вдруг выдавила Мари Лаво. Клаус чуть ослабил хватку. — С того самого дня, когда Давина вернула его к жизни. Ты должен передать Кэролайн, что она ошиблась, — ее глаза лихорадочно сверкнули, а полные губы искривились. — Передай ей, что времени куда меньше, чем мы думали. Ей не успеть, если она не найдёт решения. Она больше не может приходить ко мне, иначе они узнают о том, кого вы спрятали в моем подвале. Найдите ведьму с даром предвидения, следующее её пророчество будет о ней. — Ты собираешься исчезнуть, — догадался Клаус, отстранившись и все также холодно смотря на явно специально выводившую его из себя ведьму. — Без следа. Это последний раз, когда я помогаю вам в этой войне. Иначе меня ждёт смерть. — И почему же? — отстранённо отметив, что она не воспользовалась своими силами, чтобы защититься, спросил Клаус. — Почему он сразу не избавился от нашего с ней ребёнка? — Потому же, почему теперь ему нужна твоя дочь, — Мари опасливо посмотрела в его вновь загоревшиеся жёлтым глаза и потёрла пострадавшую шею. — Обе девочки выдающиеся, обладающие невероятной силой — как магической, так и физической, благодаря гену оборотня. Но что гораздо важнее — в детском возрасте сознание ещё не окрепло, оно поддаётся влиянию и переделу. — Для чего она им нужна, Мари Лаво? — прорычал Клаус, чувствуя опутавшие его внутри липкие щупальца страха. — Джастис Майклсон должна была стать сосудом, в который поместили бы сущность Пустой, — с нотками сожаления при виде в ужасе отшатнувшегося от неё гибрида ответила мулатка. — Теперь её место заняла Хоуп Майклсон. Они поместят в её тело Пустую, убив все остальное. Её сознание, её душу, её разум. — Нет, — Клаус тяжело дышал, чувствуя, как все плывёт перед глазами, и яростно прорычал: — Они не получат моего ребёнка. — На это очень много кто надеется, — неожиданно устало вздохнула Мари Лаво. — Кто-то даже вернулся из мертвых специально для того, чтобы предупредить вас. Клаус несколько секунд просто смотрел на неё, но вот закрыл глаза и мертвым голосом произнёс: — Нежана. — Духи редко действуют теми путями, которых мы от них ждём, — сухо сказала ведьма. — Откуда ты все это узнала? Раньше дар провидения у тебя замечен не был. — Это не важно, — хмуро качнула головой Мари. — Я предупредила вас, и теперь могу выйти из игры. Не ищите меня. Никто из вас. Когда придёт время, я сама найду кого будет нужно. Клаус молча наблюдал за тем, как она идёт к двери и в этот момент краем глаза заметил наблюдавшего за ними из-за угла здания молодого парня, который, стоило ему прямо посмотреть на него, тут же скрылся. Страх за жизни дочери взыграл с новой силой, и он быстро переместился на кухню заведения. — Папа! — тут же воскликнула Хоуп, стоило ему появиться, и мгновенно забыла про маленький кружок теста, которое её как раз учили правильно раскатывать. Крепко прижав её к себе, Клаус на мгновение прикрыл глаза и поцеловал её в русую макушку. Никто её не получит. Никто даже пальцем не посмеет тронуть. А если кто и осмелится, ад, куда он их отправит после всего того, что с ними сделает, покажется парком развлечений. Он позаботится об этом. — Папочка, кто была эта тётя? — Ты больше никогда её не увидишь, малышка, — размеренно ответил Клаус, посадив её себе на руки, и продумывая, каким образом можно усилить безопасность Бойни. — Она уже уехала. Очень далеко. И вернётся очень-очень не скоро. Хоуп явно почувствовала изменения его настроения, так что молча обвила его шею руками и положила голову на плечо. — Ленни, положи нам с собой всю выпечку, что у тебя есть, — обратился к вытиравшему руки пекарю Клаус. — Нам нужно ехать домой. — Конечно, мистер Майклсон, — уже привыкнув к в основном необычным заказам постоянного клиента, кивнул тот и начал приготовления. — Мы уже едем домой? — тем временем грустно спросила Хоуп. — Да, принцесса, — коротко поцеловав её в лобик, ответил Клаус. — Мы обязательно погуляем с тобой, но в другой раз, хорошо? Сейчас мне нужно срочно поговорить с твоей тётей Фреей. — Хорошо, — вздохнула Хоуп, впрочем повеселев при виде поистине огромного и продолжавшего расти пакета сладостей. Раздавшийся телефонный звонок невольно вывел его из мрачных размышлений и, увидев имя своего помощника на экране, Клаус все же принял звонок. — Я надеюсь это что-то действительно важное, требующее моего немедленного вмешательства, — отрывисто сказал он вместо приветствия. — Взрыв в одном из баров в квартале, — напряжённо отрапортовал Джон. — Взрывчатка с вербеной. Погибло с десяток наших вампиров и около двадцати людей. Клаус с такой силой сжал телефон, что тот заскрипел в кулаке. — Подсчитай точное количество потерь, — стальным голосом приказал он. — Найди выживших свидетелей, если таковые есть, и приведи ко мне. Через час в Бойне. Сбросив вызов не дожидаясь ответа, Клаус хмуро посмотрел куда-то в сторону, сжимая челюсти с такой силой, что ходили желваки. И тут внезапно он ощутил острое, до ноющей тоски жгучее желание увидеть Кэролайн. Просто увидеть её; перестать беспокоиться о том, что ей в очередной раз навредили из-за него, что она цела и в порядке, пусть и ненавидящая его. А пока, Хоуп не имела ни малейшего понятия, что только она, внимательно рассматривавшая сейчас его ожерелья, попутно изучая их наощупь своими маленькими пальчиками, останавливала его от того, чтобы открыто нарушить объявленное перемирие и ввергнуть город в кровь и войну.